- Горе? - переспросила она машинально, и сердце ее вздрогнуло. Откуда он может знать? Кто ему сказал? Ответила как можно спокойнее: - А кому война не принесла горя? Всем.

- Всем, и мне тоже.

- Не хочу о войне вспоминать, больно.

- Больно, - согласился он. - Всему живому больно от нее.

- Нет, больно только человеку, у него душа есть. Березе и дубу не больно.

- Откуда мы знаем? И растение может кричать, когда жгут, режут. Только мы того крика не слышим. Говорят, что у каждой травинки есть центр, куда поступают все сигналы боли, радости, опасности... Ну да ладно, не будем об этом, простите, - и Зимин начал грести, потихоньку, стараясь не всплескивать веслами.

Алена не могла успокоиться. Если мутную воду не трогать, осевшая муть лежит на дне тихо и вода совсем прозрачная. Но стоит ее всколыхнуть, как муть сразу же всплывает и долго-долго не оседает. Так и с Аленой. Вся ее горечь и боль лежала в глубине души, хоть и незабываемая, незажившая, но тихая. А теперь вот всколыхнулась, Зимин своим вопросом напомнил, и Алене вдруг все разом вспомнилось, ослепительно, остро, как вспышка молнии. "Неужто всю жизнь, до последних дней, так и будет мучить?" - спросила она у самой себя.

Зимин почувствовал настроение Алены, понял, что он своим вопросом сделал ей больно, и начал успокаивать:

- Не надо так переживать, Алена, ведь все, что было, уже в прошлом. Гляньте-ка, зеленый туман уже окутал деревья. Скоро почки лопнут, все зазеленеет.

- Зазеленеет, - повторила она и, отгоняя тяжелые мысли, начала оглядываться вокруг, стараясь зацепиться взглядом за что-нибудь интересное, снова увидела дом зубного врача.

- Вот смотрите, Аркадий Кондратьевич, - нарочито громко и весело сказала она, - отсюда дом как на картине. Подплывем ближе.

Он повернул лодку в том направлении и нажал на весла. За кормой зажурчала струя. Вскоре они приблизились к берегу.

- Петух боком повернулся. А хвост какой пышный, - засмеялась Алена. Сейчас закукарекает. А какие ставни - словно синие бабочки сели на стены и крылья распустили.

Зимин оглянулся назад, на тот берег, улыбнулся, радуясь ее смеху. Берег был уже близко, дно там мелкое, вязкое, и от весел со дна поднималась муть.

- Тут живет очень забавный Кирюша, - начала рассказывать Алена про мальчика. - Говорит, дед его пчелок пасет, и в ульях растет мед. Три годика тому Кирюше.

- Самый гениальный возраст.

- Ага, такой умненький мальчик.

Зимин был сегодня какой-то странно-сдержанный, задумчивый, не такой, как вчера или позавчера. Позавчера веревочку ей с узелками подал и был рад, когда она развязала. В город к себе пригласил и тоже обрадовался ее согласию. А теперь вот ни про веревочку, ни про поездку в город не вспоминает. "Да зачем я ему? Что у него, в городе, женщин нет?" Она глянула на молчаливого Зимина с недоверием и обидой.

- Аркадий Кондратьевич, признайтесь, у вас женщин много?

- Женщин? В каком смысле?

- Ну, которые вам нравятся и которым вы нравитесь.

Он хмыкнул:

- Которые б мне нравились? Нет.

- Как же это? Такой большой город, столько женщин.

- Народу в нашем городе миллион, - сказал он, - а я один. Вот как.

- Так нельзя. Это нам, бабам, трудно найти пару. А вы же такой мужчина...

- А я нашел. - Зимин опустил весла, бросил их, сложил руки на груди. Это та, что развязала мне узелки. - Он подвинулся сначала к одному борту, лодка качнулась, пересел к другому, похлопал ладонью по скамеечке. - Алена, сюда, смелее.

- Аркадий Кондратьевич, я не перейду, упаду в воду, - растерялась она от такого неожиданного признания. - Лодка качается. - Однако встала и, расставив руки, пошла к нему. Он тоже подался ей навстречу, взял обе ее руки в свои и посадил рядом, обняв и прижав к себе.

- Ну вот, и не упала. Вот так и посидим.

- А лодка сама плывет.

- И пусть плывет, а мы будем так сидеть и сидеть.

Все влюбленные - и юные, и взрослые - в минуты счастливого признания одинаково волнуются, говорят много, не всегда логично и умно. Такими же были и они - Зимин и Алена, так же волновались и говорили, говорили... Наконец Алена поверила в то, что Зимин и вправду влюблен в нее, и думала: что же он будет делать дальше? Поцелует? Или ей первой поцеловать его? А то словно зеленые птенцы. Она прижалась щекой к его щеке и, обхватив седую голову, поцеловала.

- Браво! Брависсимо! Ура! - донеслось в этот миг с берега, и из-за кустов вышли Валерия и Цезик, захлопали в ладоши. - Браво! Горько!

- Нам сладко, - ответил, совсем не смутившись, Зимин. - Правда, Алена?

- Сладко! Сладко! - крикнула Алена, и они теперь уже демонстративно поцеловались дважды.

- Удалой молодец девицу голубит, - пропел Цезик. - Возьмите нас в лодку.

- И правда, возьмите, - попросилась и Валерия.

Зимин направил лодку к берегу и посадил Валерию на нос, а Цезика на корму.

- Вот и сидите отдельно, - посмеялся он, - а мы с Аленой будем целоваться.

На ужин они опоздали.

Вечером, лежа в постели, Алена говорила Валерии:

- Мне так хорошо. Аркадий Кондратьевич меня любит. Это правда. Он не может обманывать. Он человек добрый, а добрые не обманывают. Я верю. Боже, как мне повезло, что приехала именно в этот санаторий и именно теперь. Где бы я его встретила? Так и жила бы одна в своем поселке. Так и жила бы...

Валерия слушала ее молча, кивала головой с накрученными на бигуди волосами, соглашаясь, что Зимин в самом деле хороший человек.

- А если он любит меня, то что? - Алена сбросила с себя одеяло, села. - Что должен сделать?

- Повести в загс и жениться, - серьезно, без тени улыбки ответила Валерия.

- В загс? - Алена настороженно смотрела на Валерию. - Сразу туда? А он мне об этом не говорил.

- Так скажи сама ему.

- А узелки на веревочке я все развязала, - улыбнулась Алена и снова легла.

Валерия не поняла, о каких узелках и веревочке идет речь, и не стала переспрашивать. Только предупредила:

- На курорте, бывает, вспыхивают такие страсти-мордасти, что... Вспомни чеховскую "Даму с собачкой".

- Я кино видела. Но ведь там любовь несчастная. Он и она - семейные. А мы с Аркадием Кондратьевичем оба одинокие.

- Ну так и радуйся. И дай бог тебе счастья. Женой ты будешь примерной, верной. Можешь еще и ребенка ему подарить.

- Ребенка? Нет уж, поздно.

- По годам не поздно. Сорок шесть только. Можешь.

- Если бы... - с тоской в голосе промолвила Алена.

Валерия не заметила ее тоски, сказала о своем:

- А Цезика, этого пузанка, надо водить, как теленка на веревочке. Послушный теленок. Твой ровесник, а... - Валерия покачала головой, затряслась от смеха, - будто все впервые.

- Как впервые? - не поняла Алена. - Он же был женат.

- И теперь считается женатым, жена поехала без развода и два года голоса не подает.

- Он любит вас?

- Пусть только попробует не любить, - смеясь, погрозила она пальцем.

- Так вы, может, и поженитесь?

- Ой, Алена, наивная ты, - сразу посерьезнела Валерия. - Во-первых, я старше его, и намного. Для женщины это большая преграда. Да и любовь наша курортная. Налюбимся, разъедемся. И все. Это у вас серьезно.

В дверь постучали. Валерия и Алена натянули повыше одеяла, крикнули, чтобы заходили. Вошел Семен Раков, в майке, спортивных брюках, в шлепанцах на босую ногу. Принес Алене туфли, которые брал в ремонт.

- Готово, землячка, - поставил он туфли на тумбочку возле Алены. - Я вот подметки прибил. Правда, одна из двух кусков составлена, целой не оказалось. Но ручаюсь, надолго хватит.

Алена взяла туфли, оглядела - работа аккуратная. Поблагодарила и потянулась за кошельком, спрашивая, сколько должна за работу.

- Что ты, что ты, землячка, спасибо, что работу мне дала, а то ведь нечем заняться. Не надо мне денег. Я, если б захотел заработать, давно бы все стены в хате червонцами оклеил. Я же еще и столяр, и печник.

- Семен, а говорят, ты неженатый, - спросила Валерия. - Что ж так? В деревнях женщин хватает.

- Ага, баба у меня есть, а жены нет.

- Как это понять?

- Ну, живет у меня одна, помогает по хозяйству, а в сельсовете я с ней не расписан.

- Почему же не распишешься?

- Нельзя, не распишут. Она, - постучал себя по виску Семен, - не в своем уме.

- Больная?

- Больная. Тихая, никому зла не делает. Молчит целыми днями, только изредка словечко какое скажет. И живет у меня с войны. Молоденькая была, совсем дитя, когда ее снасильничали, а потом расстреляли каратели. А она ожила, выползла из сарая, пришла в себя. Из детдома она была. Мать моя приютила ее в своей хате. Вот и живет с тех пор. А красавица была... Да и теперь красивая.

- Замолчи! - вдруг вскрикнула Алена, зажав руками уши. - Уходи отсюда! Уходи!

- Алена, что с тобой? - испугалась Валерия и, не стесняясь Семена, в одной сорочке подбежала к ней, присела на край кровати. - Успокойся, ну не надо. - Она трясла всхлипывающую Алену за плечи, гладила ее по голове. - Я дам тебе сейчас валерьянки. - Накапала в стакан капель, добавила воды и заставила Алену выпить. - Ты снова что-то вспомнила. Не надо вспоминать, не думай о прошлом.

Семен, растерянный и испуганный, засуетился, замахал руками, словно отмахивался от того, что рассказал, и, шлепая задниками тапок, поспешно вышел из комнаты.

- Ну, вот и хорошо, вот и легче тебе, - успокаивала Алену Валерия. Ты о веселом подумай, смешное что-нибудь припомни.

Алена уже не плакала, лежала, уставившись невидящими глазами в потолок, только губы ее еще изредка подергивались.

- И со мной ведь было такое же. Было...

- Не надо об этом, - прервала ее Валерия. - Не будем на ночь глядя... Ах ты, проклятая война, никак не оставит нас в покое, травит души смрадным чадом. Все не развеется ее пепел. Проклятая... Спи, Алена. Давай спать, и пусть нам приснятся хорошие сны. - Накапала себе валерьянки и тоже выпила.

Потушив свет, они долго лежали молча. Никак не удавалось заснуть. А когда наконец заснули, сон у обеих был неглубокий, беспокойный, и каждой снилось что-то тревожное.

Как и обещал Зимин, в следующее воскресенье, сразу после завтрака, он повез Алену в город. Перед тем как пойти на квартиру, он поводил ее по улицам, показал памятники, скверы. Особенно ей понравился сквер, в котором стоял памятник поэту и был фонтан с красивыми девушками, опускающими на воду венки. Алена с тайным восхищением смотрела на юных красавиц, по-женски стесняясь их обнаженных тел. Посидели в кафе, съели мороженое. Алена призналась, что ела его очень давно - в их поселке такого лакомства не бывает.

Из кафе к своему дому Зимин вел Алену под руку. В витринах Алена видела свое отражение, пара была немного смешная - он высокий, она чуть до плеча ему достает, хоть и обула туфли на высоких каблуках, те самые, которые подремонтировал Семен Раков. Иногда встречались знакомые Зимина, на ходу здоровались, заинтересованно разглядывая Алену. От их внимания ей было немного неловко. А Зимин всю дорогу от кафе до дома почти не говорил, держал ее за локоть властно, крепко, изредка сжимая руку мягкими пальцами. Она понимала смысл и этих пожатий, и коротких взволнованных взглядов на нее, знала и цель приезда на его квартиру, куда они шли теперь по многолюдной шумной улице. Все знала, все понимала и думала, что обо всем догадываются и люди, идущие им навстречу. Поэтому она избегала смотреть им прямо в лицо.

- Сюда, - показал Зимин на подъезд-арку красного дома и повернул туда.

Она глянула на этот высокий, хотя и пятиэтажный дом, заметила, что в нем есть женская парикмахерская и гастроном, и почему-то обрадовалась за тех, кто живет тут.

Квартира Зимина была на втором этаже, как раз над парикмахерской. Алене показалось, что она слышит запах парфюмерии.

Хорошая была квартира у Зимина: три комнаты, просторные, с высокими потолками, большая кухня. Алена впервые попала в такую квартиру. Рябило в глазах от ковров - ими был застелен пол во всех комнатах, висели они и на стенах над диванами; от люстр, зеркал, длинных, на всю стену, стеллажей с книгами под стеклом... Сняв в передней туфли, ходила Алена из комнаты в комнату по мягким коврам, радостно удивлялась.

Зимин говорил ей:

- Нравится? Это твое, и это твое. Все здесь твое и мое.

Она не отвечала - не знала, как отвечать.

- Ты слышишь, все твое и мое. Ты тут хозяйка.

- Хозяйка, - машинально повторила она. "Он хочет ввести меня сюда хозяйкой", - дошло до нее, и радость сладко шевельнулась в груди. Она глянула на зеленую вазу, стоявшую перед ней на столике, увидела в ней свое отражение, какое-то расплывчатое, круглое, противное, и отвернулась, отступила дальше, чтобы Зимин не заметил этого.

- А это спальня, - ввел он ее в меньшую комнату с двумя широкими кроватями. - Слышишь, наша спальня, - повторил он каким-то упавшим прерывистым голосом, дыхание его участилось. Он взял ее за плечи, притянул к себе. Она замерла, прижавшись лицом к его груди.

...Только вечером, часов в девять, вышли они из квартиры Зимина, чтобы успеть доехать на такси до отбоя. На пороге, перед тем как закрыть дверь, Алена сказала Зимину:

- Милый ты мой Аркадий Кондратьевич, я ничего не понимаю. У меня в душе и в голове такое творится... Неужто и ко мне пришло счастье? И так нежданно... Боюсь, просто не верится.

- Ну почему же не верится? Ты заслуживаешь настоящего счастья, сказал он с нежностью.

...Физики утверждают, что будто бы существуют в материальной вселенной так называемые черные дыры: это когда целая планета может сжаться в маленький камешек, а то и песчинку, и та песчинка будет таить в себе огромную неразгаданную силу. Так же могут сгуститься, сжаться события в жизни какого-нибудь человека. И тогда не расслабить этот сжатый комок и не освободиться от его силы. Так всю жизнь потом и находится человек в плену тех событий и той силы, которые держат его, как магнит железные опилки.

Сгустились, запутались и события санаторной жизни Алены, да так, что показалось ей - и выхода нет. Это было продолжение давних трагических событий, отзвук их. Судьба бывает незаслуженно жестока к некоторым людям, она снова и снова возвращает их к тем событиям, от которых человек старается убежать, забыться. И снова все сжимается в трагический комок, который не разбить, и не откинуть от себя, и не сбежать от него никуда.