Средневековые видения от VI по XII век

Систематизированное усложненное строение, как сказано, вырастает на почве классической схемы АБ, вырастает не сразу: то тот, то другой автор старается подчинить свое деление рая или преисподней какому-нибудь принципу. Принципы эти бывают различны и применяются не в одинаковых размерах. Наиболее распространенное деление загробного мира – это деление по его обитателям; но в разбираемый нами период построение картины по этому принципу носит более или менее случайный характер: сколько придет автору на ум добродетелей или прегрешений, столько и будет отделов рая или ада; а если, паче чаяния, запас наград или наказаний окажется недостаточным, то можно, например, «обжор и распутников» поместить вместе (Тн. IX). Другая попытка систематизации сводится к делению по каким-либо специальным признакам, взятым из религиозной или научной традиции. Так, Алб. знает семь небес, соответственно семи планетам (см. Данте. Рай IX–XII). Более древнее деление на три неба, одно прекраснее другого, встречается в Вон. 112. Это же представление легло в основу описания рая в Ветт. (луга блаженных там нет); но здесь автор (Веттин или Хейтон?) сочетал оба принципа деления, этический и космографический23: в 1‐м небе помещены праведные иереи, во 2‐м – мученики, в 3‐м – девственницы. Итак, здесь уже четырехчленная схема Беды совсем отсутствует и намечается новое деление, которому в будущем суждено было определиться и развиться в новую систему. В развитом виде мы встречаем новое строение в Эв., где трипертиция (по аналогии рая?) проведена полностью не только в группе Б (рай), но и в А (ад). Получается следующая картина:

А. Места пыток: 1‐е, 2‐е, 3‐е.

Б. Места блаженства: 1‐е, 2‐е, 3‐е.

Шестичленное строение Эв. есть, как мы видели, плод постепенного развития и является результатом перегруппировки тех же традиционных элементов. Так, луг блаженных встречается и здесь; только это уже не одно из двух мест блаженства, а одно из трех. Шестичленная схема – лишь один из различных типов систематизации усложненного строения, которое продолжается за пределами нашего периода. Но для этого последнего Видение эвесхамского монаха представляет в отношении структуры последнее достижение, конечный пункт развития.

Рассмотрев состав самого ядра видения, посвятим несколько строк его формальным частям: вступительной и поучительной.

Вступительная часть по структуре своей не представляет большого разнообразия. При всех условиях она содержит определение, хотя бы в самой краткой форме (ср. Б. Ж.: «воспарив духом и придя в себя…»), обстановки видения, а иногда и источника рассказа (например, Гр. В. I), который может быть указан и в конце. Дальнейшее развитие в общем заключается в детализации двух указанных определений (в особенности первого), причем, как правило, размер вступительной части прямо пропорционален размеру видения. В самом деле, мы видим, что авторы больших видений останавливаются с любовью на обстоятельствах, предшествовавших самому апокалипсису, и достигают чрезвычайной живости изображения (Ветт., Тн., Эв.). Детализация распространяется не только на переживания ясновидца, но иногда и на место действия, причем для характеристики оного черпаются сведения из внешних источников (сл. Анс.: происхождение и достопримечательность Реймса, Тн.: описание Ирландии). Кроме того, в особых условиях находятся несамостоятельные видения, вступительная часть которых аффицируется формальными особенностями тех произведений, в которые они входят. Таковы диалогические части, вкрапленные между отдельными видениями у Григория, или обычные зачала параграфом в хрониках и исторических поэмах (Др., Мерхд.: «В оное время…»), или обращения в проповедях и письмах24.

Поучительная часть представляет гораздо большее разнообразие, сказывающееся и в расположении, и главным образом в приемах поучения. Самая простая форма – это более или менее пространный вывод, который сам автор делает из видения (Гр. В., Бар.). Очень рано авторы начинают вкладывать поучение в уста какого-либо из действующих лиц видения (Судии, Спутника и т. п.). В элементарном виде это – специальное приказание, относящееся к данному ясновидцу (Гр. В. I, Салв.), причем этот тип встречается не только в видениях, относящихся к одному определенному случаю (Мерхд., Б. Ж., К. III), но и в произведениях более общего характера (Эв.). Такого рода приказание имеет тенденцию развиваться в общеобязательное поучение (Др.) или ряд поучений (Ветт.) и иногда достигает размеров целой проповеди (Фурс.). Наряду с таким монологическим поучением уже в начале нашей эпохи применяется диалогическое. Сначала оно тоже вкладывается в уста самого автора и другого постороннего видению лица (Григорий и Петр); затем оно, так же как и монологическое, переносится внутрь самого видения и подносится читателю в виде дебата, как то: спора ангелов с демонами (Фурс., Бар.), пороков с добродетелями (Венл.), души с телом (Фулб.); в последнем случае дебат занимает почти весь текст, оставляя очень мало места для самого видения. Параллельно с этими, так сказать, словесными поучениями применяются и примерные: читатель должен убедиться в полезности и значительности видения на примере самого ясновидца <…> или на осуществлении чего-либо предсказанного в видении (Гр. В. II, Венл., Ветт., Вик., Эв. и мн. др.). Наконец, для извлечения морали из видения прибегают к аллегорическому толкованию этого последнего (Гр. В. III: зловонный пар – мерзости плоти; Фурс.: огни – пороки; О. II: иссякший колодезь – оскудение милостыни).

Величина поучительной части весьма различна: от еле заметных следов (в мелких несамостоятельных одновершинных видениях) до громадных размеров (Ветт.), иногда превосходящих самое видение (Фурс., Фулб.). При этом величина поучения не стоит ни в какой связи с длиной всего текста; примером может служить большое видение Эв., обладающее весьма незначительным дидактизмом. Расположение поучений бывает двоякое, причем обе формы большей частью сосуществуют. Обыкновенное место дидактической части – в конце видения, но отдельные наставления бывают разбросаны внутри текста и исходят от Спутника или другого действующего лица.

Поучительная часть присуща видениям с самого раннего времени, она для средневекового человека определяет весь смысл существования жанра, а потому чрезвычайно быстро развивается и достигает довольно совершенных форм уже к VII в. (Фурс.). Здесь нет того поступательного движения, которое мы отметили в других частях структуры видений. Напротив, если мы сравним отношение дидактической части к описательной в многовершинных видениях Фурс., Ветт., с одной стороны, и Тн., Эв. – с другой, то увидим, что к концу периода описательная часть значительно возобладала над поучительной. Это развитие образности за счет идейности является еще одним признаком того, что первоначальный (грегорианский) чисто утилитарный взгляд на видения если не исчез, то все же в значительной степени уступил место эстетическому, что видение стало не столько научным материалом, сколько литературным жанром.

Если очерк архитектоники видений был по необходимости довольно суммарным, то еще больше нам придется обобщить рассмотрение стиля фразы и лексикона видений, так как иначе пришлось бы совершить обширный экскурс в область средневекового латинского стиля – экскурс, которого настоящее введение никак не может вместить. Ограничимся поэтому лишь несколькими строками. В общем дело представляется в следующем виде: несамостоятельные видения в отношении стиля подчиняются тем произведениям, в которые они вставлены, а самостоятельные – общему ходу развития литературы. Поэтому получается картина эволюции, совершенно аналогичная тому, что было сказано о структуре видений: развитие – восходящее с двумя кульминационными пунктами, в IX в. (расцвет первого Возрождения) и во второй половине XII в. (начало расцвета позднего Средневековья). Ход развития можно проследить даже по видениям, помещенным в этом сборнике <…> но необходимо помнить, что плохие вещи писались во все времена (сл. протокольный стиль Фл.) и что о развитии судят по высшим достижениям25.

Итак, перед нами прежде всего грубый неловкий стиль Григория и бедное однообразие изложения Бар. Появляется затем школьный, строго выдержанный язык Беды, свидетельствующий о доскональном знакомстве с классиками; еще больше отдает школой манера Эдилвулфа (Мерхд.) с его словарными словечками и овидиевскими реминиссансами. Новое движение началось и достигает своего апогея в пышном, богатом украшениями и изобразительными средствами, слегка витиеватом, почти эпистолярном стиле каролингских «ложноклассиков» (Ветт., К. III). Образцы X в. (Анс., Фл.) дают больше представления о месте, чем об эпохе: они указывают на упадок латинской литературы во Франции, но не латинской литературы вообще; если бы Саксония оставила нам хоть одно видение X в., оно, конечно, имело бы совсем другой вид. Как бы то ни было, блестящие времена каролингского Возрождения миновали, и О. есть шаг назад по сравнению с Ветт. Новое возвышение начинается под влиянием борьбы за читателя, вспыхнувшей к концу XI в. между духовной и светской литературой. Латинский стиль закаляется в горниле конкуренции и выходит оттуда во второй половине XII в. богатым, изобилующим разговорными оборотами и сравнениями, взятыми из жизни, терпимым к варваризмам, но разработанным и умело пользующимся своими многочисленными изобразительными средствами.

Что касается запаса образов и мотивов, то, хотя исследователи обращали особое внимание на эту область (тщательно излагая содержание видений и выхватывая отдельные элементы для сравнения), все же до сих пор не создано даже самой элементарной системы. Прилагаемый к настоящему сборнику Указатель, при всем своем несовершенстве, представляет первую попытку внести в это дело какой-нибудь порядок: из него читатель по крайней мере получит приблизительное понятие о богатстве запаса и размерах влияния традиции <…> Но для того чтобы судить о богатстве образами отдельных видений, о непосредственном влиянии одного видения на другое и т. п. … наш Указатель далеко не достаточен: для этой цели следовало бы усилить его детализацию – вдвое и втрое. Это и будет настоящий путь, по которому можно прийти к более или менее точным цифрам соотношений и установлению приемлемых схем, дабы впредь избегать таких фантастических подразделений, как следующая теория французского ученого Делепьерра (указ. соч., с. 37): «Для видений существуют два точно разграниченных (distinctes) периода. До IX в. … характер рассказов более райский, чем адский»26. Это утверждение есть плод явного недоразумения, основанного, как кажется, на одностороннем впечатлении от Бар. и Салв.; чтобы его опровергнуть, достаточно взглянуть хотя на Венл. и Вон. 112 (VIII в.); так, например, из приблизительно 250 строк Венл. (изд. Яффе) только 15 посвящены описанию райских обителей. Да и на примере Др. нетрудно убедиться в несостоятельности утверждений Делепьерра. Из Указателя видно, что в течение всего периода места пыток описывались подробнее, чем места блаженства. Если взять только один «инвентарь» (не считая населения), т. е. сравнить между собой по количеству мотивов только рубрики VII (рай) и VIII (ад) Указателя, то получим отношение VII : VIII = 30 : 5327. Во все времена для человеческой фантазии легче было (благодаря опыту жизни) проникнуть в измышление Сатаны, чем придумать такое блаженство, которое могло бы затмить столь трудно достающиеся земные радости, ибо «око не виде и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша, яже уготова Бог любящим Его»28. Недаром этот текст так часто цитируется (Анс. 2, Б. Ж., Тн.) и парафразируется (Ветт., Эв.) в видениях, чтобы оправдать слабость нашего воображения.

4. Дидактический элемент

Идейное содержание видений весьма небогато и целиком покоится в сфере морали общественной или политической. Общепринятое деление видений на чисто моральные и политические в принципе верно, но оно должно быть принято с известными оговорками. Во-первых, оно может быть проведено последовательно лишь на одновершинных видениях; большинство же остальных попадет в разряд смешанных, ибо одновременно преследует и моральные цели, и политические (Венл., Ветт., Тн. и пр. и пр.). Во-вторых, собственно политических идей в видениях вовсе нет, а есть только нравственная оценка того или иного политического лица или события29, так что трудно решить, где кончается мораль и начинается политика. Так, например, переход от наказания сильных мира вообще <…> к наказанию специально грешных епископов или графов <…> а затем отдельных графов <…> или королей <…> чрезвычайно постепенен и не допускает установления резкой демаркационной линии. Для политики остается, таким образом, только цель автора, его партийная тенденция, скрывающаяся под покровом моралистического рвения. Видения, благодаря таинственной своей основе, представляли удобную форму для политической агитации: вкрапливая свои партийные взгляды между потусторонними образами видений, легко было придать этим взглядам подобие небесной санкции. Наиболее ярые политиканы не стыдятся вкладывать свои мнения в уста Божества. Таков Аудрад: «Вот Господь соизволил услышать меня и, сойдя с неба, сиянием Своим озарил меня в том месте, где я молился, и сказал: „Прокляни тот день, когда Буркхард будет епископом“». Некоторые доходят до того, что сочиняют целые тенденциозные видения (Аудрад, К. III, Турп.). Словом, видения служат полемике, и потому неудивительно, что особенно много политического материала содержат тексты, относящиеся к эпохам великих раздоров: таковы в меровингское время Гунтр., Даг.; но особенно кишит политическими страстями эпоха Каролингов (Ротх., КВ, Ветт., Б. Ж., К III,, Фл. – сл. Шепелевич, Указ. соч. 1, с. 31); Тн. Гл. XVII, XVIII отражают время ирландских усобиц. Таким образом, хотя видения и бедны государственными идеями, постоянная смена политических целей вносит в содержание видений большое разнообразие.

Совсем другое видим мы в области обиходной общественной морали. Тут полный застой, мертвая точка. Нравственная идеология видений не продвинулась ни на шаг со времени Григория Великого: все взгляды, выраженные в видениях, можно найти в той или иной главе «Диалогов». Причина этого кроется все в том же обстоятельстве, которое мы неоднократно подчеркивали: видения развиваются в художественную, не в философскую сторону. То, что было вложено Григорием, оказалось достаточным для поддержания авторитета и смысла существования видений; все силы его последователей уходили на разработку изобразительных средств.

Можно сказать, что весь небольшой запас нравственных положений группируется вокруг того принципа, что небесное блаженство неизмеримо больше земного и что невзгоды мира сего – ничто по сравнению с адскими муками. Поэтому человек должен «продать бренное (счастье) и купить вечное» и, напротив, принять земные страдания, а загробные оставить Сатане и приспешникам его. Из конкретных путей к достижению этой цели видения указывают в особенности на покаяние и милостыню. В первом из них заключается добровольное принятие мучений; поэтому понятно, что видения примыкают к тому церковному учению, которое ценит покаяние больше исповеди. Милостыня же есть наиболее общедоступный способ отречения от земных благ; и вот авторы видений неустанно побуждают к подаянию, «ибо милостыня избавляет от смерти», причем избавляет не только дающего, но и ближнего его, особенно если она подкреплена заупокойною молитвою. Видение Берн. целиком построено на этой мысли. Вообще идея заступничества и предстательства за усопших играет видную роль в целом ряде видений (Бар., Вон. 112, Ветт., Аудр., О. и мн. др.).

Как видите, это все – общие места. Богослов не найдет тут ничего самобытного, достойного специального изучения. Но все же дидактика видений своими грубыми, неумелыми штрихами очерчивает одну из сторон средневекового миросозерцания, тот порыв к неземному и то назарейское отвращение ко всему телесному, которые до тонкости разработаны тогдашними философами. Но, рассматривая эту картину безусловного неприятия мира, надо всегда помнить, что это только одна сторона медали. Средневековое миропонимание подобно тому таинственному месту, которое так часто встречается в видениях: на одной половине царит мрак и огонь, смрад и непогода, на другой – светлый луг с веселыми цветами и ликующими толпами блаженных. Если эта серия изданий будет продолжаться30, то читатель найдет в ней и того «спутника», который проведет его по радостной поляне, где отдыхал и веселился средневековый человек.

ВИДЕНИЯ ИЗ ДИАЛОГОВ ГРИГОРИЯ ВЕЛИКОГО

Время: 1) Время видений определяется для I, II, IV <видений>, конец второй половины VI в., для III – около 590 г.

2) время написания – 593 г.

Место: 1) место видений: I – пустыня, II – Константинополь, III и IV – Рим.

2) место написания – Рим.

Автор: 1) ясновидцы: I – испанский монах-отшельник, II – Стефан, сановный римлянин (illustrisimus vir); III – римский воин, IV – ?.

Редактор: папа Григорий I Великий (род. около 540 г., на престоле от 590–604 г.); предлагаемые видения составляют гл. 36 и 37 – IV книги «Диалогов о житии и чудесах италийских Отцов и о бессмертии души». I <видение> прошло еще через промежуточную устную редакцию некоего иллирийского монаха.

Стиль: Manitius (Gesch. d. lat. Lit. 93): «С литературной точки зрения произведения Григория не могут сравниться с творениями прежних латинских Отцов Церкви. Ими знаменуется формальный упадок собственно-христианской литературы». Так и в «Диалогах» стиль необработанный, м. б., нарочито «небрежный» (сл. Письма Гр. I, 56): частое повторение одних и тех же мыслей, неуклюжее подчинение и сочинение, отсутствие системы в распределении содержания (в середину описания зловонной реки вставлено описание луга блаженных, часть коего находим значительно ниже в гл. 87). Единственное стилистическое украшение, диалогическая форма, не оправдывается содержанием, т. к. Петр задает только риторические вопросы.

Рукописи: См. Manitius, ук. соч., 103.

Издания: Новейшее – Gregorii papae opera omnia… Studio et labore monachorum Ordinis S. Benedicti e Congregatione S. Mauri. Parisiis, 1705. T. II, p. 429–4371.

Обработки: 1) Стихотворная переделка XIII в. в сводном латинском сочинении, содержащем Видение Тнугдала и пр. (см. Тнугдал). 2) О средневековых переводах на варварские языки см. Manitius, указ. соч., 103–104.

Литература: Wolfsgruber, Gregor d. Grosse (1890), Manitius, указ. соч., 92–106.

О тех, коих якобы ошибочно считают расставшимися с телом, о призвании и возвращении монаха Петра, о смерти и воскресении Стефана и о видении некоего воина

Григорий. Когда, о Петр, подобное происходит, то это, если правильно рассудить, не ошибка, а предупреждение [свыше]. Ибо Горнее Милосердие по щедрой милости своей соизволяет, чтобы некоторые, даже по выходе из тела, возвращались в него и, увидев, убоялись адских мучений, в которые не верили, когда слышали о них.

I. Некий иллирийский монах, который в этом городе вместе со мной проживал в обители, рассказывал мне, будто ему в прежнее время, когда он еще жил в пустыне, стало известно, что некий монах Петр, родом из Иберийской земли, живший с ним в обширном безлюдном краю, называемом Евасою, еще раньше, чем удалился в пустыню, был поражен болезнью, как явствует из собственного его рассказа, и скончался; но затем, вскорости возвращенный в тело, свидетельствовал, будто узрел адские казни и множество мест огненных. Передавал он также, что видел некоторых из сильных мира сего, подвешенных над этим пламенем.

Когда и его уже повели, чтобы погрузить туда же, вдруг, говорит он, появился ангел сверкающего вида, который запретил окунуть его в огонь. И сказал ему [ангел]: «Выйди и тщательно соблюдай себя в течение последующей жизни».

После сих слов в члены его стало постепенно возвращаться тепло и, пробудясь от вечного сна смерти, рассказал все, что происходило вокруг него. В последующее же время он так измучил себя постами и бдениями, что самое его обращение свидетельствовало о виденных им и устрашивших его мучениях, если б даже язык его умолчал о них. Так свершилось над мертвым по дивной милости Божьей, что он не умер.

II. Но так как человеческое сердце бывает отмечено великой жестокостью, то это предъявление [адских] мук не для всех одинаково полезно.

Именитый муж, Стефан, которого ты хорошо знал, самолично рассказывал мне, что, пребывая по некоторой причине в городе Константинополе, он, пораженный болезнью, скончался. Пока искали врача и умастителя, чтобы вскрыть его и набальзамировать, и в тот день не могли найти, тело лежало непогребенным в течение следующей ночи.

Низведенный в [разные] части ада, увидел он многое, о чем раньше слышал, но не верил. Но когда его поставили перед восставшим там судьей, тот его не принял и сказал: «Не этого я приказал привести, но Стефана-кузнеца». Немедленно же возвратили его в тело, а Стефан-кузнец, живший по соседству с ним, в тот же час скончался. Так оправдались слышанные им слова, как это было доказано самою смертью Стефана[-кузнеца].

III. Года три тому назад от поветрия, опустошившего город сей великой смертностью, во время коего воочию видели, как с неба падали стрелы и поражали отдельных людей, скончался, как ты знаешь, оный Стефан. В том же городе нашем некий воин, пораженный [болезнью], принял конец. Испустив дух, лежал бездыханный, но вскоре очнулся и рассказал, что с ним было. Говорил же он, как многим тогда стало известно, будто [там] был мост, под которым протекала река, черная и мрачная, источавшая невыносимо зловонный пар. На противоположном же берегу расстилались луга приятные и зеленеющие, испещренные благовонными полевыми цветами; на них виднелись сонмы людей, облаченных в белые одежды. Такое было в этих местах сладостное благовоние, что самый аромат сладостью своею насыщал расхаживающих там и живущих.

Там же были отдельные жилища, исполненные сильным сиянием; там воздвигали некий дом изумительной роскоши, который, казалось, строился из золотых кирпичиков, но чей был этот дом, он узнать не мог2. Были и на берегу означенной реки некие обиталища, но до одних доходили поднимавшиеся оттуда зловонные пары, других же источаемое рекой зловоние вовсе не касалось.

Мост сей служил для последующего испытания: если бы кто из неправедных хотел перейти по оному, он падал в мрачную и зловонную реку, праведные же, на коих не было вины, могли свободным и спокойным шагом проходить по нему в места приятные.

Он передавал также, будто видел там Петра, начальника церковной челяди, умершего года четыре тому назад, помещенного внизу в место претемное с привязанным к нему и придавившим его тяжелым железным грузом. Спросив, отчего это происходит, он, как говорят, услышал то, что помнили мы все, знавшие его (т. е. Петра) в этом церковном доме и осведомленные о делах его. Ибо было сказано: «Потому он претерпевает сие, что, получая приказ о наложении какого-либо наказания, он наносил удары более из любви к мучительству, чем из послушания». Что это было именно так, известно всякому знавшему его.

Там же он, как уверял, видел некоего иерея-иноземца, который, дойдя до этого моста, перешел по оному с уверенностью, соответствовавшей его земной жизни. Он свидетельствовал и о том, что узнал на этом же мосту вышеупомянутого оного Стефана: когда этот пожелал перейти, нога его поскользнулась, и он до середины тела свалился с моста; некие пречерные мужи, вынырнувшие из реки, стали тащить его вниз за чресла, другие же мужи, в белое одетые и прекрасные, – вверх за руки. Пока происходила эта борьба, пока благие духи тащили вверх, а злые – вниз, тот, кто это видел, вернулся в тело и ничего не узнал о том, что сталось со Стефаном. Этим [видением] дается понять относительно жизни Стефана, что в нем боролись прегрешения плоти с раздачей милостыни. Из того, как его за чресла тащили вниз, а за руки – вверх, ясно видно, что он любил милостыню, но не во всем противостоял плотским порокам, которые и тянули его к низу. Но что из двоих одолело в нем на испытании перед тайным судьей, это скрыто и от нас, и от того, кто видел и был возвращен [на землю]. Достоверно, однако, то, что оный Стефан, узрев, как я рассказал выше, части преисподней и вернувшись, далеко не совсем исправил свое поведение; и вот через много лет вышел он из тела на борьбу жизни со смертью.

Из этого можно заключить, что, когда показуются [людям] адские казни, это совершается над одними для предупреждения, над другими – для сведения: дабы те увидели зло, которого должны опасаться, а эти тем строже наказывались, что не пожелали избегнуть адских мучений, хотя видели и изведали оныя.

Петр. Что это значит, скажи мне, что в месте приятном чей-то дом, казалось, воздвигался из золотых кирпичиков? Смешно было бы говорить, что в будущей жизни мы будем нуждаться в подобных металлах.

Что означает построение дома в местах приятных, и о Деусдедите, чей дом якобы воздвигался в субботу, и о наказании содомитов

Григорий. Кто же из здравомыслящих поймет это так? Но кто бы ни был тот, для кого строилось это жилище, тем, что там показано, с ясностью истолковывается то, что здесь творится. Ибо относительно заслужившего награду вечного сияния щедростью милостыни безусловно явствует, что он из золота построил жилище свое. Но скажу то, о чем я прежде позабыл: воин, видевший его, рассказывал, будто старцы и юноши, девочки и мальчики носили золотые кирпичики для построения дома. Из этого явствует, что те, кому здесь было оказано милосердие, сами являются там пособниками [для прославления милостивца].

IV. По соседству с нами тоже жил некто, по имени Деусдедит, из духовного звания, изготовлявший обувь. О нем некто другой видел в откровении, будто для него воздвигался дом, но строители якобы работали только в день субботний. Расспросив впоследствии подробно о жизни мужа сего, он (т. е. ясновидец) узнал, что весь остававшийся от ежедневного заработка излишек в одежде или съестных припасах он обыкновенно по субботним дням относил в церковь Блаженного Петра и раздавал неимущим. Из этого ты поймешь, что недаром строение его дома подвигалось по субботам.

Петр. В этом отношении я вполне удовлетворен. Но прошу тебя [скажи мне], как мы должны понимать, что до обиталищ иных доходил зловонный пар, до иных же он не мог коснуться, и что означает, что он видел мост и реку.

Григорий. Из изображений вещей понимаем мы, о Петр, значение причин. Итак, он узрел, что праведные проходят по мосту в места приятные, ибо весьма узок путь, ведущий в жизнь. И видел он реку бегущую зловонную, ибо ежедневно стекает отсюда в преисподнюю скверна плотских грехов. И до жилищ иных доходил зловонный пар, иные же не могли быть им затронуты, ибо некоторые совершают много добрых дел, однако затронуты плотскими грехами и мысленными вожделениями. И вполне справедливо, что там зловонный пар окружает тех, которым здесь нравилось зловоние плоти. Поэтому и блаженный Иов, постигнув, что оное вожделение плоти состоит в зловонии, произнес изречение о блудливом и сладострастнике, говоря: «Пусть лакомится им червь»3. Относительно же тех, кои очищают сердце от всякого плотского вожделения, совершенно ясно, почему обиталищ их не касается зловонный пар. И еще следует отметить, почему ему привиделось [именно] зловоние и пар: потому, что плотское вожделение затуманивает разум, им пораженный, так что он не видит сияния вечного света, но снизу, откуда он черпает наслаждение, он получает наказание в виде мрака.

Петр. Можно ли доказать, опираясь на Священное Писание, что плотские грехи наказуются зловонием?

Григорий. Можно. Ибо из свидетельств Книги Бытия4 мы узнаем, что пролил Господь на Содом дождем серу и огонь, дабы и огонь пожег их, и зловоние серы умертвило. Горя запретною любовью к легко совратимой плоти, погибли они сразу от пожара и зловония, дабы в наказании своем постигли они, что предали себя вечной смерти ради наслаждения зловонием.

Петр. Признаюсь, у меня нет больше вопросов относительно того, в чем я сомневался.

ВИДЕНИЕ МЕРХДЕОФА О МОНАХЕ, КОТОРЫЙ, РАССТАВШИСЬ С ТЕЛОМ, ВНОВЬ ОЖИЛ

Время: 1) Время видения – начало VIII в. (до 722 г., года смерти Еанфрида, при коем видение имело место).

2) Время возникновения прилагаемой редакции – между 803 и 824 гг. (даты правления еп. Эгберта, коему вещь посвящается). Более древней редакции не сохранилось.

Место: Неизвестный монастырь <…> епархии в Нортумбрии.

Автор: 1) Ясновидец – Мерхдеоф, англосакс, монах означенного монастыря.

2) Редактор – Эдилвулф, англосакс, по-видимому, аббат того же монастыря. О жизни его почти ничего не известно. Видение Мерхдеофа составляет XI параграф единственной дошедшей до нас его поэмы (Aedilvulfi Carmen); там же (пар. XXII) – видение самого Эдилвулфа.

Метрика: Метрический героический гекзаметр; 73 стиха [вся поэма тоже написана героическим метром за исключением двух элегических частей (посвящения и молитвы)]. – О просодии см. Traube, Karoling. Dichtungen, с. 28, примеч. 1.

Стиль: В лексиконе Эдилвулфа – сильное влияние т. н. словарного метода: выбираются редкие, чисто книжные выражения (olli io вместо illi, Ruitare <…> pignors вместо liberii; Вышний Судия назван Претором и т. п.). – Слабое влияние Овидия. – Связь между стихом или цезурой и фразой отсутствует. – 5 раз фраза кончается посреди стиха. – Синтаксис часто сбивчивый. – Построение: а) смерть, б) появление демонов, в) появление спутников, г) судилище, д) обиталище жены-праведницы, е) поучение, ж) возвращение в тело.

Рукописи: Всего – 3: Лондонская (Cod. Cotton. Tib. D IV, c. X), Оксфордская (Bodl. 163/2016, s. XI), Кембриджская (Ff 1, 27, s. XIII).

Издания: Mabillon, Acta Sanctorum Saec. IV, 2, 304–321. – Poetae Latini Aevi Carolini [Mon. Germ. Historica] t. I, 582–604 (этот текст положен в основу перевода).

Литература: Traube, Karolingische Dichtungen 7–45. Berlin, 1888. – Mabillon: Annales ord. S. Benedicti II, 25. – Hampe, Neues Archiv de Ges. F. ä. Deutsche geschichts Kunde XXII, 697. – Fritzsche 277–8.

1 В оригинале вторая часть стиха отстоит от первой всюду на одинаковое количество знаков.

2 Интересно отметить, что для ясновидца (и редактора) его дети после ранней смерти успели все же подрасти: «Мужи… явились… каковых еще в возрасте детском // злая болезнь унесла…»

3 «Высокое лоно» – очевидно «лоно Авраамово», как по традиции называли рай; см. об этом в нашей статье.

ВИДЕНИЕ НЕКОЙ БЕДНЕНЬКОЙ ЖЕНЩИНЫ

Время: 1) Время видения (если оно вообще имело место) – не ранее 822 г.

2) Время написания – вероятнее всего, не ранее 822 г., а если действительно вещь написана под влиянием Ветт., то не ранее 824 г.; однако и не много позже, т. к. события 818 г. (а м. б., 822 г.) предполагаются сохранившими всю злободневность.

Место: 1) Место видения – селение близ Лана (Иль-де-Франс).

2) Место написания трудно определить, т. к. сторонники Бернарда были рассеяны по всей Империи.

Автор: 1) Ясновидец – бедная женщина (поселянка? нищенка?), м. б., вымышленное лицо.

2) Редактор – неизвестен. Весьма вероятно, он пользовался Ветт.

Стиль: Полная безыскусственность – лексикон беден. – Стилистич. украшения отсутствуют (искл. одно восклицательное предложение: «Дивные дела расскажу я!»). – Синтаксис беден и неловок. – Рассказ сбивчив. – Построение упрощенное: а) ад, б) рай. – Вставлены политические выпады (Карл Вел., Биго), не имеющие отношения к главной цели памфлета: объяснить (или вызвать) покаяние императора.

Рукописи: Sangall 578 (вместе с Ветт. и Бар.). – Lambac 77. – Monac. Lat. 536 и 18546. – Brux. 10687. – Run. 51. – Carlss. (и Ветт.) (Wattenbach).

Издания: Malfatti, Bernardo re d’Italia, Firenze, 1876. – Wattenbach, Deutsche Geschichtsquellen I, 277, Berlin, 1893. (в основе пер.) – В новейших изданиях Ваттенбаха этого текста нет.

Литература: См. изд. и Fritzsche II, 278–279.

Жила в Лаудонской области некая бедненькая женщина, которая, воспарив духом и вновь придя в себя, рассказала, будто видела много чудесного. Водил ее, как она сама передавала, какой-то человек в монашеском облачении туда, где узрела она упокоение святых и наказание неправедных, согласно тому, что Павел-апостол пишет в Послании своем: не видел того глаз, не слышало ухо и не приходило то на сердце человеку… Там же видела она некоего князя италийского под пытками и многих других, знакомых ей, кого в муке, кого в славе. Спросила она оного своего руководителя, доведется ли сему [князю] достигнуть вечной жизни. Он же сказал: «Доведется непременно, ибо, если Людовик-император, сын его, раздаст полностью семь братских трапез за душу его, будет он спасен».

Пиккона же, который некогда был другом этого короля, [видела она] лежащим навзничь в мучениях, а черные духи расплавляли золото и лили ему в рот со словами: «Жаждал ты в миру и никак насытиться не мог: теперь напейся вдоволь!»

Также и Ирмингарту-королеву [узрела] в мучениях: было на ней три камня, наподобие жерновов8 – один на голове, другой на груди, третий на спине, – которые непрестанно погружали ее в глубину. Дивные дела расскажу я! Воззвала она к этой [женщине], говоря: «Пойди и упроси господина моего, императора, чтобы он соизволил помочь мне, несчастненькой. И расскажи ему в знак того, что ты мною послана, как в день обручения нашего я говорила с ним наедине в плодовом саду, и тотчас же он убедится, так как еще до сих пор беседа эта неизвестна никому, кроме нас двоих».

Когда же они ушли оттуда, показал ей руководитель стену, вершина коей достигала неба, а затем еще другую, всю исписанную золотыми письменами. Она спросила, что это такое.

«Это, – сказал он, – земной рай, куда никто не войдет, кроме записанных здесь». Он велел ей прочитать. Она же молвила: «Не училась я грамоте». «Знаю, – сказал он, – но все же читай!» Тут она прочла и увидела имя Бернхарта, покойного короля, начертанное там такими пышными буквами, как ничье другое; а затем – имя Людовика, столь темное и поблекшее, что еле можно было разобрать. Она же сказала: «Что случилось, что это имя так поблекло?»

«Прежде, – молвил тот, – чем он совершил убийство Бернхарта, не было здесь имени светлее. Умерщвление [короля] стало его помрачением. Иди и всемерно опасайся скрыть что-либо от короля…»

Она же, не имея смелости, умолчала [обо всем]. Немного спустя он опять напомнил ей, а она умолчала, как прежде. В третий же раз он явился и сказал: «Что это значит, что ты не собираешься повиноваться слову Господню?» Она отвечала: «Господи, я женщина низкого звания и не смею сказать этого перед всеми». Тогда он промолвил ей: «Будешь ты лишена глаз, пока не изложишь этого в присутствии короля». И тут же зрак ее покрылся тьмою. Через много дней предстала она перед королем, и пересказала все, и вернула себе зрение.

ВИДЕНИЕ КАРЛА III

Время: Видение возникло несомненно после смерти предполагаемого ясновидца Карла III (881–888), и еще до 905 (год смерти Людовика III), и почти несомненно еще до достижения Людовиком императорской короны (901), за которое агитирует автор. Из этого периода наиболее подходящим для появления Видения является время от 888 до 891, когда римский престол пустовал и на него претендовали Гвидо III Сполетский, Арнулф Германский, Беренгар I Итальянский и Людовик III Бургундский, или до 894 г., когда на престоле сидел узурпатор Гвидо III: иначе автор, вероятно, упомянул бы об императоре (894–899) Арнулфе, правнуке Людовика Благочестивого и племяннике Карла III.

Место: Судя по упоминанию только французского и итальянского патронов, во всяком случае не Германия. Вернее всего, Бургундия, отчина Людовика III.

Автор: Сторонник Людовика, судя по стилю и по другим признакам – клирик. Трудно сказать, было ли у него какое-нибудь реальное основание приписывать такое видение Карлу, хотя предполагаемый ясновидец, слабовольный и эпилептичный Карл III, и мог быть склонным к галлюцинациям. Во всяком случае, в нынешнем своем виде Видение есть не что иное, как политический памфлет, нечто вроде подложного завещания.

Стиль: Речь торжественная и пышная: много гиперболических эпитетов; обилие синонимов создает богатство лексикона; встречаются синонимические соединения (dormitionis somnus, iabar luminis); <…>

– при сравнительно кратком изложении большое богатство образов;

– рассказ систематичен и не уклоняется от основной цели: возвеличение старшей линии Каролингов и опорочение младшей. Построение классическое, по образцу старых видений:

А) выход из тела в сопровождении ангела спутника;

Б) ад и чистилище;

В) рай;

Г) поучение, даже с приличной случаю библейской цитатой. – Политический остов украшен традиционными элементами видений, собранными отовсюду.

Рукопись: В составе Hariulfi Chronicon centulense III. – Willelmi Malmesbierensis Monachi Gesta Regum 2 (см. издания этих сочинений).

Издания: Monumenta Historica Britannica, Londini 1848. – Migne, Patrologia 174. – Mon. Germ. Hist. Scriptores X, 458 (в основе перевода) и др.

Литература: Dümmler, Geschichte d. Ostfränkischen Reichs II, 278. Berlin, 1888.

Во имя вышнего Бога, Царя царей! Я, Карл-император, щедрой милостью Божией король германский, римский патриций и император франков, в священную ночь на воскресение9 по свершении всенощного богослужения, удалившись, чтобы прилечь для отдыха, и собираясь погрузиться в спокойствие сна, [услышал] донесшийся до меня голос, грозно ко мне взывающий: «Карл! Сейчас изойдет из тебя дух твой на время немалое!» И немедленно был восхищен дух мой. Восхитивший же меня в духе был пресветел образом и держал в руке клубок льна, излучавший сияние яркого света, как делают кометы10, когда появляются; и начал он разматывать его, и сказал мне: «Возьми нить сверкающего клубка и узлами крепко привяжи к большому пальцу правой твоей руки, ибо за эту нить будешь ты проведен по лабиринту адских мук».

И, сказав сие, пошел впереди меня, быстро разворачивая нитку светоносного клубка, и повел меня в долины глубочайшие и огненные, полные колодцев, в которых кипели смола, сера, олово, воск и жир. Там нашел я священнослужителей отца моего и дядьев; когда я в страхе спросил их, почему терпят они столь тяжкие мучения, они отвечали мне: «Мы были епископами отца твоего и дядьев твоих, и в то время, как должны были проповедовать им и побуждать их самих и народы к миру и согласию, мы сеяли раздоры и были подстрекателями ко злу, и за это горим мы теперь в терзаниях Тартара, мы и все прочие охотники до смертоубийства и грабежей; сюда же попадут и твои епископы и приближенные, ибо они охотно, подобно нам, поступают».