Индийский ноктюрн

Я остался в кресле, стал разглядывать потолок. Должно быть, было уже поздно, но мои часы остановились. Вокруг была тишина. Мне показалось, в соседней комнате раздается тиканье часов, но, может, это скрипнуло дерево или разыгралось мое воображение. Официант вошел, не промолвив ни слова, и унес чайный поднос. Я почувствовал легкую растерянность, которая вместе с усталостью вызывала во мне чувство дискомфорта, своего рода легкую дурноту. Наконец мой собеседник вернулся и перед тем, как сесть, протянул мне желтый конверт. Я сразу же узнал почерк Ксавье. Открыл конверт и вынул записку: «Дорогой учитель и друг, жизненные обстоятельства не позволяют мне возобновить наши прогулки по берегу Адиара. Я стал ночной птицей и хочу думать, что так мне написано на роду. Помните меня таким, каким знали. Ваш К.». На записке стояла дата: Калангуте, Гоа, 23 сентября.

Я ошеломленно посмотрел на хозяина дома. Он сидел и, как мне показалось, пристально за мной наблюдал.

– Выходит, он не в Бомбее, – сказал я, – а в Гоа, в конце сентября он был в Гоа.

Он кивнул и ничего не добавил:

– Но почему он отправился в Гоа? – спросил я. – Если вам что-то известно, прошу вас, расскажите мне.

Он сцепил на коленях руки и заговорил безмятежно:

– Я не знаю, – сказал он, – я ничего не знаю о реальной жизни вашего друга, ничем, к сожалению, не могу помочь. Возможно, что-то не складывалось у него в той жизни, но, возможно, он сам так решил поступить, никогда ведь не узнаешь многого по видимостям других. – Он с сожалением улыбнулся, дав мне понять, что ничем большим поделиться со мною не может. – Вы еще задержитесь в Мадрасе?

– Нет, – ответил я, – я здесь пробыл три дня, уезжаю сегодня ночью, купил билет на междугородний автобус.

Мне показалось, что во взгляде его промелькнуло неодобрение.

– Это цель моего путешествия, – я почувствовал необходимость объясниться. – Я еду поработать в одном архиве в Гоа, это нужно для моего исследования. Я бы поехал туда в любом случае, даже если бы человек, которого я разыскиваю, находился в другом месте.

– Что вы успели у нас посмотреть? – спросил он.

– Был в Махабалипираме и в Канчипураме – видел все храмы.

– Вы там ночевали?

– Да, в дешевой государственной гостинице, единственное, что было.

– Я ее знаю, – сказал он. Потом спросил: – Что вам больше всего понравилось?

– Много чего, но, наверное, храм Кайласанта. В нем есть что-то надрывное и магическое.

Он покачал головой.

– Странное определение, – сказал он. Потом спокойно встал и негромко произнес: – Думаю, что уже поздно, мне надо много чего еще написать сегодня ночью, позвольте, я вас провожу.

Я встал, и он пошел впереди меня по длинному коридору до самого выхода. Я остановился в вестибюле, и мы пожали друг другу руки. Выходя, я коротко его поблагодарил. Он улыбнулся и ничего не ответил. Перед тем как закрыть за мною дверь, он сказал: «Слепая наука бороздит пустые земли, слепая вера живет мечтой о культе, новый бог – это только слово, не верить или искать: все оккультно»[4]. Я спустился по нескольким ступенькам входа и сделал несколько шагов по усыпанной галькой аллее. И внезапно понял, обернулся, это были стихи Пессоа, только прочитанные по-английски, поэтому я не сразу узнал их. Стихотворение называлось «Рождество». Но дверь была закрыта, и служитель в конце аллеи дожидался меня, чтобы запереть ворота.

VII

Автобус ехал по пустынной равнине, изредка минуя спящие городки. Преодолев отрезок дороги, идущий в гору с поворотами под прямым углом, которые, по моим ощущениям, водитель проделал с крайней непринужденностью, мы ехали по прямым и широким дорогам, спокойным в эти часы индийской ночи. У меня сложилось впечатление, что пейзаж вдоль дороги представлял собой чередование рисовых полей и пальмовых рощ, но темнота была настолько густая, что сказать это с уверенностью никто не мог, а свет автобусных фар быстро пробегал по полям лишь при каком-нибудь изгибе дороги. По моим расчетам, Мангалор должен быть недалеко, если водитель автобуса будет ехать по расписанию. В Мангалоре у меня было два выбора: либо ждать семь часов стыковочного автобуса на Гоа, либо провести день в гостинице и уехать на следующее утро.

Я пребывал в нерешительности. В автобусе я спал мало и плохо и чувствовал себя разбитым, но перспектива провести целый день в Мангалоре меня не очень-то привлекала. О Мангалоре мой путеводитель сообщал, что он «расположен на Оманском заливе, в городе практически не сохранилось остатков прошлого. Это современный промышленный центр с безликой рациональной урбанистикой. Один из немногих индийских городов, в котором совершенно нечего посмотреть».

Я предавался своим конъюнктурным соображениям по части того, какое лучше принять решение, когда автобус остановился. Это не мог быть Мангалор, мы стояли в открытом поле. Водитель выключил мотор, несколько пассажиров вышло. Сперва я подумал, что это «техническая» остановка, чтобы дать пассажирам возможность справить нужду, но через четверть часа мне показалось, что остановка неоправданно затягивается. Кроме того, водитель разлегся на своем кресле и, как мне показалось, уснул. Я подождал еще четверть часа. Пассажиры, оставшиеся в автобусе, мирно спали. Старик в тюрбане, сидевший передо мной, достал из корзины длинный кусок ткани и, аккуратно разглаживая ее, терпеливо сворачивал в рулон. Я прошептал ему на ухо вопрос, он повернулся ко мне с пустой улыбкой, говорившей, что он меня не понимает. Я посмотрел в окно и увидел, что на обочине дороги, на песчаной площади стояло слабо освещенное здание. Напоминало сколоченный из досок гараж. В дверях стояла женщина, я заметил входящих людей.

Я решил обратиться за информацией к водителю. Мне было жаль его будить, он без перерыва много часов вел машину, но все же было лучше справиться у него. Это был толстый индус, спавший с открытым ртом, я тронул его за плечо, он посмотрел на меня мутным взглядом.

– Почему мы стоим? – спросил я. – Это же не Мангалор.

Он подтянулся и пригладил волосы.

– Нет, мистер, это не Мангалор.

– Тогда почему мы стоим?

– Это автобусная остановка, мы ждем стыковочный маршрут.

Остановка не указывалась ни в моем билете, ни в расписании, но я уже свыкся с индийскими неожиданностями. Поэтому я и осведомился, не выказывая удивления, а из чистого любопытства. И узнал, что мы дожидались автобуса на Мудабири и Каркалу. Я попытался ответить вполне логичным, как мне показалось, образом.

– А пассажиры, отправляющиеся в Мудабири и Каркалу, не могут подождать свой автобус самостоятельно, без нас, а мы бы себе поехали?

– В том автобусе едут люди, которые должны пересесть в наш автобус, чтобы проследовать в Мангалор, – спокойно ответил водитель. – Поэтому мы и ждем.

Он вновь растянулся на своем кресле, всем своим видом показывая, что предпочел бы соснуть. Тогда я сказал ему тоном смирившегося человека: «Как долго мы будем ждать?»

– Восемьдесят пять минут, – ответил он с точностью, которая могла быть и результатом британского воспитания, и рафинированной формой иронии. Потом он добавил: – Впрочем, если вы устали ждать в автобусе, можете выйти, здесь рядом есть зал ожидания.

Я решил, что лучше размять ноги, стараясь убить время. Ночь была нежной и влажной, с сильным запахом трав. Я обогнул автобус, выкурил сигарету и направился в зал ожидания. Это был низкий и длинный барак, освещенный керосиновой лампой, подвешенной на дверь. На одной ее створке виднелось разукрашенное гипсовое изображение неизвестного мне бога. Внутри с десяток людей, сидевших на скамейках вдоль стен. Две женщины, стоявшие у входа, разговаривали быстро-быстро. Несколько пассажиров, вышедших из автобуса, расселись кто где мог на круглой скамейке в центре зала, вокруг несущего столба, оклеенного цветными бумажками и пожелтевшим плакатом, который мог быть автобусным расписанием или правительственным указом. На скамейке в глубине барака я увидел мальчика лет десяти, в шортах и сандалиях. На плечах его сидела обезьянка, уткнувшаяся мордочкой в его волосы и обхватившая шею хозяина с любовью и животным страхом. Кроме керосиновой лампы на двери, горели еще две свечи, стоявшие на упаковочном ящике: свет был тусклым, углы барака таяли в темноте. Несколько мгновений я рассматривал этих людей, которым до меня не было дела. Мне показался странным этот ребенок, один в этом месте и с обезьяной, хотя в Индии часто видишь одиноких детей с животными, и я незамедлительно подумал о дорогом мне ребенке, о том, как перед сном он обнимает своего плюшевого мишку. Возможно, меня подтолкнула эта ассоциация, и я сел с ним рядом. Он посмотрел на меня роскошными глазами и улыбнулся, я улыбнулся в ответ; и только тогда с содроганием увидел, что существо у него на загривке вовсе не обезьяна, а живой человек. Уродец. То ли жестокость природы, то ли страшная болезнь изуродовали его тело, исказив размеры и формы. Руки и ноги у него были недоразвиты и изогнуты, не соответствуя никакому другому порядку и мере, кроме чудовищного гротеска. Лицо, которое теперь просматривалось в волосах его носильщика, тоже не избегло уродливых деформаций. Дубленая кожа, глубокие, как раны, складки морщин придавали ему странный вид, из-за которого наряду с другими его прелестями я принял его за обезьяну. Человеческим в этом лице были только глаза: два маленьких, острых, умнейших глаза, бегавших из стороны в сторону, словно обуянные надвигающейся опасностью и паническим страхом.

Мальчик вежливо со мной поздоровался, я ответил ему «добрый вечер», но не сумел подняться и уйти.

– Ты куда едешь? – спросил я его.

– Мы в Мудабири, – ответил он с улыбкой, – в храм Чандранат.

Он без запинок говорил по-английски.

– Ты хорошо говоришь по-английски, где научился?

– В школе, – гордо сказал мальчик, – я три года ходил. – Вслед за этим, слегка приподняв голову и кивнув, он посмотрел на меня с извинением. – Он не знает английского, не смог посещать школу.

– Конечно, – сказал я, – я понимаю.

Мальчик погладил ручонки, обвивавшие его грудь.

– Это мой брат, – сказал он с глазами, светящимися любовью, – ему двадцать лет. – Затем снова напустил на себя горделивый вид и сказал: – Зато он знает наизусть все священные книги, он очень умный.

Я старался сохранять безразличный вид, словно чем-то отвлечен и погружен в свои мысли, чтобы скрыть недостаток смелости и посмотреть в лицо человека, о котором шла речь.

– Что вы собираетесь делать в Мудабири? – спросил я.

– Сейчас начинаются праздники, – сказал он, – джайны сходятся со всей Кералы, в эти дни много паломников.

– Вы тоже паломники?

– Нет, – ответил мальчик, – мы ходим по храмам, мой брат – архант.

– Извини, – сказал я, – что это значит?

– Архант – это пророк у джайнов, – терпеливо объяснил мальчик. – Он читает карму паломников, в эти дни мы собираем много денег.

– А, так он прорицатель.

– Да, – с жаром ответил мальчик, – он видит прошлое и будущее. – Потом, пораскинув умом, спрашивает: – Хочешь узнать свою карму? Всего за пять рупий.

– Согласен, – сказал я, – спроси у него.

Мальчик нежно заговорил с братом, тот что-то шепеляво ему ответил, глядя на меня своими бегающими глазками.

– Брат спрашивает, может ли он прикоснуться к твоему лбу, – передал мне мальчик. Уродец кивнул, подтверждая его слова, и в ожидании замер.

– Конечно, если нужно.

Предсказатель протянул свою изогнутую руку и коснулся моего лба указательным пальцем. Он держал его несколько секунд, пристально глядя на меня. Потом отнял руку и зашептал что-то на ухо брату, после чего между ними произошла бурная размолвка. Предсказатель говорил очень быстро, вид у него был раздосадованный и сердитый. Когда дискуссия между ними закончилась, мальчик повернулся ко мне с огорченным видом.

– Ну что, – спросил я, – можно узнать?

– Я сожалею, – сказал мальчик, – мой брат говорит, что это невозможно, что ты – другой.

– Вот как? – сказал я. – И кто же я?

Мальчик снова обратился к брату, и тот коротко ответил:

– Это не имеет значения, – передал мальчик, – это всего лишь майя.

– А что такое майя?

– Это видимость мира, – ответил мальчик, – это только иллюзия, что важно, – это атма. – Он перемолвился с братом и утвердительно повторил: – То, что важно, – это атма.

– А что такое атма?

Мальчик усмехнулся моему невежеству:

– The soul, душа человека.

Вошла женщина и села на скамейку напротив нас. В корзине при ней был спящий ребенок. Я взглянул на нее, и она быстро, в знак почтения, поднесла к лицу сложенные ладони.

– А я-то думал, что у нас есть только карма, – сказал я, – сумма наших действий, того, чем мы были и чем будем.

Мальчик снова улыбнулся и заговорил с братом. Уродец посмотрел на меня своими острыми глазками и показал два пальца.

– О нет, – объяснил мальчик, – существует еще атма, она едина с кармой, но отличается от нее.

– Тогда если я другой, то я бы хотел знать, где моя атма, где она находится сейчас?

Мальчик перевел мои слова брату, вслед за чем между ними последовал оживленный обмен мнениями.

– Это очень трудно сказать, – довел он до моего сведения, – он не способен.

– Спроси у него, не помогут ли ему десять рупий, – сказал я.

Мальчик передал ему, и уродец впился в мое лицо своими глазками. Быстро произнес несколько слов, обращенных ко мне.

– Он говорит, что вопрос не в деньгах, – перевел мальчик. – Тебя здесь нет, он не может сказать, где ты. – Он подкупающе улыбнулся и продолжил: – Но, если хочешь дать нам десять рупий, мы все равно их примем.

– Я дам их тебе, безусловно, – сказал я, – но спроси у него хотя бы, кто я сейчас.

Мальчик снова снисходительно улыбнулся и говорит:

– Но ведь это только твоя майя, для чего тебе о ней знать?

– Ты прав, конечно, знать о ней не имеет смысла. – Потом мне пришла в голову другая мысль, и я сказал: – Попроси его, пусть попробует угадать.

Мальчик взглянул на меня удивленно: «Что угадать?»

– Угадать, где моя атма, – сказал я, – разве ты не говорил, что он провидец?

Мальчик передал мой вопрос, и брат ему кратко ответил.

– Он говорит, что может попробовать, но успех не гарантирует.

– Не важно, пусть все равно попробует.

Уродец всматривался в меня напряженно и долго. Потом сделал знак рукой, и я стал ждать, что он скажет, но он ничего не говорил. Его пальчики шевелились в воздухе, вырисовывая волны, потом он сложил ладони, словно чтобы зачерпнуть воображаемой воды. Прошептал несколько слов.

– Он говорит, что ты в лодке, – прошептал в свою очередь мальчик. Уродец выдвинул вперед ручки, сложил ладони и замер.

– В лодке? – сказал я. – Спроси его, где, быстро, что за лодка?

Мальчик приставил ухо к шепчущим губам брата.

– Он видит много огней. И больше ничего. Настаивать бесполезно.

Прорицатель снова принял первоначальную форму, уткнувшись носом в волосы брата. Я вынул десять рупий и протянул. Вышел в темноту, прикурил сигарету. Остановился, посмотрел на небо и на темный растительный бордюр вдоль дороги. Автобус на Мудабири должен быть уже недалеко.

Часть третья

VIII

Сторожем оказался старичок со сморщенным и добродушным лицом, обрамленным седыми волосами, выделявшимися на оливковой коже. Он говорил на безупречном португальском, и когда я называл ему свое имя, он широко заулыбался, покачал головой, словно безмерно был рад меня видеть.

Он сказал, что господин приор служит вечерню и просил меня подождать его в библиотеке. Он передал мне записку, в которой я прочел: «Добро пожаловать в Гоа. Встретимся в библиотеке в 18:30. Если вам что-то нужно, Теотонио в вашем распоряжении. Отец Пиментель».

Теотонио проводил меня по лестнице, не умолкая ни на минуту. Он был разговорчивый и непринужденный, долго жил в Португалии, в городе Вила-ду-Конди, у него там остались родственники, он любил португальские сладости, особенно pão de lо́[5].

Лестница была темного дерева и вела в тускло освещенную галерею с длинным столом и большим глобусом. На стенах висели потемневшие от времени портреты в натуральный рост суровых и бородатых мужчин. Теотонио бросил меня у двери в библиотеку и быстро спустился по лестнице, словно у него дел невпроворот. Зал был просторный и прохладный, с запахом непроветриваемого помещения. Книжные шкафы были украшены барочными завитушками и инкрустациями из слоновой кости, которые, как мне показалось, находились в плохом состоянии. Здесь стояли по центру два длинных стола с витыми ножками и возле стен низкие столики с церковными скамеечками и старыми плетеными креслами. Я осмотрел первый шкаф справа, разглядел несколько книг отцов церкви и несколько хроник ордена иезуитов семнадцатого века, взял наугад две книги и устроился в кресле возле входной двери, на соседнем столе лежала открытая книга, на которую я не обратил внимания, пролистал одну из двух взятых мною: “Relação do novo caminho que fêz por Terra e por Mar, vindo da Índia para Portugal, o Padre Manoel Godinho de Companhia de Iesu”[6]. На колофоне было напечатано: “Em Lisboa, na Officina de Henrique Valente de Oliveira, Impressor del Rey N. S., Anno 1665”[7]. Маноэль Годиньо отличался прагматическим видением жизни, что совершенно не противоречило его профессии – стража католической веры в этом очаге контрреформации, окруженном со всех сторон богами индийского пантеона. Его повествование было точным и обстоятельным, без церемонностей и риторики. Этот священник не любил метафоры и сравнения; он обладал глазом стратега, разделял землю на благоприятные и неблагоприятные зоны и считал христианский запад пупом земли. Я едва добрался до конца длинной преамбулы, посвященной Его Величеству Королю, когда, по какому-то непонятному сигналу, почувствовал, что я здесь не один. Может, услышал скрип дерева или чей-то вздох, или, что более вероятно, почувствовал на себе чей-то взгляд. Я поднял глаза и осмотрелся. В кресле между двумя окнами с противоположной стороны зала темнела серая масса, которую я, входя, принял за чье-то небрежно брошенное пальто и которая теперь медленно повернулась, словно дождалась минуты, когда на нее посмотрят, и уставилась на меня. Это был старик с длинным и худым лицом и головой, покрытой чем-то, что мне не удалось рассмотреть.

– Добро пожаловать в Гоа, – донесся голос. – Вы поступили неосмотрительно, отправившись к нам из Мадраса на автобусе, дорога полна разбойников.