Индийский ноктюрн

– Мадурай – далеко отсюда. Почему Мадурай?

– Чтобы оттуда вылететь в Коломбо.

– Но из Мадраса тоже есть прямой рейс на Коломбо, – возразил я.

– Я не собиралась на нем лететь, – ответила она, – у меня были на то свои резоны, вам нетрудно будет их опровергнуть. – Она сделала усталый жест. – В любом случае самолет уже улетел.

Она посмотрела на меня с вопросительным видом, и я сказал: «Все лежит там, где вы оставили, в нижнем ящике справа».

Письменный стол находился за ее спиной, он был из бамбука, углы отделаны латунью, на стене перед ним висело широкое зеркало, в котором отражались ее обнаженные плечи. Она открыла ящик и взяла пакет, перетянутый резинкой.

– Глупее не придумаешь – человек делает что-то в этом роде, а потом все забывает в ящике письменного стола. Я неделю хранила его в сейфе отеля, а потом на время положила сюда, чтобы собрать вещи.

Она взглянула на меня, словно ожидая моего согласия.

– И впрямь невероятная глупость, – сказал я, – уже одна перевозка этих денег – крупная афера, а вы позволяете себе такую небрежность.

– Наверно, из-за того, что слишком нервничала, – сказала она.

– Или из-за того, что слишком сильным было желание отомстить, – добавил я. – Ваше письмо – удар под дых, жесточайшая месть, и он ничего не сумеет поделать, если вы успеете вовремя. Вопрос лишь во времени.

Она посмотрела на меня в зеркало, и глаза ее вспыхнули. Она повернулась резко, ее била дрожь, шея вытянулась.

– Вы прочитали даже письмо? – воскликнула она в гневе.

– И даже частично его переписал, – сказал я.

Она посмотрела на меня опешив или, возможно, со страхом.

– Переписали? – пробормотала она. – Для чего?

– Только заключительную его часть, – сказал я, – сожалею, но это было сильнее меня. Впрочем, я даже не знаю, кому оно адресовано, я только понял, что мужчине, заставившему вас немало страдать.

– Он слишком богат, – сказала она, – считает, что может купить все и даже людей. – Она сделала нервный жест, и я понял, что речь шла о ней.

– Послушайте, мне кажется, я примерно понял, как обстояли дела. Вас не существовало в течение долгих лет, вы были лишь подставным именем, пока не решились однажды наделить его плотью. И этой плотью являетесь вы. Но я знаю только ваше имя, которым вы подписались, весьма обычное имя, и большего знать не желаю.

– Да, – сказала она, – на свете полно Маргарит.

Она отошла от письменного стола и присела на стул у туалетного столика, уперлась локтями в колени и закрыла руками лицо.

– Что вы будете делать? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она, – мне очень страшно. Завтра я должна быть в банке в Коломбо, иначе все эти деньги превратятся в прах.

– Послушайте, – сказал я, – на улице глубокая ночь, вы не можете сейчас отправиться в Мадурай, в любом случае вы не успеете доехать до отправления самолета. Завтра утром есть самолет отсюда, если приехать вовремя, место для вас найдется, а из этой гостиницы вы выписались.

Она посмотрела на меня, словно ничего не поняла. Смотрела на меня долго и пристально изучала.

– Что касается меня, то вы действительно выехали, – сказал я, – но в этом номере имеются две удобные кровати.

Кажется, она расслабилась. Закинула ногу на ногу и попробовала улыбнуться.

– Для чего вы это делаете? – спросила она.

– Не знаю, – сказал я. – Может, из симпатии к беглецам. И потом, я у вас тоже кое-что стащил.

– Я оставила свой чемодан у портье, – сказала она.

– Возможно, разумнее сейчас его не трогать, заберете завтра утром. Могу одолжить вам свою пижаму, мы почти одного размера.

Она засмеялась.

– Остается лишь проблема с краном.

Я тоже засмеялся.

– Ну, эта проблема – моя.

VI

– Le corps humain pourrait bien n’être qu’une apparence, – сказал он. – Il cache notre réalité, il s’épaissit sur notre lumière ou sur notre ombre[1].

Он поднял руку и провел по воздуху. Он был в свободной белой рубахе, рукав задрался, обнажив худое запястье.

– Но это говорит не теософия. Виктор Гюго, Les travailleurs de la mer[2]. – Улыбнулся и налил мне воды. Поднял свой стакан, словно хотел произнести тост.

«Тост за что?» – подумал я. Потом тоже поднял стакан и сказал: «За свет и за тень».

Он вновь улыбнулся.

– Прошу меня извинить за этот скромный ужин, – сказал он, – но это была единственная возможность побеседовать с вами после короткой встречи в полдень, когда вы к нам заходили. Весьма сожалею, что запланированные на сегодня дела не позволили мне устроить вам более достойный прием.

– Для меня это большая честь, – сказал я, – вы очень добры, я бы и надеяться не посмел на такое.

– Мы редко принимаем иностранных посетителей в стенах общества, – продолжал он слегка извиняющимся тоном, – но думаю, я правильно понял, что вы не просто любопытствующее лицо.

Я понял, что мое загадочное письмо, мои телефонные звонки, мой дневной визит, когда я успел только сказать, что я разыскиваю «пропавшего человека», не могли продолжаться в стиле завуалированной тревоги. Необходимо было объясниться ясно, без околичностей. Хотя по большому счету что я должен был спросить? Я имел лишь устаревшее сведение, гипотетический след: возможное продвижение к Ксавье.

– Я разыскиваю одного человека, – сказал я, – его имя Ксавье Джаната-Пинто, он исчез почти год назад, последние письма от него приходили из Бомбея, но у меня есть основания думать, что он поддерживал связь с Теософским обществом, собственно, это и есть причина, по которой я оказался здесь.

– Не сочтите нескромным вопрос: что заставляет вас так думать? – спросил меня хозяин дома.

Вошел официант с подносом, и мы обслужили себя скромными порциями: я из воспитанности, он – по привычке.

Я сказал: «Хотелось бы знать, был ли он членом Теософского общества?»

Хозяин дома пристально на меня посмотрел.

– Нет, не был, – ответил он тихо.

– Но состоял с вами в переписке, – сказал я.

– Возможно, – ответил он, – но в данном случает речь идет о частной и недоступной переписке.

Мы приступили к овощным котлетам с абсолютно пресным рисом. Официант стоял в сторонке, держа поднос. По знаку моего сотрапезника он незаметно исчез.

– У нас есть архив, но им могут пользоваться только члены общества. Однако и он не включает в себя частную переписку, – уточнил мой собеседник.

– Вы знаете Индию? – спросил он немного спустя.

– Нет, – ответил я, – я здесь впервые, еще не совсем уяснил, где нахожусь.

– Я не имею в виду географию, я говорил о культуре, – уточнил он. – Какие книги вы прочли?

– Очень немного, – ответил я, – вот сейчас читаю путеводитель «О том, как выжить в Индии», мне кажется, он весьма полезен.

– Весьма занимательно, – сказал он ледяным голосом, – и ничего другого?

– Ну, как вам сказать, кое-что читал, – ответил я, – но уже не помню. Я вам откровенно скажу, что прибыл совершенно неподготовленный. Единственное, что я сносно помню, это книгу Шлегеля, но не того, который из двоих более знаменит, а его брата, «О языке и о мудрости индусов».

Он задумался и сказал: «Должно быть, это старая книга».

– Да, – сказал я, – 1808 года.

– Немцев очень привлекала наша культура, они часто высказывали интересные мнения об Индии, вы так не считаете?

– Возможно, – сказал я, – но я не берусь утверждать это с твердой уверенностью.

– Что вы думаете, например, о Гессе?

– Гессе был швейцарец, – сказал я.

– Что вы, Гессе был немец, – поправил меня собеседник, – он принял швейцарское гражданство только в 1921 году.

– Как бы там ни было, умер он швейцарцем, – настаивал я.

– Но я еще не слыхал вашего мнения о нем, – парировал он.

Тут я впервые почувствовал нарастающее во мне раздражение. Этот мрачный, темный, запертый зал с бронзовыми бюстами вдоль стен, этот заносчивый всезнайка-индиец, направлявший беседу по своему усмотрению; его снисходительная и подковыристая манера обращения – все это приводило меня в смятение, перераставшее – я чувствовал – в гнев. Я прибыл сюда по совершенно другому поводу, он же с легкостью от него отмахнулся, ему безразлично было мое волнение, которое он уж наверное уловил и в моем письме, и телефонных звонках. И тем не менее продолжал задавать мне дурацкие вопросы о Германе Гессе. Я почувствовал, что надо мной смеются.

– Вы когда-нибудь пробовали наливку? – спросил я.

– Не думаю, – сказал он. – Что это такое?

– Это такой итальянский напиток, сейчас встречается редко, но бывший в большом ходу в буржуазных салонах девятнадцатого века, это сладкий, как патока, и липкий ликер. Примерно такой же и Герман Гессе. Когда вернусь в Италию, пришлю вам бутылку, правда, если найду.

Он взглянул на меня, не понимая, то ли я полный невежда, то ли бестактный грубиян. Естественно, я был грубым, я так не думал о Германе Гессе.

– Не думаю, что мне понравится, – сухо сказал он. – Я непьющий и, кроме того, не люблю сладкое. – Он сложил свою салфетку и сказал: – Не угодно ли вам перейти к столику, где нам подадут чай?

Мы пересели в кресла рядом с книжными полками, тут же вошел официант с подносом, словно ожидавший за шторой.

– Вам с сахаром? – спросил меня хозяин дома, наливая мне чай.

– Нет, благодарю, я тоже сладкое не употребляю.

Последовало долгое и неловкое молчание. Мой собеседник сидел неподвижно, с закрытыми глазами, я чуть было не решил, что он уснул. Попытался вычислить его возраст, но не преуспел. У него было старческое лицо с совершенно гладкой кожей. Я заметил, что он в сандалиях на босу ногу.

– Вы гностик? – спросил он неожиданно, не открывая глаз.

– Не думаю, – ответил я. И добавил: – Нет, я не гностик. Просто мне любопытны кое-какие вещи.

– И как далеко простирается ваше любопытство?

– Сведенборг, – сказал я, – Шеллинг, Анни Бе́зант: понемногу до каждого. – Мне показалось, что он заинтересовался, и я уточнил: – К некоторым я пришел окольным путем, например к Анни Безант. Ее переводил Фернандо Пессоа, великий португальский поэт, умерший в безвестности в тридцать пятом году.

– Пессоа, – сказал он, – ну да, конечно.

– Вы знаете его? – спросил я.

– Так, кое-что, – сказал он, – примерно как вы о других.

– Пессоа считал себя гностиком, – сказал я, – он был розенкрейцером, написал много эзотерических стихотворений под заглавием «Несение креста».

– Я никогда их не читал, – сказал хозяин дома, – но кое-что знаю из его жизни.

– Знаете, какие были его последние слова?

– Нет, – сказал он, – какие?

– Дайте мне мои очки, – сказал я. – Он был сильно близорукий, хотел войти в другой мир в очках.

Мой собеседник улыбнулся и ничего не ответил.

– За несколько минут до этого он написал на английском записку, он часто в своих заметках пользовался английским, он ведь вырос в Южной Африке. Мне посчастливилось сделать фотокопию этой записки, почерк очень неуверенный, это естественно, он был в агонии, но понять можно. Хотите узнать, что он написал в этой записке?

Хозяин дома покачал головой, как свойственно индусам, когда они согласны.

– I know not what tomorrow will bring[3].

– Какой странный английский, – сказал он.

– И правда, – сказал я, – какой странный английский.

Мой собеседник медленно поднялся, знаком велев мне оставаться на месте, и пересек зал.

– Извините, я на минуту, – сказал он, – подождите меня здесь.