По естественным причинам. Врачебный роман

Девочка кивает.

Только я ввожу в ухо отоскоп, как девочка подскакивает и начинает рыдать от боли.

– Что вы делаете? – кричит отец.

– Вам нужно ее держать очень крепко, иначе осмотр будет причинять ей боль.

Отец трясет головой.

– Но… она терпеть не может, когда я крепко держу ее, она никогда этого не любила. У нее очень сильная воля. И я не могу применять к ней такие насильственные меры, поймите меня, я ведь должен проявлять к ней уважение.

– Если вы отказываетесь ее держать, я не смогу провести осмотр.

В конце концов он крепко обхватывает девочку, и я предпринимаю новую попытку.

Девочка тяжело дышит открытым ртом. Для своих лет она уже довольно полная, как и большинство современных детей. Несколько лет назад я стала отмечать у детей трех-четырех лет жировые складки и толстый живот, а у некоторых восьми-девятилеток бывают растяжки на боках, которые раньше мне доводилось видеть только у беременных, теперь же я встречаю их сплошь и рядом. Шутки ради я начала считать таких пациентов, и оказалось, что около семидесяти процентов детей, проходящих через меня за один месяц, в той или иной степени страдают ожирением. Когда я поняла, что перестала обращать на это внимание, поскольку детей, соответствующих норме, единицы, я принялась раздавать рекомендации по питанию. Я говорила о формировании здоровых привычек, о том, что нельзя использовать еду в качестве вознаграждения, и случалось, что некоторые родители закрывали в этот момент уши своим детям, поскольку считали, что мои слова могут стать причиной пищевых расстройств у них. И я перестала это как-либо комментировать, поскольку не хотела терять пациентов. Мы ведь еще не расплатились за кредит. Я то и дело заходила в онлайн-банк и проверяла, какую часть займа мы уже погасили, а сколько еще осталось; я могла заниматься этим часами, это было для меня своего рода хобби. Но теперь мы давно рассчитались с банком, и у меня даже нет задолженности на кредитной карте. В последнее время я трачу деньги исключительно на молочный коктейль Litago, апельсины и сок Fruktfest.

Я откидываюсь на спинку кресла и говорю:

– Никаких признаков воспаления. Но девочка довольно грузная. Как у вас дома обстоят дела с питанием?

– Что вы сказали?

– Как у вас дома обстоят дела с питанием?

– Нет, не это. Что вы сказали до этого? Вы могли бы повторить?

– Вы имеете в виду, что она довольно грузная?

– Какого черта! Вы не имеете права так говорить! – вскипает отец. – Есть всего лишь четыре года! Она всего лишь маленький ребенок! Вы хотите, чтобы у нее развилось пищевое расстройство?

Девочка сидит и молча смотрит на нас, переводя взгляд с одного на другого.

Как-то раз одна мама сказала мне, что она все перепробовала, но ее сын отказывается есть что-либо, кроме макарон со сливочным маслом и кетчупом, а пьет исключительно шоколадное молоко. «По крайней мере, он получает необходимое количество жиров, белков и углеводов, а это самое главное, – оправдывалась он. – Думаю, не стоит давить на детей по поводу еды, это лишь вызывает беспокойство и страх и в конечном итоге приводит к истерическому отношению к собственному телу. Я разрешаю ему есть то, что он хочет, думаю, со временем он это перерастет. Я верю, что ребенок способен к саморегуляции и он лучше других знает, что ему нужно».

Я обращаюсь к сидящему напротив меня отцу девочки:

– Насколько я могу судить, она уже страдает нарушением пищевого поведения. Будь ваша дочь собакой, ваши действия были бы безоговорочно оценены как жестокое обращение с животными. Вы позволяете ей заглатывать все, что она пожелает, и это в том возрасте, когда метаболизм и все химические цепочки организма находятся на стадии формирования.

– Вы сравниваете детей с собаками?

– Именно. Точнее, со щенками. Стоит им дать волю, и они будут есть все подряд, пока не умрут от обжорства, или же пока не угодят под колеса автомобиля.

Отец встает и поднимает на руки девочку.

– Нет, я отказываюсь это слушать. Вы не в себе.

Он останавливается у двери и говорит:

– Я подам на вас жалобу. Я позвоню в инспекцию по защите прав потребителей и на телевидение, сообщу о случившемся на «Фейсбук», «Твиттер» и в «Инстаграм», я напишу о вас повсюду.

Я киваю.

– Это ваше право.

– Я не соба-а-ака, – завывает девочка, и дверь за ними захлопывается.

К моему собственному удивлению, я абсолютно спокойна. Я надеюсь, что сейчас разразится скандал, чтобы у меня появился повод отвлечься от своих мыслей, чтобы я могла сидеть не только в своем кабинете, но и в студии ведущего телеканала, где буду разглагольствовать о том, какими одутловатыми и жадными стали современные дети и подростки, какими одутловатыми и жадными стали мы сами, что нам всем впору устыдиться себя и своего поведения. Да, пускай разразится скандал. В своих речах я буду говорить от первого лица единственного числа и первого лица множественного лица, поскольку я в полной мере причисляю себя к тем, кому должно быть стыдно, так я и скажу в микрофон. Нам всем пора взять себя в руки.

Звонок из регистратуры:

– У вас все в порядке? К нам пришел родитель, который…

– Да, конечно. Я всего лишь сказала ему, что нужно следить за рационом ребенка. Люди все воспринимают в штыки. Я больше не буду говорить.

Что-то явно вот-вот произойдет. Или вот-вот станет на свои места. И снова создается впечатление, что каждый мой шаг логичный и правильный. Я по-прежнему считаю, что поступила верно по отношению к девочке и ее отцу. Но вот мои слова Толстяку вызывают сомнения. Что же я сказала ему? Возможно, эхо, к которому я прислушивалась, было отзвуком голоса, постоянно звучащему в моей голове. Но ведь Толстяк рванул на выход. Однако из регистратуры не звонили. Хотя позвонили по поводу девочки и отца.

Да уж.

Коридор за дверью полон клиентов и потребителей, ожидающих своей квоты сервиса, качества и сочувствия; наше общество стало таким ранимым и чувствительным и одновременно – наглым и требовательным. Раньше люди предпочитали держаться подальше от врачей, ведь врач мог обнаружить, что вы больны. Сегодня это кажется нам смешным, но с каждый годом я все больше убеждаюсь в том, что этот подход, на фоне бесконечно растущего количества обращений к врачам, исключительно разумен. Сегодня врач обязан иметь в виду повышенную ранимость пациентов, а значит, поддерживать зрительный контакт, демонстрировать сострадание, быть всегда готовым утешить, следовательно, мы тратим на каждого пациента намного больше времени, чем раньше. Люди то и дело требуют заботы и сочувствия, и стоит только этой потребности пробудиться, как ее тут же нужно удовлетворить, иначе пациент чувствует себя обделенным и обиженным, и я подозреваю, что именно это ожидание помощи и поддержки от государства в различных областях стоит за так называемой нехваткой врачей общей практики. Утверждать, что нам требуется больше врачей, все равно что заявлять, что человек, страдающий болезненным ожирением и съевший все пирожные в пределах видимости, должен получить еще пирожных. С каждым днем общество чувствует себя все более вправе требовать от государства еще больше времени, еще больше понимания, еще больше заботы, и я убеждена, что эти ожидания вовсе не являются залогом улучшения качества жизни и медицинского обслуживания – скорее наоборот. Однако стоит завернуть что-нибудь в красивую упаковку, как уже не важно, что находится внутри. Стоит мне начать улыбаться и говорить доверительным и сочувственным тоном, как никому дела нет до того, что я делаю. Альтернативная медицина давно вовсю пользуется этим. Гомеопаты, мануальные терапевты, промыватели кишечника предстают перед своими клиентами в униформе пастельных оттенков, а их кабинеты увешаны «дипломами» с золотыми печатями и каллиграфическими надписями. Они умело пользуются всем арсеналом сценографии, а поскольку они берут по две тысячи крон за прием, то вполне могут позволить себе внимательно выслушивать все жалобы и лирические отступления своих пациентов.

Возникает вопрос: неужели задача врача общей практики – проявлять заботу и понимание? Разве эти понятия не относятся к частной жизни? Разве первостепенная задача врача – не лечение конкретных физических недугов?

И все же, большинство телесных болезней так или иначе связаны с ментальной сферой. Износ коленных и бедренных суставов зачастую происходит из-за ожирения или чрезмерных физических нагрузок, которые, в свою очередь, вызваны перееданием ради успокоения нервов или зависимостью от спортивных тренировок, за которыми, опять же, стоят самые разные личностные дефициты и неудовлетворенные желания.

А поскольку нам нравится думать, что даже на самые сложные вопросы существуют ответы и что для самых трудноразрешимых проблем можно найти решение, велик соблазн уместить все явления жизни в доступные для нашего понимания рамки, ведь нам хочется надеяться, что, стоит только удовлетворить именно эти потребности и желания, как всем страданиям придет конец.

Несмотря на то что объективные обстоятельства то и дело убеждают нас в несостоятельности этих объяснений и сводят на нет наши попытки найти решение, многие до сих пор считают, что мы совершаем дурные поступки из-за того, что нам постоянно чего-то не хватает, из-за того, что мы беспрестанно движемся куда-то, где нас якобы ждет лучшая доля. Стоит нам только сделать то-то и то-то, мы тут же получим окончательный, однозначный ответ. На эту удочку ловятся все люди во все времена.

Но что, если подобной закономерности просто не существует? Что, если в какой-то момент мы в любом случае должны упереться в стену? Что, если ответов просто-напросто не существует?

Некоторые пациенты ведут здоровый образ жизни, следуют всевозможным правилам, но все равно заболевают раком.

Мне хочется открыть дверь кабинета, выглянуть в кабинет и закричать: есть здесь кто-нибудь, кто не страдает импотенцией, кто не устал, у кого не болит ни голова, ни спина, кто не мучается бессонницей? Хватит ныть и жаловаться, заткнитесь уж, наконец. Одно и то же из года в год. Большая часть болезненных состояний и недугов проходят сами собой. Повторяю: большая часть болезненных состояний и недугов проходят сами собой. Вы отдаете себе отчет в том, как коротка жизнь и как мало мы можем воспринимать как должное? Ваши шансы выжить равны шансам сорвать джекпот в лотерее, то есть стремятся к нулю. Однако вы по-прежнему живы. Разве это не чудо из чудес? Разве ваше тело не удивительный механизм? Вам стоило бы упасть на колени и поблагодарить Бога и Вселенную за каждый день жизни, за то, что вы вообще способны дышать, ходить и есть без посторонней помощи. И почему бы вам не начать ценить то, что у вас есть, пока вы еще держите это в руках, – но я не успеваю закончить эту мысль, так как меня прерывает Туре: «Кому бы это говорить, как не тебе».

Но я разошлась и не обращаю на него внимания.

Идите домой и расслабьтесь, хочу я крикнуть всем, кто сидит в ожидании помощи. Я хочу открыть дверь и проорать всем этим грызунам c дрожащими усиками: ваши тела никогда не будут работать на сто процентов идеально. Если бы вы понизили свою планку ожиданий до уровня 1947 года, уж не говоря об уровне 1927 года, нам бы не понадобилось и половины тех врачей общей практики, которые нам якобы нужны сейчас, и все опросы населения говорили бы о том, что люди благодарны уже за возможность быть в живых, что они довольны своей жизнью хотя бы потому, что у них в кране есть холодная и горячая вода. С каждым днем я все больше сомневаюсь в том, что нас несет к гармонии и благоденствию, что мы охотимся прежде всего за счастьем, радостью и удовольствиями. Закрадывается подозрение, что мы ищем чего-то совсем иного, и это иное вовсе не обязательно должно быть приятным. Оно может доставить нам больше боли, чем радости. Это неудивительно, ведь мы приспособлены как к охоте на животных, находящихся на более низкой ступени развития, так и к бегству от них, и, возможно, мы наделены врожденной потребностью в противоречиях, трении и препятствиях. Нам нужно что-то, чего нам будет не хватать, к чему мы будем стремиться, чего мы будем страстно желать. Что-то, во что можно вонзить зубы, а потом сжать что есть мочи. Беспокойство, неврозы, болезни – не исключение. Если бы люди обладали естественной способностью жить гармонично здесь и сейчас, наших предков бы съели и истребили задолго до того, как они выбрались из океана на сушу. Мы живем на этом свете, потому что происходим от бесчисленных неугомонных невротиков, которые не сдавались и методом проб и ошибок, ценой бессонных ночей, научились размножаться и защищаться от диких зверей. Мы здесь, чтобы наслаждаться жизнью, а те, кто этого не понял, те, кто лишь сидел и болтал, вместо того чтобы быть настороже и быть готовым к любым неудачам и нападениям, – они погибли задолго до того, как их конечности окончательно развились. Мы здесь, так как наши предки умудрились полностью сформироваться до того, как они погибли от чьих-то зубов или с голоду, а это им удалось, потому что у них лучше получалось высматривать хищников в траве, чем любоваться красивыми цветами в той же траве. Именно от этих невротиков мы и происходим, и именно им мы обязаны своим существованием.

Но ничего из этого я не произношу. Мой рот закрыт на замок. Я просто сижу и смотрю в окно. Крышка на моей скороварке плотно завинчена. Ведь лишь за сегодняшней день я выдала годовую, а может, и жизненную норму безумия.

Следующий пациент – классический пример истинного ипохондрика, который всегда убежден, что ему осталось жить пару недель. Хотя он ходит ко мне всего лишь полгода, я знаю его довольно неплохо. Когда переступает порог, выражение его лица наводит меня на мысль о голодных посетителях ресторана, устремляющихся к шведскому столу. От нетерпения он потирает руки.

Пациенты, которые приходят в клинику редко, обычно считают, что мы зарабатываем на них деньги. Однако субсидию, которую мы ежегодно получаем от местных властей за обслуживание каждого пациента [18], хватает лишь на то, чтобы покрыть операционные расходы клиники. Зарабатываем же мы на таких пациентах, как этот товарищ: на здоровых людях, которые роются в Интернете в поисках симптомов и диагнозов, а затем бегут сдавать кровь, проводить гистологию папиллом и прочие мелкие анализы, которыми мы занимаемся. Таких пациентов мы зовем «январскими пташками», поскольку они умудряются лишь за неполный январь выплатить годовую норму собственных взносов за медицинское обслуживание и получить таким образом право на освобождение от дальнейших выплат до конца года [19]; именно они приносят клинике основной доход.

Ипохондрик усаживается на стул, достает список, где перечислены всевозможные симптомы и теории причинно-следственных связей (у «январских пташек» всегда имеется такой список), и пока он его зачитывает, на его лице сияет плохо скрываемая радость; когда же я начинаю измерять ему давление, его лицо искажает тягостное ожидание.

– Прекрасно! – объявляю я подчеркнуто задорно, чтобы его позлить. – У вас давление, как у восемнадцатилетнего молодца.

Ипохондрик тут же сникает.

С годами я поняла: лучшая тактика для этой группы пациентов – давать им ровно столько, сколько нужно, ни больше, ни меньше, иначе они тут же бегут менять врача и начинают все сызнова. Давать им столько, сколько нужно, – значит заставлять их ждать результатов анализов достаточно долго, чтобы общее количество их визитов за год сократилось на тридцать процентов. Поскольку их не устраивает мой расплывчатый комментарий «Результаты анализов в норме», спешно написанный синей шариковой ручкой, они заходят на какой-нибудь сайт, где можно ввести свои показатели и получить менее «консервативное» толкование. Эти сайты вечно продают что-нибудь – супердейственные витамины или зеленый порошок – и, конечно же, по итогам толкования анализов становится ясно, что именно этих витаминов или порошка не хватает в рационе пациента. Но что-то скрежещет в глубине души и не дает пациенту покоя, и он возвращается в этот кабинет, где надеется получить более объективную – оплаченную государством – оценку его состояния здоровья; разумеется, они ее получают, но она оказывается гораздо менее привлекательной и лестной, чем толкование, полученное в Интернете, так что он снова обращается к поисковикам, и все начинается сначала.

Между тем я сижу в своем кресле и думаю о том, что по-настоящему освободить их от этой мании способна только смерть, да они и сами знают, что обретут мир, только когда их неугомонное тело испустит дух.

Однако они не знают, что на самом деле им довольно неплохо здесь и сейчас, что эти навязчивые мысли и беспрестанный поиск наполняет их жизнь содержанием и смыслом.

Порой, глядя на пациентов, исполненных ожидания помощи, я им завидую. Я бы тоже хотела не быть врачом, чтобы самой пойти к врачу. Тогда я могла бы уверовать во весь этот театр, где главную роль на сцене играет врач, а пациенты сидят в зрительном зале. Публика желает знать, за что платит, ведь планка здесь, как и везде, нынче высока: сфера жизни, где люди ожидают помощи, расширяется день ото дня. Вера в то, что нам доступна безграничная помощь, – своего рода вирус, зараза, настоящая эпидемия. Уровень жизни вырос, а с ним и все ожидания, особенно ожидания по отношению к системе здравоохранения, и одной из задач врачей общей практики стал контроль за распространением этой заразы: сбить у общества жар, встать на защиту государственных благ, покончить с этим безумием здесь и сейчас, выставить всех за порог и разогнать по домам. Однако страх перед судебными исками по-прежнему заставляет нас выписывать направления самым напористым из пациентов, ведь что, если, попреки всем ожиданиям, газеты вдруг запестрят заголовками о том самом несчастном, которому мы посоветовали поменьше нервничать и затем отправили домой, а два дня спустя у него случился инфаркт, инсульт или обнаружили запущенную стадию рака? Или он покончил с собой? Что, если Хвостатый, выйдя из кабинета, тут же прыгнул под поезд метро? Это, конечно, маловероятно, но случается и такое. К тому же слово «маловероятно» не способно избавить от той тревоги, которая раньше поднимала меня по ночам и заставляла перебирать в голове одного за другим пациентов ушедшего дня в надежде разглядеть что-то, что я могла упустить.

Пару лет назад один пациент покончил с собой, приняв выписанные мной таблетки. Он казался вполне адекватным отцом семейства. Никаких диагнозов и настораживающих признаков. Ни письма, ни объяснений. Я снова и снова вчитывалась в его медицинскую карту, пытаясь найти хоть какие-то зацепки, но абсолютно безуспешно. Гистология папилломы и еще какая-то мелочевка, больничный по причине гриппа, но никакой депрессии, мании и даже бессонницы. За день до смерти он был у меня на приеме и получил рецепт на «Паралгин форте» [20], который я дала ему на основании полученной на пробежке травмы колена. У меня не возникло никаких опасений относительно выдачи рецепта, а на следующий день, когда жена и дети уехали на выходные, он взял таблетки, измельчил их в ступе, смешал со стаканом красного вина, пошел в спальню, закрыл дверь и открыл окно. Когда семья вернулась домой в воскресенье вечером, он был мертв уже почти целые сутки.

Если бы я только заметила какие-то тревожные признаки, если бы только то, если бы только это. Три бессонные ночи спустя Аксель сказал, что к этому нужно относиться, как если бы я работала в скобяной лавке и какой-нибудь парень зашел бы купить пару метров веревки, а потом бы повесился.

– Ты не могла этого предугадать, никто не мог этого предугадать. Это относится к тому разряду явлений, которые находятся за пределами нашего контроля и знания.

С другой стороны, однажды я в буквальном смысле спасла жизнь. Я обнаружила в мошонке одного пациента шарик, который оказался злокачественной опухолью, хотя маленькой и обособленной. Мужчину прооперировали, и он быстро пошел на поправку. Онкология всегда появляется неожиданно: опухоль начинает тихо расти где-то в недрах организма, а потом вдруг заявляет о себе. Так что у этого пациента имелись все основания быть благодарным.

Тем не менее после операции он так и не вышел на связь. Прошел почти целый год, прежде чем он записался ко мне снова. Не так часто нам доводится спасать жизни, однако в этом случае это было действительно так – в эпикризе это значилось черным по белому, – и я искренне ждала встречи с этим пациентом. Я отворила дверь и произнесла его фамилию, ощущая во всем теле теплое чувство ожидания чего-то приятного, а если не приятного, то хотя бы передышки от извечного гнета неприятного, и я стояла в дверях, улыбаясь и протягивая руку.

Мужчина прошел в кабинет, не удостоив меня рукопожатием и даже взглядом. Он сел на стул, глядя в пол и не сняв куртку.

– Чем я могу помочь?

– Помочь? Если вы еще соизволите мне помогать, мне точно впору звонить гробовщику.

Он сказал, что последний год был худшим в его жизни, он почти не спал из-за страха умереть. Весь прием он вел себя так, словно опухоль была моей выдумкой, словно, не найди я ее, все было как прежде.

А затем на прием пришла женщина, которая жаловалась на зуд кожи головы. Осмотрев ее, я обнаружила некоторое покраснение и наличие ороговевших участков, а затем достала с полки одну из моих старых книг с лекарственными рецептами, которыми я по-прежнему иногда пользуюсь, хотя сейчас все рецепты доступны в Интернете и все аптеки имеют доступ к ним – это бывает непросто объяснить пожилым пациентам, – и выписала название шампуня, который можно купить в аптеке без рецепта. Пациентка с торжественным видом взяла бумажку с названием шампуня, и я в очередной раз восхитилась всем этим театром, на сцене которого я играю каждый день, его костюмами и прочим реквизитом.

Прием продлился от силы четыре минуты.

Несколько недель спустя администратор постучал в дверь и передал мне подарочный пакет из винного магазина. В нем лежала бутылка дорогого вина и открытка: Большое спасибо за помощь! Шампунь помог мне со второго раза, и проблемы как не бывало.

«Не угадаешь, где найдешь, где потеряешь», – говорит Туре, который любит пословицы и поговорки, как и моя мать.

12

Как и год назад, как ни в чем не бывало наступила весна. На Солли-пласс туда-сюда снуют люди, выходят из автомобилей, садятся в автобус, заходят и выходят из магазинов. Все как обычно. Я наблюдаю за ними из окна. Их движения полны решимости и целеустремленности, а когда одна цель достигнута, тут же появляется следующая.

Я напоминаю себе, что для них я такая же частичка безликой серой массы, как и они для меня. В их глазах я выгляжу такой же нормальной и обыкновенной, как и они в моих: женщина средних лет с ничем не примечательной внешностью. Рядовой обыватель, который платит налоги, занимает место в трамвае, стоит перед ними в очереди, растворяется в толпе. Кто-то, кто поглощен таким же чувством неприязни ко всему, как и они сами, однако они уверены, что одиноки в этом.

К чему ведет вся это деятельность, если не к новой деятельности? Куда они все торопятся? Праздно сидеть и так рассуждать может только тот, кто сам уже никуда не спешит. Мы притворяемся бессмертными и неуязвимыми, однако в наших жилах бежит кровь. Катастрофа может случиться когда угодно. Никто не защищен, ведь в любую минуту, в любую секунду мир может дать трещину, и, хотя мы верим, что он вырублен из камня, на самом деле он построен из песка, и вот-вот нагрянет цунами. Издали волна кажется небольшой и неопасной. И лишь когда она вздымается над нами, мы способны оценить ее чудовищные размеры, но уже слишком поздно.

Меня больше не удивляют истории о семьях, которые мирно сидели за ужином, а через мгновение все оказались мертвы. Он был таким симпатичным и дружелюбным, говорят соседи об отце семейства, который поубивал всех родных, а потом покончил с собой. Он всем всегда говорил приятное, как же он мог, разве это возможно, уму непостижимо. Однако это вовсе не непостижимо. Немецкий город Дрезден строился на протяжении многих столетий, однако хватило всего пары дней, чтобы разбомбить его на куски. В один день идет человек по улице, смотрит на часы, торопится на встречу, спешит по делам, а на следующий день уже шатается среди обломков и руин. Можно выйти на дорогу в неположенном месте и погибнуть под колесами автобуса. Это может случиться в любой момент. И если это не происходит с тобой, то это происходит с кем-то еще, не об этом ли нам то и дело сообщают газеты. Еще из газет можно узнать о члене Стортинга, который тратит деньги налогоплательщиков на проституток, о футбольном тренере-педофиле, всеми любимом отце семейства, ну разве это возможно? Целая параллельная реальность, состоящая из действий и событий, которые не терпят дневного света, не подчиняются никакой логике и системе. Отдельное измерение, по большей части скрытое от наших глаз, но мы то и дело видим мельком проявления этого хаоса, этой нездоровой похоти, этой иррациональной и загадочной материи; ее химеры притаились и в нас самих, но мы отказываемся признавать это и заглушаем их голос юмором, едой, алкоголем, наркотиками, Интернетом, спортом, деньгами, ремонтом, недвижимостью, домашней работы и тысячей других отвлекающих маневров.

Однако при определенных обстоятельствах они вырываются на волю и начинают разорять все вокруг, и если это все-таки произошло, то, как подсказывает мой опыт, единственное, что можно сделать, это дождаться, пока они не насытятся. Ведь я уже видела, как мой маленький мир разрушается до основания.

Хотя вначале все казалось очень милым. Я завязала с выпивкой, пациенты перестали меня доставать. Их голоса слились в бессмысленное кудахтанье, которое монотонно звучало где-то вдали, я же смеялась над ними, словно над малыми детьми, и качала головой. Ха-ха, развлекайтесь теперь сами. Слепая ярость, которую во мне вызывали некоторые пациенты и которая стала не под силу моему постаревшему организму, рассеялась как дым. И почему я раньше не понимала, что можно относиться к этому так легко? Ничего не беспокоило меня. Все могло подождать. Мне было все равно.

Вдохновение, сила и жизненная энергия распространились от запретного и тайного на законное и обыденное. Если раньше моим порталом в иную реальность был алкоголь, то теперь им стал Бьёрн: стоило мне пройти через волшебную дверь, как всё, включая Акселя, озарялось золотым блеском. Благодаря Бьёрну я стала женой мечты. Благодаря Бьёрну я стала смеяться над мелочами и улыбаться, когда поздно вечером Аксель вваливался домой, разгоряченный и раскрасневшийся, с включенным налобным фонариком, и, посылая яркие лучи по всему дому, начинал сдирать с себя мокрую от пота одежду, вспоминая о фонарике только в ванной. Благодаря Бьёрну я могла оживленно кивать, когда Аксель начинал рассказывать о новом лыжном забеге – на этот раз в Китае, – участие в котором обойдется в тридцать тысяч крон, а сама поездка продлится целых десять дней, а значит, ему придется работать по две-три смены до и после поездки.

– Конечно, поезжай, – говорила я, и Аксель сиял от радости. Я стала такой, какой хотела быть все эти годы – покладистой женой, которая улыбается и смеется, что бы ни придумал муж, которая не закатывает глаза со словами: «Так и быть, только сначала покрась вон ту стену и повесь вон ту лампу». Я стала идеальной женой, которая всегда улыбается и смеется – ха-ха-ха, какой ты смешной, вот ведь сдались тебе твои лыжные гонки, но, разумеется, поезжай, раз это для тебя так важно, – и обнаружила, что тайная гармония, которую я искала всю жизнь и которая никогда не задерживалась дольше чем на пару часов, неизменно уступая место раздражению и быту, теперь была со мной постоянно, день ото дня, неделя за неделей. Но она оставалась со мной при одном условии: что это к чему-то приведет. Последствия бывают самими разными – наркотическая зависимость, супружеская измена, походы к шлюхам, бездумная растрата денег, да что угодно, лишь бы оно боялось гласности. Если дело вполне может стерпеть публичную огласку – например, иногда напиваться вполне нормально для многих, – то это не в счет. Что-то, над чем можно посмеяться с друзьями за ужином, не считается.

Это должно быть чем-то непотребным и тайным, а если тайна будет раскрыта, последствия должны быть самые серьезные. Именно это я и нашла – что-то непристойное, и тем не менее способное озарить все вокруг.

На прием приходит молодая женщина, которая желает установить спираль. Поскольку я сама женщина и к тому же у меня есть собственный ультразвуковой аппарат, я провожу как минимум два гинекологических обследования в день, в том числе по просьбе постоянных пациенток моих коллег-мужчин, которые хотят попасть на осмотр к врачу женского пола.

Пока я ковыряюсь у пациентки между ног, она начинает вещать о каком-то кактусовом соке. Сок этот обладает очищающими и обеззараживающими свойствами. Выводит из организма токсины. Судя по всему, она гордится знанием этого слова, так как произносит его пять-шесть раз.

– Ты буквально ощущаешь кожей, как токсины выходят вместе с потом. Это заметно и по испражнениям, кал пахнет очень сильно. Но это потому, что организм таким образом избавляется от токсинов.

– Вы курите? – интересуюсь я. Можно было и не спрашивать об этом, ведь с тех пор, как ввели запрет на курение в общественных местах, курильщика можно вычислить по запаху уже на пороге.

– Да, – отвечает она. – Но менее десяти сигарет в день, чуть больше на вечеринках. А почему вы спрашиваете?

Я не знаю, что ответить, с чего начать. К тому же на сегодня я зареклась говорить что-либо лишнее, поэтому молчу и делаю вид, что занята спиралью; разумеется, так оно и есть, но я могла бы сделать это и во сне. Туре тоже молчит в своем углу и явно чего-то выжидает.

Она продолжает:

– Я знаю, что курить вредно, но верю, что курильщики получают больше кислорода, потому что дышат глубже, чем остальные. И они больше расслабляются. И регулярно выходят на свежий воздух. Так что, думаю, то на то и выходит.

Если бы я не пообещала себе сохранять спокойствие, то непременно завязался бы спор, но я просто даю ей выговориться. Иногда гораздо проще наблюдать, как далеко они могут зайти, чем вступать с ними в перепалку. Смотри, говорю я себе, они все как один чокнулись. Так пускай дальше упиваются своим безумием. Туре, ты только послушай, что она несет. Весь мир трещит по швам, а не только я.

Я даю ей прокладку, и она, одеваясь за ширмой, пока я прибираю кушетку, продолжает разглагольствовать о кактусовом соке. Она говорит, что мне непременно нужно его попробовать, что он имеет омолаживающее и расслабляющее действие, что теперь она лучше спит, а кожа стала такой гладкой и свежей, что она даст мне адрес сайта, чтобы я могла сделать заказ, и при этом важно указать, от кого я получила рекомендацию, ведь тогда дадут скидку.

Когда она, одевшись, снова усаживается на стул, я прерываю ее, чтобы предупредить, что спираль не является защитой от заболеваний, передающихся половым путем, и тому подобное, и, произнося эти слова, которые произносила уже множество раз, я смотрю на ее тщательно накрашенное лицо и понимаю, что весь этот макияж, эти обесцвеченные локоны и подкачанная верхняя губа – все это старит ее и делает похожей на гораздо более зрелую даму, которая пытается выглядеть на тот возраст, в котором она на самом деле находится. Так что она вряд ли может выступать лицом своего кактусового сока, поскольку выглядит намного старше своих лет, но я все-таки послушно записываю адрес сайта, где его можно приобрести.

– Спасибо, – говорю я ей на прощание. Видишь, Туре, какая я теперь вежливая.

Она уходит, и я остаюсь довольна – прежде всего тем, что смогла сдержаться. Отличное начало, говорю я себе, но не тут-то было: сегодня, как назло, все психи мира решили осадить меня гуртом. Следом за Кактусовым соком приходит новоиспеченная супружеская пара. Жена – моя пациентка, мужа я вижу впервые. Ей сорок один, ему – пятьдесят четыре, и у них пять детей на двоих, объявляют они.

– Но общих детей у нас нет, – говорит женщина, глядя на мужа. Затем она сообщает, что они работают над этим три месяца кряду, но все напрасно, и теперь они вынуждены прибегнуть к экстракорпоральному оплодотворению. Они держатся за руки и заканчивают фразы друг за друга. Они познакомились на работе, сначала были друзьями, а год назад у них – словно гром посреди ясного неба – начались серьезные отношения; да, ни один из них не смог противостоять разбушевавшейся стихии, и они оба были вынуждены оставить своих супругов. Сколько сопротивления и истерик с обеих сторон им пришлось пережить, то была настоящая пытка, да, их почти сломили, но они не покорились урагану и выстояли. И теперь им нужна беременность – она залечит раны и заткнет всем рот.

Последнюю фразу они, конечно, не произносят, но это подразумевается.

«Как будто ты сама не тешилась подобной мыслью, – замечает Туре. – Как будто и ты не мечтала о том, чтобы твое давно иссохшее тело вдруг забеременело и положило конец твоей дилемме раз и навсегда».

Я слушаю их и собираюсь с силами, чтобы начать поддакивать, кивать и улыбаться с понимающим видом, а затем отправить их дальше по цепочке системы, усадить их на колени к кому-нибудь другому, возможно сопроводив направление невинным комментарием: …уверены, что все станет на свои места, если у них родится общий ребенок. Их в любом случае остановят на следующем кордоне. Во-первых, они уже слишком стары; во‑вторых, человек считается бесплодным только по истечении года безуспешных попыток забеременеть; в‑третьих, пара должна находиться в браке или сожительстве минимум год.

Конечно, я могла озвучить все это.