Орнамент

Сначала он смеялся через силу, а потом стал прямо за живот хвататься. — Ой, не могу, лопну! Ой, давай, всем пожалуйся! А я — что ты на это скажешь?

Вот как-то так рассказала мне Иренка эту историю, по крайней мере — мне кажется, что так. Если бы кто-то захотел со мной поспорить, я не стал бы настаивать на своем. В конце концов «как-то так» не значит — «в точности так».

10

Я поехал навестить родителей. Давно уже скучал и по маме, и по отцу. Но отец говорил со мной только о своем положении. Ему все время казалось, что все его обижают.

Я сказал ему: — Папа, ну и наплюйте на них!

Он мне: — Это не так-то просто, сынок!

И опять стал жаловаться.

Я снова ему сказал: — Так и наплюйте на них!

Но отец был мудрее: — Так и они на тебя наплюют!

Я привез из дома несколько бутылок вина и зельц. Иной раз достаточно лишь упомянуть о таких вещах, как настроение у человека сразу поднимается. Каждый вечер я нарезал к этому еще пару луковиц, и мы с Йожо с аппетитом принимались за еду.

Я был с Иренкой на концерте Краковской филармонии. Исполняли Чайковского и Шимановского. Мне очень понравилось, но и там я вспомнил о еде. После концерта хотел зайти с Иренкой на наш факультетский бал, но по дороге мы поругались. И никуда не пошли! Поодиночке добрели до автобуса и по пути домой не разговаривали. Ну и пусть! Пусть она, наконец, поймет, что уже начинает действовать мне на нервы. Даже не знаю, почему я с ней еще вожусь.

— Если мы кого-то любим, — говорил я Йожо, — мы можем все ему простить. — Я пододвинул к нему на клочке бумаги зельц, чтобы он не давился одним хлебом с луком. — Мы прощаем его особенно в том случае, если еще не узнали как следует, и наши отношения еще не успели достаточно окрепнуть. Позднее мы смотрим на любовь уже более трезво, намного трезвее, чем сами себе можем признаться. В разговорах на эту тему люди высказывают противоположные мнения. Одни ссылаются больше на разум, другие — на чувства. Некоторые считают, что когда речь идет об отношениях между людьми, то не следует отделять друг от друга эти два понятия. Тот, кто слишком полагается на свои чувства, скорее позволил бы себе грубость, если бы узнал, что его жена целуется с чужим мужиком или, например… Не дай бог! Он бы с ней сразу развелся.

Йожо улыбнулся. Он начал говорить с набитым ртом, но потом сделал глоток. — Что с того, если кто-то глуп и в своей глупости любит меня? Я могу этому радоваться, а могу и огорчаться. Другой же — умен, но не чувствует ко мне ничего. Я окликну его — а он и не повернется, ему не интересно, кто с ним заговорил. Улыбнусь ему — а он покажет мне язык. Попрошу дать мне руку — а он сделает кукиш. И мудрый, и глупый может любить, и тот, и другой может ненавидеть; но мудрый всегда стоит выше глупого, поскольку способен судить о том, что диктуется разумом, а что — сердцем. Любовь — понятие широкое и трудноизмеримое, одна лишь мера здесь известна: люби ближнего твоего, как самого себя. А если ты не любишь себя, как тогда можешь любить других? Любить — значит не только чувствовать, любить — это еще и думать. — И он вдруг быстрым движением выхватил у меня из-под носа последний кусок зельца. Рассмеялся и сказал: — А я — что ты на это скажешь?

Потом это разлетелось повсюду.

Одна девушка должна была сдавать экзамен по какому-то очень важному предмету, но нигде не могла достать учебник, и денег на него не было. Пошла она в магазин, долго искала, а потом — цап его, и в сумку. Ушла, не заплатив. А я — что они на это скажут?!

Некий болван захотел прославиться, украл у своего приятеля стихотворение и опубликовал под своим именем. А я — что он на это скажет?!

Какой-то проныра взбаламутил компанию молодых ребят, наобещал им, что вместе с ними и с несколькими высокопоставленными товарищами создаст оппозиционную партию. Позанимал у них небольшие суммы денег, которые потом не вернул, однако все раскрылось, и он вынужден был за свои дела оправдываться перед общим собранием. — А я — что они на это скажут?!

Его исключили из института, а вместе с ним и нескольких оппозиционеров.

И сегодня меня бы нисколько не удивило, если бы кто-нибудь из наших политиков или хозяйственников выступил на телевидении и нагло засмеялся нам в глаза: — А я — что вы на это скажете!

Я разыскал Иренку. Точнее, ее даже искать не пришлось, я просто ее подождал. — Слушай, девочка, зачем нам друг на друга злиться? Пойдем, прогуляемся и во время прогулки все обсудим.

И мы пошли. За южной окраиной города, неподалеку от сельскохозяйственных построек, откуда всегда несло навозом и еще незнамо чем, потому что рядом была еще и городская свалка, на которой постоянно что-то горело, я вспомнил ее однокашника и, не обращая внимания на дым, начал рассказывать ей о том, что эта несчастная фраза натворила. Она сначала и не поняла, о чем речь. Я поцеловал ее и произнес: — А я — что ты на это скажешь? — Она засмеялась и как раз в этот момент, я даже боюсь это сказать, возле ее ноздри заблестел пузырь, который тут же и лопнул. Иренка вытащила носовой платок, но он уже не понадобился.

Я сделал вид, будто ничего не заметил, но Иренка неизвестно почему стала злиться, даже пару раз стукнула меня кулаком по спине. Я засмеялся, убеждая ее, что такая ерунда с каждым может случиться. Но она отвернулась и зашагала прочь.

Человеку свойственно забывать, повторял я снова и снова. Но Иренка была уже далеко от меня. Тепло и радость жизни улетучились. В один прекрасный день я пришел к их дому, нажал на звонок, мне открыл хорошо одетый молодой человек и сказал: — Тебе здесь делать нечего. Она не хочет тебя видеть.

Но неожиданно я стал по Иренке скучать. Раньше я это как-то не очень сознавал, но сейчас, после такой размолвки, мне ее постоянно не хватало. Я все время говорил себе, может быть, она мне где-нибудь встретится, но это все никак, никак не случалось! Ни на улице, ни на автобусной остановке, ни в автобусе, ни даже перед консерваторией, хотя я торчал там изо дня в день, как будто мне делать было нечего.

Проклятье, что же я натворил! Хотя в действительности я ничем ее не обидел. Только посмеялся, когда у нее был насморк и чуть-чуть заблестело под носом.

Ну и что?! Конечно, я мог бы и не смеяться! Но почему бы и нет, у меня же не было насморка или простуды, у меня пузыря под носом еще никто не видел, нечему было и лопаться, в чем же я тогда виноват? Ведь это я должен был оскорбиться: если у тебя в носу сопля, нечего на свидание ходить, тоже, воспитательница нашлась! И музыке нечего учиться! И скрипку не надо было тебе покупать! Как же это ты учиться хочешь? А если бы это случилось с тобой на концерте? Бац — под носом лопнул пузырь, и тут же во всей Словацкой филармонии, во всей Редуте, свет погас. А я почему-то во всем виноват.

Раз нос заложило — лучше на скрипке не играть. Что, если брызнет на струны или на смычок? Тут и шершавая канифоль не поможет.

Эх, проклятье, ну что же я наделал! Даже как-то немного жаль, немного жаль. Да нет, просто зло берет. Ведь мы и не поругались вовсе, все это выглядело скорее как шутка, а вместо меня к ним уже начал ходить какой-то болван. Кто знает, может он и раньше к ним ходил? Да еще такой прилизанный! Наверняка каждый день рубашку и галстук меняет. Ну и пусть! Ты сама так решила. Захочу — и сам с тобой расплююсь…

11

Мне вдруг снова захотелось поехать в Бруски. Однако Йожо с этим не соглашался.

— Ну почему бы и нет? Ведь я только заглянуть хочу. По крайней мере, тебя потом проинформирую.

Но он и слушать не хотел. А меня это злило. Сначала сам меня посылает, а когда я уже познакомился, и меня даже пригласили, он вдруг не желает. Мне было немного обидно. Разве я хотел, чтобы он ко мне приехал и жил тут у меня тайком? Он ведь даже в домовой книге не записан! Если кто-нибудь узнает, у нас будут неприятности, у меня и у моей хозяйки. А еще он до сих пор так и не сказал, кто его ко мне послал, кто посоветовал, чтобы он заявился именно ко мне. Не нравятся мне такие секреты, ведь я тоже рискую. И все из-за него! Черт побери, черт вас побери, черт бы вас всех побрал! Ты часом не влюблен в собственную двоюродную сестру? Если да, не надо было учиться на священника, выбрал бы себе другую профессию, дяде надо было выучить тебя колодцы копать, каналы выкладывать, канальщики-то сейчас, наверно, и зарабатывают хорошо, раз кругом все осушается, регулируется, мелиорируется, повсюду прокладываются водоотводные трубы, каждый вонючий ручеек отделывают камнем. И тогда не надо было бы скрываться, мог бы на себя зарабатывать, разве я тебе указывал, что ты должен, а чего не должен, что ты можешь, а чего не можешь делать? Если бы не я, кто бы тебя тут приютил?

Мне снова хотелось поехать в Бруски, хотелось встретиться с его двоюродной сестрой, сказать ей, что между мной и Йожо начали возникать какие-то недоразумения. Правда, это были не бог весть какие недоразумения. Просто мы даже о мелочах говорили как-то раздраженно. А ведь я мог бы и выставить его вон или всего лишь намекнуть квартирной хозяйке, чтобы это сделала она. А мог бы поехать в Бруски и против его воли, мне же не надо было ни от кого прятаться.

Я давно не встречался с Иренкой, и мне вдруг показалось, что я, пожалуй, могу найти понимание у Эвы. И показалось даже, что мы с ней, хотя и виделись всего раз, уже немного подружились. Разве я не имею на это права? Каждому хочется найти у кого-то понимание. И я мог быть уверен, что мы с ней подружимся, хотя тогда еще не предполагал, как усложню себе этим жизнь.

Поездка в Бруски вовсе не была делом случайным. Я долго к ней готовился. Еще не познакомившись с Эвой, я уже знал, что навещу ее. Не нужно воспринимать мои слова буквально, ведь речь шла не только о ней. Правда, Йожо о своей двоюродной сестре мне много рассказывал, но по одним рассказам, пусть даже самым живым и интересным, нельзя о каком бы то ни было человеке составить полное представление, представить себе его образ в деталях, особенно если речь идет о таком утонченном и непростом создании, как Эва.

Порой я вспоминаю этот период (который начался с появления Йожо) и обнаруживаю, что он оставил в моей памяти гораздо более живые впечатления, чем все другие, до и после него. События, которым сегодня я приписываю определенную закономерность и последовательность, развивались не так уж стремительно. Некоторые из них я мог бы спокойно опустить или поменять местами, и никто бы не заметил ошибки. Я отправился в Бруски и был убежден, что Йожо все-таки этим порадую. Правда, к этому доброму намерению примешивалась и некая другая, корыстная цель, но и она не могла быть дурной, по крайней мере, не настолько, чтобы причинить кому-то вред. Ничего подобного я не замышлял. Наверное, мне просто было любопытно, хотелось поближе познакомиться с миром, о котором я так часто слышал. Точно так же нам порой хочется прикоснуться к каким-то предметам, свойства которых нам известны, но нас тянет потрогать их своими руками. Раньше я думал об Эве, лишь связывая ее с Йожо. Но теперь решил с ней встретиться, хоть и не собирался влезать в их жизнь. Не знаю, удалось ли мне это на самом деле. Правда, между Эвой и Йожо были родственные отношения, но все равно мне кажется, что в этих отношениях я многое испортил.

Ко всему этому прибавились и другие заботы. Квартирная хозяйка заявила, что нам нужно разморозить колодец, поскольку вода в нем замерзла. Мы долго размораживали его горячей водой, но мороз стоял крепкий, и мы боялись, как бы не лопнул железный водяной насос или труба. Даже умыться было нечем. Хозяйка упрекала нас в том, что мы совсем ей не помогаем, и только что не плакала. Я тоже из-за всего этого переживал. И стал уговаривать Патуца: — Йожко, ну, пожалуйста, не мог бы ты сам это починить? Мне уже действительно пора ехать в университет.

— Попробую. Только нагрей мне еще кастрюлю воды.

Я быстренько нагрел воды и — слава богу! Колодец не лопнул, и водяной насос был в порядке, только еще какое-то время в нем постукивали кусочки льда. Пока я был на занятиях, Йожо отвернул вентиль на колодезной трубе и смазал его, а потом на радостях от того, что колодец заработал, обвязал насос ржаной соломой, и теперь колодец заработал — ого-го как! Покуда меня видишь, слепоты не бойся!

Йожо поначалу не сказал мне ничего, но на второй день после того, как он обвязывал колодец, пожаловался: — Матё, у меня ужасно болит рука, я всю ночь не спал. Когда я обвязывал насос соломой, то залез на самый верх, на деревянную крышку, а на крышке была наледь, и я поскользнулся. Думал, поболит-поболит и само пройдет, но сейчас стало еще хуже. Всю ночь не спал, вот, посмотри на мою руку, Матё, она к утру вся посинела.

Я глянул на его руку. — Вот черт, выглядит паршиво, тебе к врачу надо.

— К какому врачу? Видишь, рука распухла, но у меня все время такое ощущение, будто в локте торчит что-то, хотя я только слегка поскользнулся, но упал прямо на локоть. И как будто у меня здесь, возле локтя, какое-то тупое стальное перо засело, оно вибрирует и бьет прямо по мозгам.

— Ах ты, дьявол! Что же нам делать?

— Не знаю, Матё.

— Йожко, ведь мне нужно идти на занятия.

— Матё, ну, пожалуйста, посмотри на мою руку… На занятия я, конечно, не пошел. И долго размышлял, что же делать.

Решил, что надо пойти к участковому врачу. Осторожно объяснил ему, при этом еще и осторожно наврал, что ко мне приехал в гости родственник и что у него, видимо, сломана рука в локте и, наверно, от локтя откололся кусочек. Сказал и о том, что сам я — всего лишь бедный студент.

Врач этот был евреем. Или немцем. По акценту мне показалось, что он — венгр. Но может быть — и венгр, и еврей. Он был человек пожилой и со студентом держался вежливо. Наверняка это был венгр, хотя и с немецкой фамилией. А может — еврей и христианин…

Сначала он немного подумал, просчитывая в голове свое будущее на ближайшее время, потом сказал: — Приходите со своим родственником в восемь тридцать, приходите к половине девятого!

В восемь тридцать! И мы пришли! Рука у Йожо распухла уже до толщины ноги. Однако там был не только участковый врач, там сидело еще четверо. И все пятеро смотрели на руку Йожо.

— Покажите ее!

А потом: — Руку нам придется разрезать. Там у вас осколок кости. Мы сделаем вам укол, но все равно будет немного больно. Потом мы наложим вам гипс, не бойтесь, гипс — это совсем не больно, под ним только чешется. Как будто у вас чесотка, а вы не можете под гипсом почесаться. Гипс — это не больно, но рука у вас еще поболит. Мы удалим у вас осколок кости. И еще вам придется принимать пенициллин, поскольку рука очень опухла. Почему же вы раньше не пришли?

Тишина. Не в больнице, а в частном доме. Четыре врача. Спокойно. Небольшое хирургическое вмешательство. Один из них точным и осторожным движением вынул осколок кости, три пары глаз внимательно за ним следили.

Потом они сами, без медсестер, развели гипс и наложили на руку шину.

Налепили гипс и перевязали руку бинтом, дали и пенициллин, и еще какие-то таблетки. Таблетки тоже бывают разные!

Тогда там собрались старые, порядочные врачи, которые, возможно, и не знали новейших лекарств, зато помнили о врачебной чести и обладали чем-то еще, что есть в человеке, который, если надо, на фронте, солдатской пилой может отрезать кусок ноги или кости, а если нет выбора, то сам этой пилой пилит, долбит чужую кость, чтобы только товарища, несчастного солдата, спасти, хотя бы ради самого себя.

Приближалось Рождество. Я договорился с несколькими приятелями из университета поехать на лыжную турбазу под Розсутцом, но в последнюю минуту передумал и сказал им, что поеду домой.

Я пригласил с собой и Йожо, хотя заранее знал, что тот откажется. Он попросил меня купить ему хлеб и чай, а сам решил отметить праздник в одиночестве.

— Я не брошу тебя. Лучше тоже здесь останусь.

— Нет, на это я не согласен. Тебе полагается быть дома. А обо мне не беспокойся. Рождество и так будет чудесным.

Я уехал один. И хотя сказал, что поеду прямиком к родителям, но вышел из поезда в Трнаве, чтобы навестить Эву. Меня снова встретили с радостью и не имели бы ничего против, останься я у них на все праздники. Я обещал приехать потом, на день святого Штефана, и действительно приехал. Мне хотелось утаить эти поездки от Йожо, но они послали ему со мной рождественские подарки — рубашку и свитер.

Эва сказала, что сама как-нибудь приедет нас повидать. Что, если, скажем, на Сильвестра? Конечно, было бы хорошо, но я не знаю, обрадовался ли бы этому Йожо. Не думаю, что у нас опасно, но все-таки нужно проявлять осторожность. Она повторила еще более настойчиво, что очень хотела бы повидать Йожо. И что никто об этом не узнает. Да и кто может ею заинтересоваться? Йожо ведь родился не в Брусках, а в соседнем селе. Мне-то все равно, я даже с удовольствием позвал бы ее к нам в гости, но за Йожо решать не могу, сначала надо спросить у него. Это ее еще больше раззадорило. Сказала, что обойдется. Йожо наверняка примет ее, даже если она приедет без спроса.

— Не говорите ерунды, — одернул нас Эвин отец. — Не будите лихо, пока оно тихо. Если мы тут начнем придумывать… — Он не закончил. Посмотрел на Эву, потом на меня, я отвел взгляд, но понял, что он хочет намекнуть, чтобы я вел себя осторожнее.

Эва пошла меня провожать. На автобусной остановке сказала, что ей не обязательно видеться с Йожо именно на Сильвестра. Этот праздник она упомянула только потому, что тогда у нее не будет никаких дел. А приехать можно и после Нового года. Или в конце января, а то и на Громницы. А до той поры мы, возможно, еще увидимся.

Я кивнул ей — конечно, увидимся. Накануне Нового года я поеду домой и могу опять к ним заехать. Но тут же спросил, не покажутся ли такие частые визиты кому-нибудь подозрительными.

— Даже не беспокойтесь, приезжайте! Или, — предложила она, — если не хотите ехать в Бруски, можем встретиться в Трнаве.

— Это было бы отлично. Нужно только точно договориться.

— Я вам сообщу. Не хотелось бы, правда, писать слишком много писем. Я дам адрес в Трнаве.

Она достала из сумки блокнот, нашла ручку и нацарапала в блокноте свое имя и еще какие-то каракули, действительно каракули, поскольку уже нужно было садиться в поезд.

Мы огляделись по сторонам. Это было в канун праздников. И мы наскоро поцеловались.

После праздников мне пришлось отдать Йожо свитер. И еще кое-какие подарки. Может быть, и от меня, о чем я не хотел бы упоминать. И подарок от моей мамы, которой я вскользь намекнул, что живу уже не один, а со мной еще и друг. И мама, собирая меня, положила гостинцев больше, чем обычно: — Возьми и для друга! Передай ему привет и скажи, что это от твоей мамы! Сынок, всегда заводи только хороших друзей! Посмотри на своего отца, его ведь каждый пнуть норовит! А за что, сынок, за что? Раньше-то не пинали. А теперь расхрабрились, все расхрабрились. Ты и не представляешь, как нас тут пинают. Особенно отца. А когда наш отец кому навредил? Мы же скоро на самом дне окажемся, мы же бедные как церковные мыши! Никогда ничего у нас не было, да и не будет! Но ты, мой мальчик, если найдешь себе друга, да хоть приятеля, окажи ему внимание, всегда поделись, поделись даже малым! Вот так научись поступать. Всегда имей только хороших друзей!.. Если даже и нет у тебя ничего, кроме сухой корки, научись и коркой делиться. Даже если одна корка, все равно — пополам!

Наш отец, твой дедушка, был порядочным человеком. А мама была еще лучше, потому что, когда в конце Первой мировой войны умирала, уже на смертном одре приподнялась и сказала: — Дети, наверное, у меня вас было много. Только я в этом не виновата, такая уж я была! Со мной тоже привелось прощаться на смертном одре вашему деду, раненному солдату Первой мировой, мама овдовела, но и она прощалась сразу после войны с нами так: наш Густо, ваш брат, слюбился в соседнем селе, где одни протестанты, с молодой девушкой, перед тем, как его призвали. Остался после него ребенок! Мы католики, а ребенка он завел с лютеранкой. Но когда вы будете делить имущество, если будет что делить, не забудьте и о нем. Позаботьтесь о нем! Если у тебя совсем ничего нет, подари хоть солдатскую шапку. Пусть достанется тому, кому полагается. А шапку полагается отдать младшему.

12

Оговорил я Иренку, ей-богу, оговорил. Чего я только ни наболтал, чтобы объяснить, почему мы расстались, хотя достаточно было сказать, что я познакомился с Эвой. Правда, не могу утверждать, что между Эвой и мной сразу же возникло нечто сильное и прочное, конечно, нет, все развивалось постепенно, как это обычно бывает; одни отношения ослабевают, другие зарождаются, человек даже не замечает решающего момента, хотя задним числом рассуждает о нем с умным видом. Часто такого решающего момента и вовсе нет. Достаточно и того, что я уже не бегал с Иренкиной скрипкой, вместо меня бегал кто-то другой, а я ему, наверное, немного завидовал. Что тут такого? Почему бы в этом не сознаться? Я смеюсь над Иренкой, но при этом смеюсь и над самим собой, ведь все, что с ней связано, в том числе все смешные и наивные истории, которые я сегодня вспоминаю, а порой кажется, что и придумываю, хотя, может, они и случились только для того, чтобы сегодня я вплел их в свое повествование — все это было мне близко, принадлежало мне так же, как и ей. Мой тогдашний смех был не таким, как сейчас, в нем ощущалась радость, радость от того, что какая-то девушка, которой я небезразличен, колотит меня кулаком по спине или кончиком смычка тюкает меня по голове и говорит: «Прекрати смеяться!» И я мог радоваться уже тому, что не смеюсь. Разве этого недостаточно? Если я и был наивным, то не стыжусь в этом признаться.

Это был мир, в котором часто упоминалась Голландская школа, Мангейм, Вена, «Могучая кучка», знаменитый валторнист Пунто Штих, все крутилось вокруг Бетховена и Моцарта, залетал туда и Скрябин, но на него вешали ярлык метафизика и формалиста. «Русский и метафизик?» — недоумевал Иренкин отец. — «Интересно, что это у него за музыкальная метафизика!»

Чайковский был здесь как дома. Его концерт для скрипки с оркестром и Торжественная увертюра «1812 год» звучали почти каждое воскресенье. На стадионе стоял гул. Футбольная общественность подбадривала игроков или ругала судей, и в эти звуки вливались знакомые аккорды. Когда болельщики особенно расходились, гремел весь оркестр, вступала группа духовых военного оркестра, звучал старый царский гимн. Да, так оно и было. Я мог бы упомянуть и песенку «Цветет ли еще липка в чистом поле…» И это действительно было бы смешно. Но к чему так мучиться? У меня впереди еще много чего, на все хватит времени. Если захочу, могу и посмеяться, могу послушать и музыку, и пение. Сколько раз я еще призову на помощь Иренку!

Но Эву я буду вспоминать чаще. Ведь и с Йожо мы часто о ней говорим. Она сказала мне, что приедет нас повидать, и мы оба стали готовиться к ее визиту. Йожо постирал рубашку и носки, тщательно почистил щеткой и погладил брюки, даже жирное пятно с моего, а теперь уже с его зимнего пальто ненадолго исчезло. Комната изменилась до неузнаваемости. Мы отмыли пол, потом я сбегал к хозяйке и одолжил ковер, которым мы хотели прикрыть прожженное пятно у печки — память о ком? О мастере-жестянщике? Хозяйка говорила, что это была его комната, но в том, что он прожег пол, жестянщик никогда не хотел признаваться. Пусть покоится в мире! Из корчмы я принес аспарагус в горшке, и мы долго гадали, куда его поставить, потом пришла хозяйка, водрузила его на высокий гардероб, прислонила к нему образок с каким-то малоизвестным у нас святым, которого ни один из нас не мог идентифицировать, по обе стороны поставила подсвечники, и гардероб превратился в домашний алтарь. С этой минуты мы стали разговаривать чуть тише, как какие-нибудь мастера, что реставрируют в церкви икону, или как во время богослужения разговаривают причетник с министрантом.

На другой день было воскресенье. Мы побрились, а потом каждую минуту по очереди ходили в прихожую, где висело зеркало, хотели в него посмотреться, причем ни разу возле него не встретились, словно ходили туда по секрету друг от друга. Хозяйка подарила нам полную миску яблок. Мы поблагодарили, и я сказал, что сбегаю еще в корчму, куплю бутылку вина.

— Нет, вино не покупайте! — стала отговаривать нас хозяйка.

Она побежала к себе и принесла бутылку паленки. — Попробуйте — принялась она угощать нас.

Мы попробовали, потом похвалили: алкоголь ударил нам в нос, а у Йожо даже на миг перехватило дыхание и на глаза навернулись слезы. — Крепкая, прямо экразит! — хохотала хозяйка.

— Крепкая, — подтвердил я.

Когда она ушла, мы хвалили уже меньше, я говорил Йожо, что напиток этот слова доброго не стоит, нечего было за него и благодарить. Хозяйка нас объегорила. Завтра придет еще, будет требовать деньги. Йожо сказал, что эта паленка чем-то отдает. Я угадал: — Отрубями.

Мы выпили еще по рюмочке, потом я пошел прогуляться, чтобы Йожо хоть минуту побыл в тишине, чтобы хоть в воскресенье он мог спокойно помолиться.

Я отправился на площадь Борша. Было холодно, летали редкие снежинки. Автобус подъехал, но Эва из него не вышла. Плохое начало! Теперь могу дожидаться здесь хоть до Судного дня. На улице торчать не буду, пойду где-нибудь присяду. Неподалеку отсюда недавно открыли новое кафе, пани Ярка должна была получить там место, но кто-то у нее его перехватил. Пойду, загляну туда. Завтра или послезавтра скажу пани Ярке, что ей не о чем жалеть. Или лучше вернуться, сказать Йожо, что пока ничего нового? Пусть сам догадается. Сегодня воскресенье, он может спокойно помолиться. Утром выпил стаканчик, и теперь ему наверняка приятно предаваться благим размышлениям. Он мог бы пока и мессу отслужить. Действительно! Кто знает, чем он занимается, когда меня нет дома? Может, он проводит богослужения? Надо будет раздобыть какого-нибудь церковного вина, пусть попробует отслужить мессу. А я буду при нем домашним причетником. Хорошо звучит: Матей Гоз, домашний причетник.

Кафе оказалось закрыто. Этого можно было ожидать. Я в сердцах машу рукой или делаю нечто подобное… Да мог бы и рукой махнуть, если бы захотел. Все это происходило уже давно. Человек не может помнить всякую ерунду. Иногда мне кажется, что я все выдумываю, и мне это вполне по душе. Но тогда кафе было на самом деле закрыто, и досадно было, что придется дожидаться на улице. Я побрел к Боршу и стал внимательно изучать расписание автобусов, хотя уже смотрел его на неделе. Ничего не поделаешь, надо ждать следующего автобуса. Это время мне следовало бы чем-то заполнить, я мог бы рассказать о том, как падал снег, но сейчас мне кажется, что снега было мало. Я не говорю о старом, старого снега достаточно, нет, я говорю о новом, о том снеге, который шел в тот момент или тем временем идти перестал. Город был весь белый, и люди, спешившие в церковь, были одеты по-праздничному. Некоторые стояли снаружи. Всегда найдутся такие, что стоят у Господа Бога в дверях, хотят иметь с ним хорошие отношения, хотят услышать слово Божье, но в то же время хотят видеть и то, что творится на улице, а если кто-то нуждается в помощи, ну, скажем, не может завести машину, он тут же обращает свой взор на храм, и слуги Божьи подходят, помогают подтолкнуть. Потом обтирают руки платками, вынутыми из праздничных брюк, и возвращаются, чтобы попрощаться с Господом Богом, поскольку тем временем из репродуктора над главным входом раздается Ite missa est! Эти слова адресованы всей площади. Народ крестится и спешит за стол, к мясному супу. Причетник, звонарь, казначей и несколько самых набожных выходят из церкви последними, каждый уносит домой громничную свечку. Городок благоухает ладаном, но люди очень осторожно вдыхают в себя воздух, никто не хочет простудиться.

Мимо Борша плетется заспанный цыган, наверняка всю ночь играл на свадьбе. Цыган боится громнички.

Вот уже и следующий автобус. Прихожане из пригородов (маленький городок тоже имеет свои пригороды) напирают, словно собираясь опрокинуть автобус, то здесь, то там мелькают над головами свечки, толпа как будто поджидает и собирается поколотить тех, кто выходит. Эва не приехала. Приедет уже после обеда? Нет, вряд ли. Я слегка сердит. Было бы даже неестественно, если бы я хоть немного не рассердился. Быть сердитым в такой ситуации полагается. Иду сообщить Йожо, как обстоят дела. Его ведь это касается больше, чем меня. Не надо, чтобы он видел на моем лице слишком уж большое разочарование. Приезд Эвы ничего для меня не значит. Я ничего особенного от него и не ожидал. Так ему и скажу. Эва собиралась приехать к нему, а не ко мне. А может, она еще и приедет. Вполне вероятно, что приедет.

Подойдя к окну, я свистнул, но Йожо не услышал меня или не пожелал услышать. Я взбежал наверх. Он вышел на лестницу с молитвенником в руке.

— Не приехала?

Я кручу головой. Что тут говорить. Йожо спешит назад в комнату, наверняка хочет помолиться. Я иду за ним. Надо бы чего-нибудь съесть. Хотелось бы съесть чего-нибудь теплого. Только вот мы сегодня ничего не готовили. Из-за этого визита забыли про еду. Пойду к пани Ярке. — Что у вас сегодня на обед?

Видите, как бегут вперед мысли? Сегодня — тогда и сегодня — сегодня. В данный момент. Тогда мне захотелось говяжьего супа, а сегодня могу сказать, какой у него был вкус. Вкус, обусловленный моим многолетним опытом, и вкус как естественное свойство говяжьего супа, по которому даже слепой может отличить его от фасолевого. Когда я ем говяжий суп, то чувствую у себя во рту нечто говяжье. Мне представляется образ, я не утверждаю, что всякий раз, но все же — образ коровы, которая могла бы еще долго давать молоко и произвести на свет миленьких теляток. Я смотрю на теляток, и в моих глазах появляется что-то телячье. Я мог бы повернуть это по-другому и сказать, что телятки смотрят на меня, однако читателю уже наверняка опротивело мое нахальство, поэтому поворачиваюсь, я мог бы сказать — к нему, если бы читатель не принял это за оскорбление, лучше скажу — поворачиваюсь к себе, погружаюсь в себя, хочу найти в себе себя прошлого и себя будущего, себя в свойствах, себя в своем зрении, себя в мыслях и делах. Скажу так: У Матея Гоза вся его история еще впереди. Он будет смеяться, будет негодовать, невзначай кого-нибудь пнет или будет жаловаться, что кто-то пнул его. Не знает он одного — удастся ли ему когда-нибудь поумнеть. Матей Гоз уже пожил на этом свете. Он не стар, но и не очень молод. Про ум его никто не спрашивал, но ему вдруг захотелось узнать, как обстоят дела с его умом. Но не будем обгонять события! «Если хочешь быть достойным человеком, — говаривал мой отец, — никогда не забывай о своем детстве!». Или: «Не забывай, что твоя фамилия — Гоз!» Ага! Знаем, чего мы должны держаться! Матей Гоз! Сыночек! Единственный! Внучек! «Не забудьте зайти к Бубничу, я заказала у него для Матея сапоги!» Матей Гоз в сапогах. Матей Гоз без сапог. Матей Гоз — как горн, который придает торжественность любому студенческому собранию. Матей Гоз в казенных резиновых сапогах на строительстве «Трассы молодежи». Матей Гоз в университете. Дома. В парке. На улице. В 1953 году от Рождества Христова на празднике Громницы в 85-ти шагах от памятника Урбану Воршу, заколоченного досками. 172 метра над уровнем моря. Точное время: 12.45. Шел снег. Взгляд издалека: 1970 год от Рождества Христова, 2-го апреля, в 15.25. Моросило. Завтра, а сегодня — это уже вчера (это надо понимать так, что писатель просидел над этими строчками несколько дней), настоящий февральский день, метель и сугробы. Сегодня: 4-го апреля 1970 года, 9.48. 25-я годовщина освобождения Братиславы, ясный солнечный день. На улице снега по колено.

Я сказал (семнадцать лет назад), что пойду к пани Ярке, но перед этим забежал еще раз на площадь Борша посмотреть, не приехала ли Эва автобусом в 12.45. Не приехала. Оттуда я отправился по улице Купецкого до Ветерной, заглянуть в корчму, не работает ли, случайно, в свою смену пани Ярка. Ее не было. В корчме, поскольку люди не любят сбегать с воскресного домашнего обеда, было всего пять-шесть посетителей. Коллеге Ярки некого было обслуживать. Ей хотелось со мной посплетничать, но я был очень голоден и нетерпеливо переминался с ноги на ногу, намекая, что мне некогда. Она сказала, что пани Ярка точит на меня зуб, сердится за тот аспарагус, который я позаимствовал у них несколько дней назад.