По естественным причинам. Врачебный роман

Но вместо этого я сказала:

– Какого черта вам сдались еще дети?

Нет, нет, нет. Может, это я просто подумала?

«Как бы не так, – подсказывает Туре, – ты произнесла это вслух. Ох, что сейчас будет!»

– Что? – вопит супружеская пара и разнимает руки.

Я сижу со скрещенными на груди руками и чувствую, как внутри начинает вздыматься знакомое с детства упрямство; это ощущение сопровождает меня всю жизнь, бок о бок с фундаментальным чувством вины за собственное рождение. Однако впервые ему удается найти тонкое место и прорваться наружу. Уже в третий раз за сегодняшний день. И в третий раз я слышу себя словно со стороны, не в силах остановиться:

– К тому же вы слишком стары. И у вас есть дети от предыдущих браков. Мне несложно выписать направление на комиссию, но, по сути, это бесполезно. Вас все равно остановят на следующем кордоне. Мы вечно думаем, что стоит нам только получить то, чего мы хотим, как все наладится. Для нас это одновременно и парус, и балласт. Но получить все и сразу не получится. По крайней мере, за счет государства.

Прежде чем я успеваю закончить последнюю фразу, они встают и выскакивают из кабинета, громко хлопнув дверью, и теперь несутся по коридору.

«Ну и вредная же ты», – говорит Туре.

«Вредная? Это я-то вредная? А как насчет этих двоих?»

«Ты могла бы удовлетвориться, сказав, что нужно прожить в браке не мене года, или что там еще. И ты могла бы сказать это чуточку повежливее. Они ведь никому не желают зла».

«Не желают зла? Ну да, они всего лишь хотят скрепить свой союз ребенком, к тому же за счет государства. Они могут заложить дом и сделать это за свой собственный счет. Надеюсь, это их разорит в пух и прах».

«То есть ты выступаешь против разводов, супружеской неверности и морального упадка в целом?»

Туре всякий раз дразнит меня все новой приманкой, и я покорно ловлюсь на его удочку.

«Нет. Но я точно против всей этой бытовой неразберихи, когда, стоя одной ногой в бывших отношениях, люди начинают строить новую жизнь, как две капли воды похожую на прежнюю. Все должны делать все и сразу, иметь все и сразу, располагать всеми возможностями сразу, следовать всем импульсам одновременно. Людям не достаточно возможности выйти из одних отношений и начать другие – нет, они хотят чтобы в их новой жизни у них опять было столовое серебро, вышитые монограммы, свадебные платья, беременности, кольца, крестильные рубашки, а если вдруг не получается, государству впору протянуть руку помощи. Я отказываюсь участвовать в этом абсурдном маскараде. Они ведь теперь есть друг у друга, так почему бы им не получать удовольствие от этого. Зачем вместо этого растрачивать силы на…»

Туре давится от смеха, и я понимаю, что попалась в ловушку. Это злит меня еще больше, но я пытаюсь скрыть свою ярость, иначе его смешок перерастет в откровенный хохот. Он продолжает хихикать в своем углу, я же смотрю на него в упор.

«Твой смех отбирает у меня последние силы. Когда все становится смехотворным, возникает ощущение, будто меня затягивает в скользкую воронку».

Туре замирает в своем углу и мстит мне молчанием. Он превращается в то, чем и является на самом деле, – кучу пластиковых деталей.

Я оглядываю комнату – мебель таращится на меня в ответ.

Неужели настал этот час, когда я должна потерять и это?

Новоиспеченная супружеская пара кричит у стойки регистратуры. Я отчетливо слышу их вопли, хотя нахожусь несколькими этажами выше. После очередного захода их криков ко мне наконец приходит сожаление.

Туре продолжает давить:

«Ты ведь тоже мечтала о том, чтобы выбор за тебя был сделан свыше, что ты, в свои-то пятьдесят, вдруг забеременеешь. Или что кто-то умрет. Либо кто-то из твоих мужчин, либо ты сама. Твои фантазии были настолько реальными, что ты могла почувствовать движения ребенка у себя внутри, ты могла явственно увидеть священника и полицейского, поднимающихся на крыльцо вашего дома, чтобы сообщить, что Аксель погиб на лыжной трассе, ты могла отчетливо представить, как профиль Линды в «Инстаграме» пестрит соболезнованиями по случаю смерти Бьёрна от инфаркта. Но прежде всего ты фантазировала о собственной смерти, ведь и она бы избавила тебя от необходимости совершать выбор».

Туре был прав: единственный человек, о чьей смерти я не мечтала, была Линда, поскольку ее смерть не решила бы моих проблем, скорее наоборот. Умри Линда, Бьёрн бы остался во Фредрикстаде один, свободный и доступный, а я так ненавидела выбор, что скорее предпочла бы умереть и остаться одной, как сейчас, чем оказаться перед выбором, зная, что Бьёрн ожидает от меня решения.

Я часто думала, что Бьёрн на самом деле умер. Если в течение дня он не писал и не звонил, я тут же представляла, что он попал в аварию и лежит, зажатый, посреди обломков автомобиля или что Линда нашла его бездыханное тело в постели с утра и тому подобное. Кто и как сообщит мне об этом, смогу ли я пойти на похороны, пустит ли она меня туда, заставит ли Линду его кончина о чем-либо жалеть, протянет ли она мне руку, зарезервирует ли место в церкви, может быть, даже в первом ряду, рядом с самыми близкими членами семьи? Где-то в гуще этих фантазий меня ждало облегчение, как и в мыслях о гибели Акселя на лыжной трассе: похороны, приезд дочерей, как скоро я смогу представить им Бьёрна. Но сколь бы отвратительными ни были плоды моего воображения, сколь бы ужасной ни была вся эта фантасмагория, я то и дело находила утешение в мыслях о смерти то одного, то другого. Не важно, кого из них бы не стало, – в любом случае проблема была бы решена. И я никак не могла определиться, кого бы я оплакивала больше.

Звонок из регистратуры.

– Да-да, я знаю. Я возьму себя в руки, – произношу я прежде, чем администратор на другом конце провода успевает что-либо сказать. – У меня тяжелый день. Я выбилась из сил.

– Понимаю. Может быть, вы передадите оставшуюся запись на день кому-то из коллег и пойдете домой отдохнуть?

– Нет. Я возьму себя в руки. Обещаю.

– Хорошо. Сообщите, если потребуется помощь.

– Договорились.

Я вцепляюсь в край стола и думаю: все в порядке, все в порядке. Мысленно я обращаюсь к Акселю: «Все в порядке?» Аксель отвечает: «Конечно, все в порядке». Да, разумеется, все в порядке.

13

К концу июня наши тайные отношения с Бьёрном продолжались уже полтора месяца. За это время мы трижды пытались расстаться и незадолго до отпусков договорились, что весь июль в нашем эфире должно быть абсолютное молчание. Никаких поползновений выйти на связь, никаких сообщений – ни от кого из нас.

Мы с Акселем, как всегда, отправились на остров Валер. Девочки собирались поселиться в Гренде и работать, приезжая к нам через выходные.

Поначалу я испытывала облегчение от того, что не нужно постоянно проверять телефон, однако пару дней спустя беспокойство дало о себе знать. Мало того, теперь я оказалась физически ближе [21] к Бьёрну, который планировал провести все лето дома, во Фредрикстаде.

Аксель большую часть времени ходил на каяке: именно так он обычно проводит несколько недель отдыха, поскольку дороги на острове такие узкие, что кататься на роликовых лыжах можно только рано утром и поздно вечером, когда мало машин. Так что почти весь день я была в доме одна и очень скоро взялась за старое: стала проверять телефон каждую минуту, а иногда даже несколько раз в минуту.

Бросить пить оказалось несложно, зависимость прошла практически сама собой. Но в ту секунду, когда мы с Бьёрном условились не общаться в течение всего лета, ко мне вернулось хорошо знакомое чувство жажды, словно оно никогда и не покидало меня, и мне приходилось сто раз на дню объяснять себе, почему я не должна садиться за руль и ехать в винный магазин во Фредрикстаде или седлать велосипед и мчаться в Шэрхалден, ближайший городок, чтобы выпить в каком-нибудь кафе бокал пива, а может, и целых пять.

Чтобы не поддаться этим позывам, я находила себе какое-нибудь занятие: готовила еду, обрезала кусты вокруг участка, вычерпывала воду из маленькой весельной лодки. И всякий раз я говорила себе: нет, тебе нельзя ехать во Фредрикстад в надежде столкнуться с Бьёрном где-нибудь на улице или в торговом центре. Ты останешься здесь, а если кто-то и поедет в город, то это будет Аксель.

Но наш мозг устроен удивительным образом, и он вечно что-нибудь придумывает, будто бы по собственной воле.

Однажды я решила промаслить садовую мебель. Все началось с того, что я легла на один из старых шезлонгов и занозила палец. Подняв матрас, я увидела, что вся деревянная поверхность шезлонга высохшая и растрескавшаяся. В сарае я нашла канистру с пропиткой для дерева, которая оказалась вполне пригодной. Я счистила остатки старого масла – пару жалких ошметков, которые слетели при первом прикосновении шкурки, – а затем обмакнула кисть и нанесла первый слой. Древесина впитывала масло с такой скоростью, что, казалось, я слышала ее жадные глотки, и, продолжая промазывать мебель дальше, я ощутила своего рода чувство счастья. По крайней мере, чувство собственной полезности и продуктивности, ощущение того, что что-то происходит.

Садовая мебель была единственным, что удерживало меня от винного магазина во Фредрикстаде и от экрана мобильного телефона, на котором могли оказаться сообщения от Бьёрна.

Я занималась мебелью с утра до вечера три дня кряду, и, когда канистра наконец опустела, я сказала себе, что теперь я настолько умиротворена и уравновешена, что могу преспокойно сесть за руль и отправиться в город. Мебель нужно покрыть еще как минимум одним слоем, а масло закончилось. Аксель ушел на каяке, телефон лежал на полке дома, а все магазины, где можно купить пропитку, должны были скоро закрыться. Все указывало на то, что нужно ехать.

На парковке строительного магазина я вдруг напряглась, а когда я оказалась внутри магазина, мне за каждым поворотом начали мерещиться Бьёрн с Линдой, но их я, разумеется, не встретила.

Взяв пропитку нужного оттенка, я села обратно в машину и поехала в центр города. Запарковавшись, я вышла на пешеходную улицу и стала шататься по ней из одного конца в другой, мимо людей, сидящих на верандах кафе, затем пошла в сторону порта, мимо выстроившихся в ряд ресторанов. Я делала вид, что читаю выставленные меню, но при мысли, что любая из сидящих рядом пар среднего возраста может оказаться Бьёрном и Линдой, у меня по телу бежали мурашки. Линда не раз выкладывала фотографии из здешних ресторанов. Ужин на веранде с любимым. Всем прекрасного лета. Социальные сети чем-то похожи на старомодные рождественские открытки, которые пользовались популярностью в девяностых. Теперь же мы занимаемся этим круглый год, а не только на Рождество.

Бьёрна и Линды не оказалось ни на одной из веранд. Мобильный телефон молчал. Я вернулась к машине, села за руль и поехала обратно на остров. Все в порядке, сказала я вслух, сидя за рулем. Все в порядке.

Остаток дня я провела с кистью в руках, а на следующий день решила нанести еще слой, так что вскоре вся мебель, включая ту, что я обнаружила в сарае, сияла как новая. Я выставила весь гарнитур на веранде.

– Фантастика, – сказал Аксель и послал своим родителям фотографию. Смотрите, как Элин постаралась!

Отец ответил: Она что, использовала коричневое масло, которое стояло в сарае? Мне казалось, мы договорились, что будем использовать прозрачную, а не плотную пропитку. Не знаю, стоит ли показывать это маме… Думаю, она расстроится.

– Да уж, – сказал Аксель. – Они будут мусолить это неделю, не меньше.

Подобные распри в семье Акселя нередко наводили меня на мысль, что все, чего мне так не хватало в детстве – обычной, нормальной семьи, – на самом деле не существует. Все семьи, которые я знала, – семьи друзей, пациентов, коллег – страдали от затаенных обид, непонимания, споров, стычек и разногласий. Стоило только присмотреться.

Дача на Валере была наполнена воспоминаниями о многочисленных свежих и давних раздорах. На стене над обеденным столом на протяжении многих лет висели фотографии двоих из внуков. Это долгое время оставалось причиной затянувшегося конфликта, в завершение которого отец, несмотря на празднование Рождества, долго кричал на младшую сестру Акселя, которая жаловалась на то, что над обеденным столом нет фотографий ее детей. «Развесить недостающие фотографии внуков – плевое дело, так в чем проблема?» – орал отец. Однако это ни к чему не привело, более того, остался осадок: родители должны были бы сами догадаться, что на стене следует быть портретам всех внуков.

Когда мы съедали провизию, оставленную родителями Акселя в холодильнике на даче, а уезжая, забывали возместить съеденное точно таким же набором продуктов, нас обвиняли в бесцеремонности и эгоистичности, и это при том, что оба врачи, а врачам, как известно, платят хорошо. Когда же на следующий раз, наученные горьким опытом, мы пополняли запасы или вовсе не трогали того, что лежало в холодильнике, родители начинали подозревать нас в том, что мы считали их слишком бедными, чтобы угостить нас молоком и яйцами, что немудрено, ведь мы были намного богаче их самих. До того, как у нас и у сестры Акселя родились дети, они постоянно жаловались на отсутствие внуков. Когда же у них за четыре года появилось целых шесть внуков, им оказалось это не по силам. Когда наши дочки были маленькими и мы звонили родителям, чтобы попросить их посидеть с девочками, всегда оказывалось, что прошло либо слишком мало времени с последней аналогичной просьбы – им что, нечем больше заняться, кроме как сидеть с нашими детьми, – либо, наоборот, мы не звонили слишком давно – спасибо, удостоили наконец их чести повидаться с внуками.

Всякий раз они находили все новые обходные пути, чтобы достичь, как я поняла уже потом, своей цели: не добиться того, чтобы мы все сделали правильно, но насладиться негодованием по поводу того, чтобы мы снова допустили оплошность. Выискивание обид и оскорблений, праведный гнев – это было двигателем всей их жизни; их восприятие мира передалось всем их детям, за исключением Акселя, который занял диаметрально противоположную позицию: проблем для него не было вовсе. Родители же, словно ищейки, вынюхивали оскорбления повсюду, в самых неочевидных местах, у них к этому действительно был особый талант.

Эти переживания составляли суть их существования. Их возмущало все от протечки трубы в подвале до отсутствия звонка от Акселя на День матери. «Я послал тебе эсэмэс», – мог бы ответить Аксель, но текстовое сообщение не имело для них никакой ценности, поэтому, да, нужно звонить, а когда Аксель в ответ на это стонал: «Ну хорошо, я позвоню тебе в следующем году!», это их тоже не устраивало, потому что такие вещи нужно делать по собственной инициативе. Если человека приходилось просить о чем-то, действие теряло свою ценность. Таким образом, телефонный звонок на следующий год автоматически обесценивался. И на следующий год мать Акселя вздыхала в трубку: «Ты никак поставил себе напоминание позвонить мне? Что ж, можешь поставить галочку в своем списке дел!» Легитимная возможность продемонстрировать свое негодование и раздражение приносило им гораздо большее удовлетворение, чем радость от звонка, если бы Аксель удосужился позвонить по собственному желанию. Казалось, им, словно собакам, всегда требовалось что-то, что можно пожевать. Если не мосол, так хоть ошметки мяса, что попадется.

– Обиды и возмущение их возбуждают, – сказала я однажды Акселю.

Аксель покачал головой.

– Не говори так о них.

– Но ты только посмотри на них, когда они смакуют чью-то очередную оплошность: на щеках играет румянец, глаза сверкают, лица горят от возбуждения. Так некоторые люди ищут утешения и услады в печали и жалобах, для них это своего рода центр притяжения, эрогенная зона или вовсе неисследованный половой орган.

В тот же вечер я помахала Бьёрну. Стоило мне только нажать на кнопку «помахать», как он тут же помахал в ответ, и с того дня я практически не отрывала взгляда от экрана и повсюду носила с собой телефон. Каждое утро мы с Акселем ходили купаться. Это было нашей давней традицией, которой мы неизменно следовали, отдыхая на даче вдвоем. Всякий раз, когда я оставляла телефон в доме и отправлялась к пирсу, мне казалось, что там, в доме, остались мои собственные внутренности, так больно было находиться вдали от него. Вернувшись в дом, я тут же проверяла телефон, а затем еще раз: я не могла поверить, что за те полчаса, что мы потратили на купание и дорогу туда-обратно, за эту бесконечность, Бьёрн так и не дал о себе знать.

Спустя несколько дней этого безумства, которое не только не утихло, а, напротив, приняло ужасающие масштабы, я начала думать о Линде. Не как о зависимой от «Инстаграма» вредной жене Бьёрна, а как о спутнике жизни Бьёрна, той, кого он в свое время, как ни крути, выбрал, а она выбрала его, и, если бы Бьёрн вдруг ушел, каково бы было ей – а не только мне, Акселю, Бьёрну, – ей, этому незнакомому человеку. Находясь в экстазе, я была не способна представить себе последствия или чью-то боль – я словно лежала под наркозом. Зато теперь с моих глаз словно спала пелена: я вспомнила о Гру, о нашей с ней первой встрече, о том, как много времени прошло, прежде чем она оправилась и встала на ноги после ухода мужа. Я воображала семью Бьёрна, всех его зятьев, невесток и внуков в бесконечных вариантах сценариев и впервые осознала масштаб возможных последствий; я представила себе, что вообще может произойти, если мы не прекратим все это, если вовремя не остановимся. С каждым часом наших отношений порвать их будет все сложнее.

В один прекрасный день Бьёрн оставил на журнальном столе iPad, не заблокировав его, и поехал за покупками. Из магазина он отправил мне сообщение: Привет, чем занимаешься?

А потом он вспомнил, что планшет лежал дома в открытом доступе, и тут же отправил мне еще одно сообщение: НЕ ОТВЕЧАЙ!!!

Похоже, нам действительно пора завязывать, – написала я полчаса спустя. Бьёрн за это время вернулся домой, Линда была в саду и к планшету явно не прикасалась.

Что ты имеешь в виду? – спросил Бьёрн.

Может, это знак, что нам пора расстаться, – ответила я, когда испуг немного отпустил меня.

Ты хочешь этого?

Разумеется, нет, – ответила я, – но речь не об этом.

Тогда он написал:

Давай встретимся, в последний раз, ведь мы не можем расстаться по эсэмэс.

Мы договорились встретиться в промышленном пригороде Фредрикстада: Бьёрн был уверен, что там не столкнется ни с кем из знакомых. На пути туда я спрашивала себя, зачем я еду на свидание с человеком, с которым я только что решила больше не встречаться.

Но когда я, сидя за рулем, увидела, как он открывает дверь своей машины, как щурится от солнца, пытаясь найти меня взглядом через лобовое стекло, как его рослая фигура выбирается из автомобиля и как он идет в мою сторону своей фирменной походкой, которая всегда напоминала мне то ли верблюда, то ли жирафа или какое-то другое высокое животное, – я улыбнулась от уха до уха, улыбнулась так же, как когда мы разговаривали по телефону, настолько широко, что, казалось, мое лицо разломилось надвое; когда же он сел на пассажирское сиденье, я перелезла через коробку передач и свернулась калачиком у него на коленях.

– У меня не так много времени, – сказал Бьёрн наконец. – По официальной версии, я еду к Маркусу, чтобы помочь ему передвинуть холодильник. Линда не дома, но у нас есть общие чаты со всеми детьми, так что, если Маркус спросит, где я, она сразу обо всем догадается.

Пока он говорил, я вдруг почувствовала, что мой взор снова затуманивается. С какой стати я вдруг решила приехать сюда и встретиться с этим мужчиной, который почему-то сидит рядом и рассказывает о холодильнике. Слева от нас был какой-то ангар, справа – ряд мусорных контейнеров. Судя по всему, в среднем контейнере были органические отходы, поскольку над ним кружили и галдели чайки.

Я пересела обратно на водительское сиденье.

– Что такое? – спросил Бьёрн.

Я кивнула в сторону чаек.

– Где это мы?

– Этот район называется Эра [22].

Эээра. Обычно фредрикстадский диалект Бьёрна умилял меня, но теперь он действовал мне на нервы. Заткнись, вдруг подумала я, обессилев. Лучше заткнись.

– Мы оба состоим в браке, мы встречаемся на помойке, тогда как ты должен помогать своему сыну тащить холодильник. Что это за бред? Почему мы здесь?

– Потому, что мы любим друг друга.

– Нам уже за пятьдесят. Мы скоро умрем. Мы не можем заниматься этой ерундой. Мы должны сидеть каждый в своем лагере. Должны крепко связать пожитки и держаться своего племени, быть ближе к тем, к кому мы принадлежим, по-настоящему принадлежим, официально. Я правда так считаю.

Бьёрн вздохнул, как будто бы хотел сказать: ну вот, опять, приехали.

– Моим родителям за восемьдесят, и прямо сейчас они идут от приюта к приюту в горах Йотунхеймена [23]. С полной выкладкой. Мы умрем еще не скоро. У нас впереди еще лет тридцать, не меньше.

В первый же рабочий день после отпуска мы встретились в квартире на Оскарс-гате.

В августе, ради очистки совести, мы предприняли еще несколько жалких попыток расстаться, а в сентябре я сделала копию ключа для Бьёрна, после того как однажды ему пришлось скрываться от дождя в ближайшем магазине, пока я задерживалась. Дело было сделано. У меня был любовник, и у него был ключ от нашего укрытия. Моя тайная жизнь оформилась, и вскоре в ней появились собственная валюта, флаг и язык. Бьёрн готовил еду, если у нас было время поесть, убирал и менял постель. Я мыла посуду, поскольку всегда уходила последней, к тому же Бьёрну было дольше добираться домой. Он всегда что-то приносил – цветы, шоколад, бутылку вина.

– Мы жаждем того, чего не имеем, – сказала я Бьёрну в один осенний вечер. Мы лежали рядом. Он накрыл своей ладонью мою, но больше мы ничем не касались друг друга. Я знала, что в любой момент могу положить голову ему на грудь, и оттого чувствовала себя богатой и счастливой. Я лежала и делала вид, будто его нет рядом, вызывая в себе тоску по физической близости с ним, но он ведь был рядом! Это была одна из моих любимых игр.

Перед нашими встречами я всегда ощущала себя такой везучей, такой богатой, что, казалось, запросто могла отказаться от того, что наделило меня этими несметными сокровищами. Когда я приходила в квартиру первой, всякий раз, услышав его шаги вверх по лестнице, думала: мы должны это прекратить. Это неправильно, думала я, слыша скрежет ключа в дверном замке. Позже, когда я лежала удовлетворенная и довольная, я становилась еще более надменной, пускалась в циничное философствование, глядя на все с высоты.

– Какая тоска, – говорит в ответ на мои слова Бьёрн.

– Но именно так устроено желание. Желание не может существовать без нехватки и томления. Стоит объекту вожделения появиться в нашем поле зрения, как мы перестаем его хотеть. Это физический закон, стоящий в одном ряду с силой притяжения, поэтому просто-напросто невозможно желать то, что уже имеешь. Я хочу сказать, что, если бы нам ничего не мешало, если бы мы жили вместе в этой квартире постоянно, мало-помалу наш пыл бы остыл. Наши свидания уступили бы место будням. Не забудь купить молока, что приготовим на ужин, вынеси, пожалуйста, мусор.

– Ты вечно говоришь о желании. Здесь ты, конечно, права. Но ведь есть и любовь. По крайней мере, с моей стороны. Я люблю тебя. Я понял это летом. Я всегда тебя любил.

Я ничего не ответила. Всякий раз, когда Бьёрн произносил эти слова – любовь, любить, – у меня холодело внутри. Мне гораздо больше нравилось рассуждать о страсти, о том, чем мы рискуем, обо всех, кто нас возненавидит и будет вставлять палки в колеса. Бьёрн же рассуждал о том, что нам нужно купить новый диван и выкинуть эту желто-коричневую вельветовую реликвию из семидесятых.

– Но он в отличном состоянии, – отвечала я. – К тому же он будет снова в моде. Да он уже выглядит современно. И вообще мы не собираемся здесь жить вместе. Нам давно пора покончить с этим.

Так и продолжалось: Бьёрн признавался в любви и планировал наше совместное будущее, а я старалась уйти в сторону. До тех пор, пока он сам не выходил из игры. Стоило ему отдалиться, как я бежала в нему со всех ног. Каждый раз, когда он отдалялся, я обещала себе не бегать за ним, но в конце концов все равно прибегала, утратив над собой контроль. Точнее, у меня не было ни малейшего желания контролировать себя; я отдавалась своим порывам абсолютно добровольно. И я отказалась от какого бы то ни было контроля – осознанно и решительно.

Так же как мне никогда не надоедало слушать рассказы про Линду, Бьёрну никогда не надоедали истории из моего детства.