Индийский ноктюрн

– Нет, – сказал он, – я атеист. Нет худшего проклятия в Индии, чем быть атеистом.

Мы пересекли двор и остановились перед входом в павильон.

– Здесь лежат неизлечимые, – сказал он, – есть отдаленная вероятность, что ваш друг находится среди них.

– Чем они больны? – спросил я.

– Всем, чем только можно вообразить, – сказал он, – но вам, вероятно, лучше уйти.

– Я того же мнения, – сказал я.

– Я провожу вас, – сказал он.

– Прошу вас, не беспокойтесь, я, вероятно, смогу выйти через ту калитку в ограде, по-моему, мы уже возле дороги.

– Меня зовут Ганеша, как того веселого бога со слоновьей головой.

Я тоже представился перед тем, как уйти. Калитка в ограде была от меня в двух шагах, за увитой жасмином изгородью. Она была открыта. Когда я обернулся взглянуть на него на прощание, он спросил: «Если мне удастся его найти, что ему передать?»

– Ничего, – сказал я, – прошу вас, ничего не говорите.

Он снял с себя паричок, словно это была шляпа, и отвесил мне легкий поклон. Я вышел на улицу. Светало, люди на тротуарах потихоньку просыпались. Кто-то сворачивал свои ночные циновки. Улица была черна от ворон, сражавшихся за коровью лепешку. Перед входной лестницей в больницу стояло раздолбанное такси. Водитель похрапывал, прислонившись к окошку.

– «Тадж-Махал», – сказал я, садясь.

III

Единственные обитатели Бомбея, которые пренебрегают «разрешением на проживание», действующим в «Тадж-Махале», это местные вороны. Они медленно и привольно опускаются на террасу интерконтинентального отеля, бездельничают на узорчатых окнах в стиле Великих Моголов в самом старом здании отеля, устраивают себе насесты на ветках манговых деревьев в саду, прыгают по идеально подстриженному газону вокруг бассейна. Они, чего доброго, стали бы пить из него воду, присев на кромке, или стащили апельсиновую корку из бокала с мартини, если бы проворный лакей в ливрее не разгонял их битой точно в абсурдной игре в крикет под руководством безумного режиссера. Воро́н следует опасаться, у них очень грязные клювы. Городские власти Бомбея вынуждены были заколотить досками огромные хранилища питьевой воды, поскольку эти птицы возвращают в «жизненный оборот» трупы, которые парсы выставляют на Башнях Молчания (таких очень много в районе Малабар-хилл), и уже не раз какой-нибудь разине случалось обронить в воду лакомый кусок. Но даже предприняв эти меры, городские власти не сумели решить санитарно-гигиеническую проблему, поскольку существуют еще крысы, насекомые, прорывы канализации. Бомбейскую воду лучше не пить. Но в «Тадж-Махале» можно, у них собственные очистные сооружения, отель гордится своей водой. Потому что «Тадж» – это не гостиница: со своими восемьюстами номерами это в полном смысле город в городе.

Когда я въехал в этот город, меня встретил портье в наряде индийского принца, в красном тюрбане и перевязи, и проводил до сверкавшей латунью швейцарской, где находились служащие, тоже выряженные в махараджей. Вероятно, они решили, что и я замаскирован, только наоборот – богач, переодевшийся нищим, и в поте лица стали подыскивать мне подходящий номер в благородном крыле отеля, с антиквариатом и видом на «Ворота Индии». Мне хотелось сразу же их предупредить, что я приехал сюда не с художественно-эстетическими целями, а только ради того, чтобы выспаться в комфортабельном номере, поэтому они вполне могли разместить меня в любом, даже обставленном вопиюще современной мебелью, в том же небоскребе «Интерконтиненталь». Но потом мне показалось слишком жестоким разочаровывать их своим пожеланием. Но от апартаментов с павлинами я все-таки отказался. Вопрос не в цене, это слишком для одного человека, уточнил я, стараясь следовать выбранному мной стилистическому приему.

Номер был внушительных размеров, мой чемоданчик загадочным образом опередил меня и лежал на подставке для багажа, пенистая ванна была уже набрана, я нырнул, а потом завернулся в льняное полотенце, окна выходили на Оманский залив, уже наступил день с его розовым светом, красившим пляжи, жизнь Индии вокруг «Тадж-Махала» возобновляла свое кипение, тяжелые бархатные шторы на окнах скользили легко и мягко, как театральный занавес, я скрыл за ними пейзаж, и комната погрузилась в полутень и молчание, ленивое жужжание потолочного вентилятора убаюкивало меня, и, засыпая, я успел подумать, что и это тоже излишняя роскошь, поскольку в комнате стояла идеально отрегулированная температура, и вскоре я уже был у старой часовни на средиземноморском холме: часовня была белой, и стояла жара, мы проголодались, и Ксавье со смехом подбрасывал нам бутерброды и белое вино, которые доставал из корзинки, Изабель тоже смеялась, а Магда тем временем расстилала на траве скатерть, вдали за холмом простиралось голубое море и одинокий осел перебирал копытами в тени часовни. Но это был не сон, а живое воспоминание: я вглядывался в темноту комнаты и видел ту давнюю сцену, казавшуюся сном, потому что проспал много часов, на моих было четыре после полудня. Я долго лежал в постели, думая о тех временах, об увиденных пейзажах, лицах, жизнях. Вспомнил поездки на машине вдоль сосновых боров, прозвища, которыми мы наградили друг друга, гитару Ксавье и визгливую Магду, объявлявшую с нарочитой серьезностью ярмарочных зазывал: «Дамы и господа, прошу внимания, с нами сегодня итальянский соловей». Я ей подыгрывал и затягивал старые неаполитанские песни, выводя трели наподобие старых певцов, все вокруг смеялись и аплодировали. Меня прозвали Ру, и я свыкся: начало слова Rouxinol, «соловей» по-португальски. Кличка казалась мне даже красивым экзотическим именем: чего уж тут обижаться? Потом вспомнились следующие летние каникулы. Плачущая Магда, подумалось, отчего она плачет? Может, так и надо? А Изабель со своими иллюзиями? И когда эти воспоминания достигли нестерпимых размеров, четких настолько, будто их проецировал на стену кинопроектор, я поднялся и вышел из номера.

Шесть вечера – поздновато для завтрака и рановато для ужина. Но в «Тадж-Махале», утверждал мой путеводитель, благодаря четырем его ресторанам можно поесть в любое время. На последнем этаже здания «Пристань Аполлона» был ресторан «Рандеву», но чересчур дорогой и интимный. Я остановился на баре «Аполло» и выбрал столик у широкого окна на крытой террасе, любуясь первыми вечерними огнями – набережная уже казалась праздничной гирляндой, я выпил два джина с тоником, настроение несравненно улучшилось, и я написал Изабель письмо. Я писал долго, спонтанно, со страстью, чистосердечно рассказав обо всем. Вспомнил те далекие дни, рассказал о своем путешествии, о том, как со временем оживают чувства. Я рассказал ей даже о том, о чем не подумал бы даже обмолвиться, и когда перечитал письмо, с безотчетным весельем человека, выпившего на голодный желудок, я подумал, что, в сущности, это было письмо для Магды и что я написал его для нее, тут даже не было вопросов, несмотря на то, что оно начиналось с обращения «Дорогая Изабель»; поэтому я его скомкал и выбросил в пепельницу, спустился вниз, вошел в ресторан «Танжоре» и заказал роскошный ужин, как подобает богачу, переодетому нищим. А когда я закончил трапезу, пала ночь, и «Тадж» начинал оживляться, засверкали огни, на газоне у бассейна ливрейные слуги разгоняли ворон, я уселся на диван посреди холла размерами с футбольное поле и стал наблюдать за роскошью. Не знаю, кто сказал, что в таком невинном занятии, как смотреть, содержится доля садизма. Я долго думал, но автора так и не вспомнил, хотя почувствовал, что в этой фразе есть толика правды: и я стал смотреть с еще большей страстью, в твердой уверенности, что я – это только два пристально смотрящих глаза, в то время как сам я нахожусь не здесь, а где-то, где именно, трудно сказать. Я смотрел на женщин и украшения, на султаны и фесы, на вуали и шлейфы, на вечерние туалеты, на мусульман и американских миллионеров, на нефтяных королей, на белоснежных и бессловесных служителей: я слышал смех, понятные и непонятные фразы, шепоты, шорохи. Все это происходило в течение всей ночи, почти до зари. Когда голоса поредели и свет был пригашен, я склонил голову на диванную подушку и уснул. Ненадолго, потому что первый корабль на остров Слонихи отправляется от «Тадж-Махала» ровно в семь: помимо пожилой японской пары с фотоаппаратами на шее, на этом кораблике был я один.

IV

– Что мы делаем в своих телах, – сказал господин, собиравшийся улечься на кровать рядом с моей.

Это был не вопрос, он не звучал в его голосе, возможно, лишь своеобразная констатация, но в любом случае, если бы это был вопрос, я бы на него не сумел ответить. Желтый свет, проникавший с платформы вокзала, рисовал на облупившихся стенах комнаты отдыха его тщедушную тень, двигавшуюся с легкостью, осторожностью и сдержанностью, с какой, мне показалось, передвигаются индусы. Издалека долетал медленный, монотонный голос, может, это была молитва, либо безнадежная, одинокая жалоба, которая выражает только себя и больше ничего не просит. Мне было трудно разобрать. Индия в том числе и это: вселенная звуков, одиноких, безразличных и неразличимых.

– Наверное, мы в них путешествуем, – сказал я.

Должно быть, прошло довольно времени с того момента, когда он произнес свою фразу, я был погружен в тяжелые раздумья, возможно, на несколько минут провалился в сон. Я чувствовал себя очень усталым.

Он спросил: «Что вы сказали?»

– Я имел в виду тела, – ответил я, – возможно, они – чемоданы, в которых мы перевозим себя.

Над дверью висел голубой ночник, как в вагонах ночных поездов. Сливаясь с желтым светом, проникавшим через окно, он становился зеленоватым, словно в аквариуме. Я взглянул на него и в зеленом, мертвящем освещении увидел в профиль худое лицо со слегка изогнутым носом и сложенные на груди руки.

– Вы знаете Мантенью? – спросил я его. Мой вопрос был таким же абсурдным, как и его.

– Нет, – ответил он, – он индиец?

– Он итальянец, – сказал я.

– Я знаю только англичан, – сказал он, – единственные европейцы, которых я знаю, это англичане.

С нарастающей силой послышались долетавшие издали жалобы, это был нечеловеческий вой, я даже подумал, что это шакал.

– Это животное, – сказал я, – вы не думаете?

– А я думал, что это ваш друг, – ответил он, понизив голос.

– Нет-нет, я имел в виду этот вой, а Мантенья – художник, я с ним не знаком, он умер много веков назад.

Мужчина глубоко вздохнул. Он был в белой, но не мусульманской одежде, это я понял.

– Я был в Англии, – сказал он, – но также говорю на французском, если хотите, можем перейти. – Мужчина говорил ровным нейтральным голосом, каким разговаривают перед окошком нотариальной конторы, и это по непонятной причине взволновало меня. – Это джайн, – сказал он погодя, – оплакивает несовершенство мира.

Я сказал: «А, ну да», потому что сообразил, что на сей раз он говорил о жалобном плаче, долетавшем издалека.

– В Бомбее не очень много джайнов, – сказал он тоном человека, дающего разъяснения туристу, – но на юге их по-прежнему много. Это очень красивая и очень глупая религия. – Он произнес все это без всякой издевки, нейтральным и ровным голосом.

– А вы кто? – спросил я. – Прошу прощения за нескромность.

– Я джайн, – сказал он.

Вокзальные часы пробили полночь. И в тот же миг далекий голос умолк, словно выключенный часовым механизмом.

– Начался новый день, – сказал мой попутчик, – с этой минуты это уже другой день.

Я умолк, его утверждения не оставляли места для беседы. Прошло несколько минут, мне показалось, что лампочки на платформе потускнели. Дыхание моего соседа по комнате стало ровным, похоже, он уснул. Когда он снова заговорил, я даже вздрогнул.

– Я еду в Варанаси, – сказал он, – а вы куда держите путь?

– В Мадрас, – сказал я.

– В Мадрас, – повторил он, – понятно.

– Хочу увидеть место, где апостол Фома принял мученичество, португальцы в шестнадцатом веке построили там церковь, не знаю, что от нее сохранилось. После этого собираюсь отправиться в Гоа, надо посетить одну старинную библиотеку, ради этого я и приехал в Индию.

– Это паломничество? – спросил он.

Я ответил, что нет. Или, точнее, да, но не в религиозном смысле. Если угодно, это частная поездка, как бы поточнее сказать? Я искал лишь следы, и только.

– Полагаю, вы католик? – спросил мой попутчик.

– Все европейцы католики в какой-то степени, – сказал я. – Или, во всяком случае, христиане, что практически одно и то же.

Человек несколько раз повторил использованное мной наречие, словно смаковал его. Он разговаривал на изящном английском, делая короткие паузы и, как я заметил, слегка жуя и растягивая союзы, как принято в некоторых университетах.

– Practically… Actually, – сказал он, – какие забавные слова, я их часто слышал в Англии, вы, европейцы, их часто используете. – Он снова надолго умолк, но я понял, что разговор на этом не закончен. – Я так и не смог уяснить, это от пессимизма или оптимизма, – продолжил он, – вы как думаете?

Я попросил его изъясниться яснее.

– О, – сказал он, – трудно объяснить яснее. Вот я иногда думаю, это слово указывает на гордыню или всего лишь говорит о цинизме. И о сильном страхе. Вы понимаете, о чем я?

– Не знаю, – сказал я, – это не так-то просто. Но, возможно, слово «практически» не обозначает практически ничего.

Мой сосед рассмеялся. Я впервые увидел его смеющимся.

– Вы сообразительный, отдали справедливость и мне, и практически у меня ее позаимствовали.

Я тоже рассмеялся и быстро добавил: «Но в моем случае это практически страх».

Мы помолчали, потом мой приятель спросил разрешения закурить. Он порылся в сумке, стоявшей рядом с его кроватью, и комната наполнилась запахом тех маленьких и ароматных индийских сигарет, которые скручивают из цельного табачного листа.

– Однажды я прочитал Евангелие, – сказал он, – очень странная книга.

– Всего лишь странная? – спросил я.

Он замялся.

– И полная гордыни, – добавил, говоря без злого умысла.

– Боюсь, что не совсем вникаю, – сказал я.

– Я говорил о Христе, – сказал он.

Вокзальные часы пробили половину первого. Я чувствовал, что меня клонит ко сну. Из парка за платформами донеслось воронье карканье.

– Варанаси – это же Бенарес, – сказал я, – священный город, вы тоже паломничаете?

Мой приятель погасил сигарету и слегка закашлялся.

– Я еду туда умирать, – сказал он, – мне остались считаные дни. – Он поправил подушку. – Но пока что не вредно поспать, – продолжил он, – спать придется недолго, мой поезд отходит в пять.

– Мой вскоре после этого, – сказал я.

– О, не волнуйтесь, служащий вас заранее разбудит. Полагаю, нам не доведется больше свидеться в том виде, в каком мы познакомились, в наших нынешних чемоданах. Желаю вам счастливого путешествия.

– Счастливого пути и вам.

Часть вторая

V

Мой путеводитель утверждал, что лучшим рестораном Мадраса является «Майсор» при отеле «Коромандель», и я решил проверить достоверность этой информации. В бутике на нижнем этаже я купил себе белую рубашку индийского кроя и пару элегантных брюк. Поднялся в номер и надолго погрузился в ванну, чтобы смыть с себя гарь путешествия. Комнаты в «Короманделе» обставлены мебелью в псевдоколониальном стиле, с большим вкусом, надо признать. Мои окна выходили на зады отеля, на утрамбованную песчаную площадку, за которой шли заросли дикой растительности. Номер был просторным, с двумя широкими кроватями под красивыми покрывалами. В глубине, рядом с окном, стоял письменный стол с центральным выдвижным ящиком и тремя такими же в каждой из двух тумб. Совершенно случайно я выдвинул нижний ящик справа, чтобы положить в него свои документы.

Кончилось тем, что я спустился в «Майсор» гораздо позже, чем планировал, впрочем, ресторан был открыт до полуночи. Здесь были большие панорамные окна, выходившие на бассейн, круглые столики и ширмы-séparé из бамбука, покрытого зеленым лаком. Настольные лампы на столиках под голубыми абажурами создавали особую атмосферу. Пианист на красном подиуме услаждал посетителей очень приличной музыкой. Официант провел меня между столиками и учтиво помог сделать выбор. Я позволил себе три блюда и выпил свежевыжатый сок манго. Посетителями были в основном индусы, но рядом с моим столиком я обнаружил двух англичан профессорского вида, обсуждавших дравидское искусство. Чинный разговор двух сведущих людей, и я в течение вечера развлекался тем, что сверял по своему путеводителю сведения, которыми они обменивались. Время от времени один из них ошибался в датировках, но другой не показывал виду. Забавно случайно подслушать разговор посторонних людей: я бы назвал их старыми университетскими коллегами, и только когда они оба признались, что хотели бы отметить свой полет в Коломбо, запланированный на завтра, я понял, что познакомились они только сегодня. Выходя из ресторана, я подумал было зайти в «Английский бар» в холле, но потом передумал – моя усталость не нуждалась в алкогольном подкреплении, и я поднялся в номер.

Когда зазвонил телефон, я чистил зубы. Вначале я решил, что звонят из Теософского общества, обязавшегося подтвердить телефонным звонком день назначенной встречи, но, учитывая, какой был час, я отмел это предположение. Потом вспомнил, что еще до ужина предупредил портье, что в раковине моей ванной протекает кран. Действительно, звонили из швейцарской: «Прошу прощения за беспокойство, мистер, с вами желает поговорить дама».

– Что вы сказали? – ответил я с зубной щеткой во рту.

– С вами желает поговорить дама, – повторил телефонист. Я услышал щелчок коммутатора, и женщина с глубоким грудным голосом твердо сказала: – Я занимала этот номер до вас, нам необходимо переговорить, в данный момент я нахожусь в холле.

– Если вы дадите мне пять минут, я встречусь с вами в «Английском баре», – сказал я, – он, кажется, еще открыт.

– Лучше я сама поднимусь, – перебила она меня, не давая вставить слово, – дело не терпит отлагательств.

Когда послышался стук в дверь, я едва закончил одеваться. Я сказал, что не заперто, она приоткрыла дверь, вероятно, чтобы взглянуть на меня. В коридоре была полутьма. Я заметил высокую женщину, кутавшую плечи в шаль. Она вошла и закрыла за собою дверь. Я сидел в кресле при полном освещении и при ее появлении встал. Не отходя от двери, она заговорила тем же грудным и твердым голосом, который звучал в телефонной трубке: «Извините за непрошеное вторжение, но, к сожалению, есть обстоятельства, когда иначе поступить нельзя».

– Послушайте, – сказал я, – Индия по определению загадочная страна, но загадки я разгадывать не умею, поэтому избавьте меня от напрасных усилий.

Она посмотрела на меня с деланым удивлением.

– Я забыла в вашем номере принадлежащие мне вещи, – сказал она спокойно. – И вернулась за ними.

– Я догадывался, что вы вернетесь, – сказал я, – но, откровенно говоря, не ждал вас так рано, то есть поздно.

Женщина посмотрела на меня с недоумением.

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что вы воровка, – сказал я.

Женщина посмотрела в сторону окна и сняла с себя шаль. Мне показалось, что она красивая, но, возможно, это рассеянный абажуром свет придавал ее лицу отстраненный и аристократический вид. Она была не первой молодости, но тело ее было безупречным.

– Вы чересчур однозначны, – сказала она. Провела рукой по лицу, словно сгоняя с него усталость или какую-то мысль. Плечи ее вздрагивали в легком ознобе. – Что значит воровать? – спросила она.

Наступило молчание, и я услышал, как из крана в ванной надоедливо капает вода.

– Я звонил им еще до ужина, – сказал я, – меня заверили, что починят сию же минуту. Невыносимый звук, боюсь, что не усну сегодня.

Она улыбнулась. Одной рукой оперлась на камышовый комод, другая устало повисла вдоль тела.

– Боюсь, вам придется свыкнуться, – сказала она. – Я жила здесь неделю и просила десятки раз сделать с ним что-нибудь, но под конец свыклась. – Она ненадолго замолчала. – Вы француз?

– Нет, – ответил я.

Она посмотрела на меня с обессиленным видом.

– Я примчалась сюда на такси из Мадурая, – сказала она, – ехала целый день. – Шалью, как носовым платком, вытерла взмокший лоб. На мгновение мне показалось, что ее охватило отчаяние. – Индия – чудовищная страна, дороги – сущий ад, – сказала она.