- А ты кольцу веришь, - вмешалась другая, которую звали Фросей. - Они все на курорте то холостяки, то вдовцы. За моим столом один тоже кольцо на левую руку напялил. Старый язвенник, а водку пьет и манной кашей закусывает, говорит, так язву теперь лечат.

Фрося была полная женщина, даже слишком полная для своего возраста ей не больше тридцати пяти, - щеки прямо распирало, второй подбородок наплывал на первый. Она успела собрать сведения почти о каждом отдыхающем мужчине, стоящем ее внимания: кто, откуда, непьющий или выпивает. И уж любила перемыть им косточки.

- Вон, глядите, легок на помине, - показала Фрося рукой в конец коридора, - язвенник наш показался.

По коридору шел с махровым полотенцем под мышкой - видно, на какую-то процедуру - плечистый здоровяк. Клетчатая рубашка, застегнутая на все пуговицы, была тесновата ему, воротник впивался в толстую шею.

- Ну и язвенник! - не удержалась Алена.

- Привет, бабоньки, как вы тут без нас? - спросил он с высоты своего мужского превосходства.

- А никак, - ответила за всех Фрося. - Женя, а ты как спал сегодня, бабы не снились?

Он сделал вид, что задумался, и с серьезным, даже строгим лицом - без тени улыбки - ответил:

- Сон видел. Наполовину правда, наполовину нет. Приснилось, что обнимаюсь с красивой молодой девахой, а проснулся - ты рядом, Фрося.

- Дурень, что это ты мелешь? - разозлилась Фрося и замахнулась на него целлофановой сумкой.

А Женя-язвенник так и не улыбнулся, пошел дальше, в душевую.

- Трепло! - крикнула сердито вслед ему Фрося. - Хоть бы правда была, что спала с ним, а то...

- Да что злиться, - попробовала успокоить ее Алена, - пошутил человек.

- А я хорошею, когда злюсь, - примирительно ответила Фрося. - Вот отобью твоего адвоката, - шепнула она Алене на ухо.

- Давай, отбивай, - улыбнулась Алена и посочувствовала толстухе: это же надо такой груз на себе носить.

У Алены в этот день были приглашения на прием к двум врачам невропатологу и зубному, хотя она не жаловалась ни на нервы, ни на зубы. Решила сходить пока к невропатологу, а зубного оставить на завтра.

Из бассейна, раскрасневшиеся, с мокрыми волосами вышли Зимин и Цезик. Остановились возле Алены.

"Какой стройный Аркадий Кондратьевич, - подумала Алена, невольно сравнивая его с Цезиком, - хоть и немолодой".

- С легким паром, Аркадий Кондратьевич, - пропела Фрося, - как плавалось?

- Хорошо, - ответил тот, - советую и вам поплавать.

- В следующий раз на пару с вами. Поплаваем?

Зимин сделал вид, что не слышит.

"Ага, поплавала? - порадовалась про себя Алена. - Отбивай, отбивай".

Массажистка позвала следующего, очередь была Фросина. Зимин и Цезик пошли в свою комнату, Алена осталась в коридоре ждать вызова. Увидела Семена Ракова, и неприятно заныло сердце. Хоть бы Семен не подошел, не полез с расспросами про Кривую Ниву, не заставил снова вспоминать то... А его при встречах всегда тянуло на разговоры о ее прошлом, и тогда наплывали воспоминания, горькие, тягостные, как ни старалась заглушить их Алена, выступали, как пятна крови сквозь бинты на незажившей ране. Слой в три с лишним десятка лет не приглушил остроты боли и ужаса того давнего времени.

Семен словно почувствовал, что Алена не хочет с ним встречи, и не подошел к ней, только махнул издалека рукою и стал спускатья вниз по лестнице.

Алена побыла на массаже, съела пену кислородного коктейля, потом посетила невропатолога. Старичок с бородкой клинышком и в пенсне напомнил ей традиционного земского врача в фильмах о дореволюционной России. Старичок постучал молоточком по коленям, чиркнул по груди, приказал, зажмурив глаза и растопырив пальцы, попасть пальцем в палец. Когда Алена все это выполнила, он долго что-то писал, а потом спросил:

- Не было ли у вас травмы или контузии?

Алена рассказала, что в войну ее били по голове и расстреливали.

- Вот как... Простите, это, должно быть, страшно. У вас, конечно, бывают головные боли?

- Раньше часто бывали, теперь реже. - Алена разволновалась.

Врач дал ей выпить каких-то капель, начал успокаивать.

- Старайтесь не волноваться, ни в коем случае не курите и не пейте спиртного.

- Этой заразы не употребляю, - повеселела Алена.

- Вот и хорошо, - обрадовался перемене в ее настроении доктор. Он расспросил, какие процедуры она принимает, одобрил ванны и прогулки, посоветовал бывать на воздухе как можно больше и отпустил.

"Заметил, что нездоровая, - грустно подумала Алена. - Ах ты, боже мой, откуда же будет здоровье?"

Захотелось заплакать, но сдержала себя и, чтобы развеяться, немного забыться, поспешила к группе отдыхающих в конце коридора, где балагурил Женя-язвенник.

- У нас два соседа есть, - услышала Алена, - так друг перед другом всю жизнь выставляются. Один что-то купит, и сосед то же самое. Один на своем крыльце поставил бутылку из-под коньяка: вот, гляди, что я пью. А сосед его две такие бутылки выставил на своем.

- Кто это из вас теперь коньяк пьет, - прозвучал насмешливый Фросин голос, - самогон да "чернила" хлещете. Мой вон завел брагу на самогон, так я туда соли бухнула, и брага пропала. Свиньям скормила.

- А муж тебе за это не всыпал?

- Мне? Я еще ему всыплю.

Алена постояла, послушала их болтовню и решила пройтись у озера в надежде встретить там Зимина. С озера дул холодный ветер, гнал белые гребешки пены. Зимина не встретила, повернула в рощу, где ветер дул тише, и вышла к трем усадьбам с красивыми домами. Она знала, что тут живут врачи санатория. Остановилась возле крайнего, самого большого и красивого дома, любуясь замысловатой резьбой на окнах, фронтоне, воротах. Фронтон и карниз старательно и умело украшены деревянными фигурками зверей, а конек венчал ярко-красный петух-флюгер. От ветра петух шевелился, как живой. Вокруг усадьбы росли старые березы, на них уже висели кувшины для березового сока. Вся усадьба огорожена - с боков и сзади проволочной сеткой, а с фасада частоколом. Перед окнами - палисадник с клумбами для цветов. Доски в заборе с острыми концами, не перелезешь, и в каждой отверстие в форме сердца. Алена пригляделась к этим сердечкам, и ей показалось, что они, словно живые, шевелятся - а это качались за забором ветки деревьев и кустов. Конечно, решила Алена, построил и украсил этот дом хозяин, который осел тут основательно, надолго, на временное житье такие дома не строят. И сад вон какой ухоженный, сучья на деревьях аккуратно обрезаны, места срезов замазаны синей масляной краской. Видимо, не только хороший хозяин, но и хороший человек тут живет. Между деревьями белело несколько ульев. Пчелы уже проснулись, летали, ползали по бутонам нарциссов, высаженных в палисаднике.

Отворилась калитка, из нее вышел мальчик лет трех-четырех, беленький, в вельветовой курточке и таких же штанишках.

Мальчик внимательно взглянул на Алену и поздоровался:

- Добрый день, тетя.

- Добрый день, сынок.

- Я не сынок, я Кирилл.

- Ох ты, Кирилл! Какое у тебя взрослое имя.

- И еще я - Кирюша. - Он присел над цветком мать-и-мачехи, наблюдая за пчелой, которая впилась в желтый венчик. - Это наша пчелка. Она нам собирает медок и несет во-он туда, - показал он на ульи в саду. - В тех пчелиных домиках мед растет.

- А кто же у вас пчеловод? - Алену забавлял славный мальчуган. - Ты, наверное?

- Нет, - покачал головой Кирюша. - Дед Валя наших пчелок пасет. А еще он врач, зубы лечит.

- Значит, твой дедушка - наш зубной врач.

- Тетя, а вам он зубы не вырывал?

- Слава богу, нет, здоровы мои зубы.

- Это хорошо. И мои зубы дед не вырывал.

- А кто же тут еще живет?

- Дед Валя, баба Лида, мама, папа, я и Ира.

- Сестричка Ира?

- Ага, она еще говорит не по-нашему: бу-бу-бу, а-а-а...

- А бабушка твоя не работает, отдыхает?

- Не отдыхает, а кашляет: к-ха, к-ха...

Алена засмеялась, подхватила мальчика на руки, покружила.

- Какой ты хороший, Кирюша, - она чмокнула малы, - ша в щеку и поставила на ноги. - Славный мальчик. - И ей, как всегда, когда приходилось возиться вот так с детьми, стало грустно и обидно, что не родила она себе такого сыночка или дочку и что не останется после нее никого, кто бы продолжил цепочку их родословной. Ни братьев у нее не было, ни сестер. А мог же и у нее быть такой внучек, говорил бы вот так потешно, радовал бы ее.

- Иди, Кирюша, домой, а то вон уже баба Лида беспокоится, - заметила Алена в окне женщину.

- Ага, я пойду и скажу, что гуляю около дома, - охотно согласился он, толкнул спиной калитку и пошел.

"А что, был бы такой внук, может, и не один, - думала она по дороге в санаторий, - если бы после войны родила сына (почему-то верилось, что родился бы сын), ему было бы почти тридцать". Подумала про внуков, которые могли бы у нее быть, - и представился беленький рассудительный Кирюша. И фамилия их была бы Ровнягины. Если бы... Если б Ровнягина не убило на войне...

Могла бы Алена родить и позже, не от Павла Ровнягина. После войны, в конце сороковых, полюбила она женатого мужчину, отца двоих детей. Все в том человеке она нашла: и любовь, и ласку, и сочувствие, и жалость, которая не унижала, а придавала ей уверенности - есть кому пожалеть, а значит, помочь в жизни. Бросилась она в ту любовь, как в омут, - что будет, то будет. Ничего не могло ее удержать, ничего не боялась: ни сплетен, ни стыда, ни пересудов людских, ни суда общественности на профсоюзном собрании льнозавода. Любила она его до самозабвения, и он ее так же любил, и было им обоим хорошо и радостно от того, что легко досталось им счастье и что без раздумья бросились они навстречу друг другу. "Это мое счастье, пусть временное, пусть короткое будет, но оно мое", - думала она, заранее отбиваясь от людских нападок. Она понимала, что такое счастье не может быть постоянным, будничным, ведь счастье - это дар божий, взлет души, которого, бывает, ждут всю жизнь, счастливая развязка чего-то сложного, трудного.

Но чем дальше, тем все более неспокойно чувствовала себя Алена, все чаще задумывалась, что любовь и счастье крадет она у жены и детей любимого, делая их несчастными. Было уже такое, когда однажды нашла она на улице кошелек с деньгами. Казалось, нечаянная находка должна была обрадовать, а стало горько, противно, представились слезы того, кто потерял деньги: может, пожилая женщина несла пенсию, а может, ребенка послали в магазин или долг кому-нибудь отнести? Ребенка того теперь бьют, ругают родители... Алена не смогла и копейки взять из той находки, отнесла кошелек в милицию.

Сказала Алена любимому про свои горькие мысли и предложила расстаться. А он, ее любимый, готов был семью бросить и уехать с Аленой на край света.

В любой истории всегда найдутся свидетели: не люди, так земля расскажет. А украденную любовь от людей не спрячешь. Люди заметили и рассказали жене.

Жену любимого Алена знала, видела ее мельком, такая неприметная серенькая мышка, со смешными тоненькими косичками. Эти бесцветные косички и смешили Алену. И вот однажды вечером она пришла к Алене с двумя маленькими девочками. Словно прикрываясь ими, как щитом, она сначала впихнула в комнату дочек, а потом зашла сама. Сняла туфли и зачем-то стала вытирать босые ноги о половик. Две девочки - одной лет семь, другой меньше, похожие на мать, с такими же смешными косичками - громко поздоровались и стали посреди комнаты. А их мать подошла к Алене, как-то униженно протянула ей руку и стояла, растерянно теребя полу своего жакета и боясь поднять глаза на Алену.

- Простите, - наконец сказала она и запнулась, - простите, что мы пришли. Я бы не пришла, но вот дети... Что будет, если я одна с ними останусь, без мужа? Как мне тогда жить? - Ресницы ее заморгали, нос сморщился. - Как же я их прокормлю?

- Тетя Лена, - сказала старшая девочка и погладила ее руку, - не забирайте нашего папу. Он хороший, мы его любим. - И оглянулась на мать, ожидая, видимо, подсказки. - Не забирайте.

- Вот видите, дитя вас просит, - смелей заговорила женщина. - Ну зачем вам семейный? Вы же молодая, найдете холостого. Правда же?

Алена молчала, ей было жаль не девочек, не женщину, она жалела себя, потому что сразу поняла, что ее украденное счастье и любовь кончились и никогда она больше с любимым не встретится. Никогда.

А женщина все говорила, все упрашивала отстать от ее мужа, обещала даже дать отступного и кошелек достала. Она была неприятна Алене униженно-жалобным видом.

Ничего не пообещала ей Алена, промолчала, стараясь не встречаться глазами ни с женщиной, ни с ее дочками. А та догадалась, почувствовала мысли соперницы, поверила, что цель прихода достигнута, поблагодарила так же униженно и, взяв за руки девочек, поспешно вышла, громко говоря с ними. Дверь за ними скрипнула, заныла, словно всхлипнул ребенок, стукнула и отрубила и их разговор, и их самих.

Упала тогда Алена на подушку, хотела заголосить, да все в душе будто окаменело - ни слез, ни слов, один стон.

И все. После того вечера ни разу не встретилась она с любимым, как он ни упрашивал, хоть оба мучились от разрыва. В конце концов он забрал семью и уехал из этих мест. А не так давно услыхала Алена, что умер ее любимый лет пять назад, дочки его замуж вышли и жена, та жалкая серая мышка, нашла себе неплохого человека...

Алена оглянулась на дом зубного врача и увидела Кирилла - он снова вышел за калитку, и присев на корточки, что-то делал или, может, наблюдал за пчелами на цветке.

"Глупая я, глупая, - подумалось горько, - могла же иметь ребенка от любимого человека. И чего испугалась?"

Могла иметь ребенка и еще от одного человека, того, первого, да бог миловал, не дал. Будь он проклят, тот первый.

- Будь он миллион раз проклят, будь проклят и он, и его род! Чтоб он в могиле оживал и снова подыхал, гад! - не заметила, как вырвались у нее слова проклятия.

"Что же это за жизнь, до крови бьюсь о воспоминания, спотыкаюсь о них, словно об острые камни босыми ногами. И никогда ничего не забудется". С такими мыслями и болью в сердце вошла Алена в свою комнату, вспугнув не ожидавших ее Валерию и Цезика.

После тихого часа Зимин пригласил Алену покататься на лодке, которую он уже заказал и оплатил. Алена с радостью согласилась, весело поинтересовалась, умеет ли он плавать, - на случай, если лодка перевернется.

- Я Днепр переплываю, - похвалилась.

- А я был чемпионом по плаванию... в своем дворе, - засмеялся он.

Зимин сел на банку, как называют моряки скамейку, всунул весла в уключины, посадил Алену на корму и оттолкнулся от берега. Озеро было тихое, в черной воде отражалось небо с редкими белыми, как клочки ваты, облаками. Дна не было видно, и это пугало, словно плыли над пропастью. На берегу маленькой заводи собрались рыбаки. Рыба клевала, то один, то другой выхватывал какую-то небольшую рыбку, и она трепетала, билась в воздухе. Алена каждый раз мысленно желала, чтобы та рыбка сорвалась с крючка в воду.

Аркадий Кондратьевич греб не спеша, говорил мало, казалось, был занят только греблей. Молчала и Алена, она сняла плащ, закатала рукава платья, чтобы загорали руки.

Когда отплыли от заводи, показался красивый дом с красным петухом на крыше.

- Это зубной врач такой дом построил. Правда, красивый? - сказала Алена.

- Вот и я мечтаю о таком доме... и чтоб вокруг усадьбы березы росли.

- А зачем березы? - не поняла Алена.

- А для красоты. Вот пойду на пенсию и куплю себе дом в деревне.

- Возле нашего поселка в деревнях много хат пустует. Покупайте. Сказала это и подумала, поймет ли он ее намек: купи дом, и будем жить рядом.

Он понял.

- Неплохо было бы, Алена, виделись бы часто.

Она заглянула ему в глаза, он не отвел взгляда, и некоторое время они не отрывали глаз друг от друга, словно старались отгадать, в самом ли деле хотят того, о чем говорят.

- А что, возьму и куплю около вашего поселка, - сказал он, подняв из воды весла. Звонко и весело капала с них вода. Лодка некоторое время шла по инерции. - И посажу березы.

Алена опустила руки в воду, словно собиралась притормозить ход лодки. Глянула на Зимина внимательно, надеясь снова встретиться взглядами, но он задумчиво смотрел куда-то вдаль. Впервые ей захотелось рассмотреть не таясь, что в нем ее привлекает. Своеобразная мужественная внешность: вдохновенный взгляд, высокий лоб, густая седина, которая, однако, его совсем не старит. И еще он притягивал к себе открытостью натуры, искренностью. В первый же день, когда Алена познакомилась с Зиминым, она почувствовала, что с ним должно быть легко и просто. Ей и было с ним именно так.

- Алена, - сказал вдруг он, все еще не опуская весла в воду, - у вас в жизни, видимо, было какое-то горе. В войну, наверное?