Орнамент

Она несколько раз помахала ему рукой.

С той поры повсюду, где проходила, собирала она перышки и складывала их в мешочек, который подарил ей тот крестьянин. Часто она ходила просто так, побродить, ее тянуло к селам, где был достаток воды гусиные перышки, разносимые ветром, цепляются там за бугристую землю. Осенью, когда небо бывает ясным, из дворов и огородов, из фруктовых садов, отовсюду улетают припозднившиеся стайки певчих птиц, на лугах цветут безвременники, не напасшиеся досыта коровы возвращаются в сырые холодные хлева, где хозяин бросит им немного сена или кукурузных листьев, она ходила по деревням и спрашивала у хозяек: «У вас перо есть?»

«А сколько? Сколько бы вы хотели?»

«Ну, сколько?! Хотя бы на две подушки. Но если будет меньше, то мне и того хватит».

«Заходите!»

«Ах, какая вы добрая! Люди вам наверняка завидуют, раз вы по первой просьбе помочь готовы».

«Ну, вам я еще не помогла. Да и даром давать не собираюсь».

«Все равно, все равно. Вы к людям добры. Что себе, то и другим желаете. Такую женщину ценить надо, уважение ей оказывать».

«Как хорошо вы это сказали! Лучше уж я на свой счет ваши слова не приму, а то Господь меня накажет».

«Не накажет. За что же наказывать? Я долго уже среди людей хожу, знаю, что полагается, а что нет».

«И правда! Я вас и на прошлой неделе видела, вы целую перину несли».

«Две перины я тогда несла. Вот, видите! И снова я здесь!»

«Зачем вам столько пера? У вас что, семья такая большая?»

«Да, и семья большая. Семь дочерей в избе теснятся, сидят вокруг стола, перо щиплют и смеются, потому что одна другой краше, и это их веселит. Муж у меня маленький, но ловкий. Работы найти не смог, так начал трещотки делать. И я каждому объясняю, что у нас все время и Рождество, и Пасха. У других людей праздники чередуются: перед Рождеством они перо щиплют, а перед Пасхой трещотки крутят. А у нас оба праздника сразу, и так круглый год».

«Да уж, да уж».

«Вот куплю я перо, девки его пощиплют, а я потом продавать иду».

«В самом деле? И кто же все это покупает?»

«Трудно ли догадаться? Каждому хочется перинкой прикрыться, милая хозяюшка. Даже земля на Рождество белую шубку просит. А человеку вдвойне зябко, у него уже летом по телу мурашки бегают. Вот ему и хочется хотя бы в постели согреться».

«А выгодная это торговля?»

«Хозяюшка, да ведь дело не в выгоде, а в том, что людям холодно!»

«Вижу, какая вы мудрая. Все можете объяснить. Расскажите-ка еще раз про ваши трещотки, чтобы я и мужа могла этим повеселить!»

«Могу сказать лишь то, что их муж мой мастерит. Накануне Пасхи, бывает, бреду куда-нибудь ночью и как замечу церковного сторожа или мальчишку какого-нибудь, что так важно крутят трещотки, так засмеюсь и говорю — крути, крути! У меня дома твоя трещотка все равно раньше затрещала».

Да, вот так затейливо умела Уйгелиха с людьми поговорить, каждого могла речами и улыбкой к себе расположить, потому удача к ней и шла. Семь дочерей вырастила, они тоже перьевщицами стали. Пришли на очередь внучки и правнучки, потом близкие и дальние родственницы, множество женщин торговало пером и сейчас еще торгует. «Но их с каждым годом все меньше, поскольку меньше стало и кукурузы», — так говорил один крестьянин, которому пришлось вступить в кооператив, и это был ни кто иной, как Гергович, поскольку он тоже знает, что гусю нужна не только вода, но и трава, и кукуруза.

Гергович внимательно слушал и наверняка не ожидал такого быстрого конца, а тем более того, что и его имя будет вплетено в повествование. Он прижмурился, вытянул губы, видимо, собираясь рассмеяться, но перед тем набрал слишком много воздуха и уже не смог его удержать, с силой выдохнул, да так, что в носу засвистело и наверное даже зачесалось, поскольку он тут же стал свой нос тереть.

— Не смейся, — предупредил его Эвин отец. — Хотя бы перед чужим человеком воздержись.

Тот как будто хотел послушаться, состроил сокрушенную гримасу, но тем временем снова глубоко вдохнул, воздух и смех просились из него наружу, и он принялся дергаться в разные стороны и сипеть, изо рта у него выходили сначала неартикулированные звуки, постепенно они формировались в сухое «х», к которому примешивался и отзвук какого-то гласного, вроде некоего неполноценного «и», но нельзя сказать, что из этого возникал слог, а если и возникал, то какой-то очень размытый. Гергович снова вдохнул, но легкие уже не приняли воздух, и последовал долгий, мучительный кашель.

Он встал со стула, обеими руками схватился за стол, ногами уперся в пол и глядел на нас, выпучив глаза, словно просил, чтобы мы не смеялись, хотя наш смех был пока лишь тихим звуковым фоном. Он ворвался в нашу мелодию, и это было поистине великолепное вступление солирующего инструмента, он прошелся в стаккато штрихами по всем тонам четвертитонового ряда, выбежал в трехчастную октаву, проделал несколько фистульных мелодических па, а мы сопровождали его веселым незатейливым портаменто. Эвин отец дернулся и выпустил из себя целую стайку удивительных звуковых эффектов, но лишь для того, чтобы побудить своего ослабевшего приятеля к еще большему усилию. Дядюшка Гергович хрипел, не в силах выбраться из какого-то неимоверно высокого тона, движением стаккато он хотел сбежать на более низкие позиции, но голос не желал его слушаться, вновь и вновь подпрыгивая до трехчастной октавы. Он сел на корточки и принялся бить кулаками по коленям, а когда и это не помогло, медленно выпрямился, принял благородную, даже угрожающую позу, мощным движением вскинул голову и с этого неимоверно высокого тона взлетел еще на квинту выше.

Эвин отец так и подпрыгивал на стуле, но теперь из него вырывался уже не смех, а сипение. Мы с Эвой прочистили горло здоровым кашлем, Эвина мать убежала прокашляться на кухню. Гергович, шатаясь, походил по комнате, потом нашел свой стул и осторожно сел. Несколько раз он с силой выдохнул. Когда ему немного полегчало, он оглядел всех нас и покивал головой: — Да уж, задали вы мне жару!

Эвин отец взял со стола бутылку и хотел долить в стаканы, но, обессилев от смеха, вынужден был поставить ее назад.

— Дядюшка, долго жить будете, — сказала Эва.

— Но однажды его кондрашка хватит, — добавил ее отец.

8

Из Брусок я возвращался почти затемно. Было к тому же и холодно, а оделся я не бог весть как. К счастью, Эва связала для Йожо свитер, и все уговаривали меня надеть его, что я под конец и сделал. В Эвин зеленый рюкзак нагрузили гостинцев для Йожо и для меня, рюкзак я повесил на велосипед, Эвина мама тем временем подложила туда завернутые в газету и бумажные пакеты пирожки, кусок сала они тоже приберегли и готовы были пожертвовать им ради Йожо, Эва добавила к свитеру еще и шарф, им я тоже сразу обмотал себе шею, положили и кусок хлеба, мол, на счастье, пару яиц упаковали в носки, которые дядя посылал для Йожо, к носкам приложили бритвенные лезвия, хотя по-моему их было у нас в доме предостаточно, ну а женщины стали нахваливать яблоки и сливы из своего сада и предлагали мне взять их хотя бы понемножку, чтобы Йожо попробовал, ну и я, конечно, тоже.

Я попробовал их еще по дороге. И пирожки попробовал, хотя не было сказано, что они и для меня, может, им показалось, будто я свою долю и так уже съел. Пирожки были вкусные, со сливовым повидлом, разумеется — домашним, хорошо, что я попробовал, поскольку те, у них на столе, были с творогом. С повидлом вкуснее. Для Йожо собрали получше — конечно, он ведь их родственник, а я всего лишь его приятель. Проводили меня очень тепло, все вышли сначала во двор, потом на улицу, и там пришлось выпить с ними еще по рюмке сливовицы. — Это на дорожку. Чтобы вы не замерзли.

Под конец все меня обнимали. А Эва еще и поцеловала. — Вы уж как-нибудь нашему Йожо помогите. Потерпите, покуда можете, да и потом ему помогайте…

Я уже хотел сесть на велосипед, но Эва вызвалась меня немного проводить.

Никто не возражал. Напротив, старшим показалось, что так оно и должно быть.

Мы зашагали рядом, я шел пешком и толкал свой велосипед. Поначалу беседа не клеилась, но потом мы разговорились. Эва спрашивала меня, как я отношусь к Йожо, привык ли я к нему и не боюсь ли, что вдруг что-нибудь случится, его станут искать, придут ко мне, и у меня будут неприятности. Я отвечал, что не боюсь, ведь Йожо ничего плохого не сделал, по крайней мере — ничего, за что его могли бы осудить. А со мной, со мной-то что может произойти? В конце концов, если бы что-то и случилось, я же студент, человек легкомысленный, завожу знакомства то с одним, то с другим. В чем меня можно упрекнуть? С учебой порядок, также я весьма активен в Чехословацком союзе молодежи, где что-то происходит — там и я, выступаю, дискутирую, на собраниях и на лекциях, везде, где нужно. И отец мой — тоже человек не маленький, вернее, до недавних пор таким был, а в нашей деревне — вообще самый большой, у него много знакомых и в районе, и в крае. Сейчас авторитет у него немного упал, но не настолько, чтобы за меня, в случае чего, он не смог бы заступиться. Авторитет упал, но знакомые-то остались. Но об этом лучше не говорить. Хочу только сказать, что я всем доволен. И с Йожо мне живется неплохо.

— Он же такой замечательный, — я заметил, что ее особенно обрадовали мои последние слова.

— Я знала, что он вам понравится, — она взяла меня за локоть и даже немного наклонилась, словно хотела на меня опереться, но, сделав несколько шагов, снова пошла в полуметре от меня.

— Почему?! Вы знали, что он живет у меня?

— Нет, откуда я могла знать. Я узнала позже, когда он уже несколько дней жил у вас. И я сразу же была уверена, что вы быстро к нему привыкнете. Хочу только спросить, квартира — и, скажем, что касается хозяйки — надежная?

— Думаю, да. А можно и мне кое о чем спросить?

— Конечно. Спрашивайте о чем угодно.

— Кто послал Йожо ко мне? От кого он узнал, что ему можно будет у меня пожить?

— А разве нельзя? Вы ведь говорили, что можно…

— Можно. Но кто ему это предложил?

— Разве не вы? Вы же должны были на это согласиться.

— Я и согласился. Но кто ему обо мне рассказал? Кто посоветовал прийти ко мне?

С минуту она удивленно глядела на меня. — Я не знаю. Это же вы должны знать. Он вам не сказал?

— До сих пор так и не сказал. Сначала говорил, что после расскажет, но так до сих пор ничего и не сказал. Вернее, кое-что сказал, — я сразу поправился, — но не сказал только, кто его ко мне послал. Я даже на него за это сержусь.

Она снова глянула на меня с удивлением, а потом и с опаской.

Я улыбнулся ей: — И кто же его ко мне прислал? Вы, в самом деле, не знаете?

— В самом деле, не знаю, — она глядела на меня испуганно.

Я наклонился к ней, и мы довольно долго смотрели друг другу в глаза. — Если вы не знаете, то я тем более не знаю. — Я хотел ее успокоить и погладил по щеке. — Но за меня вам бояться не надо! И за Йожо!

Погладил ее по щеке еще раз, а потом сел на велосипед и весело помчался вперед.

Я действительно ехал домой в веселом настроении. Правда, мне было немного зябко, а потом стало просто холодно. Ветер щипал мне лицо. Домой я приехал продрогший до костей.

А Йожо, само собой разумеется, спал. Мне не хотелось его будить. Хоть я и привез столько пирожков. А еще и мед. Яблоки и бутылку молока, кусок сала, и, кажется, четвертушку курицы. Свет такого не видывал, вдруг сразу столько вкусностей! Надеюсь, до утра все это не испортится! Но на всякий случай я вывесил самые ненадежные продукты за окно. С минуту я подумывал, не разбудить ли его, но уже сам был вымотан. Езда на велосипеде все-таки была очень утомительной. И я предпочел поскорее забраться в постель…

А утром он меня разбудил. — Вставай! Когда ты приехал? А я и не слышал. Тебе на учебу пора! Расскажи хотя бы вкратце, как там было?!

Я успел рассказать обо всем действительно лишь вкратце. Наспех умылся, схватил пару пирожков и яблок и поспешил на автобус.

9

Я думал, что люблю Иренку, просто не знаю, как, но вдруг между нами все развеялось, лопнуло, будто пузырь. Вот именно, будто пузырь. Сейчас объясню. С ней случилась неприятная вещь, кому-то она показалась бы смешной, но для нее была неприятной, поэтому расскажу об этом серьезно, настолько, насколько смогу. Иренка должна была идти на занятие, но накануне что-то праздновала и не успела подготовиться. А без подготовки в класс войти не решалась. Она бегала по всей консерватории, хотела проиграть где-нибудь задание, но все классы были заняты. Она бросилась к сторожу. — Пан сторож, вы должны мне помочь.

— Да что ты говоришь? — обрадовался сторож. — Помочь такой ласточке, ах! Какая приятная весть!

— У меня есть только двадцать минут, — торопила она. Переступая с ноги на ногу, гремела футляром со скрипкой «Амати» (это было написано на табличке в резонансном корпусе), скрипкой известной итальянской фирмы и смычком с натянутым белым конским волосом, с колодкой из эбенового дерева с перламутровыми вставками. — Пан сторож, никто другой меня не может спасти!

— Да-да-да! Таких молодых ласточек спасать я люблю. Только двадцать минут — это маловато, — промолвил сторож разочарованно. Потом взял ее за локоть и отвел в сторонку. Что там, в восемнадцатой аудитории?

— Там занятие.

— В шестой и в восьмой… Знаете что? — воскликнул сторож. — Ступайте в двенадцатую, там Ярко Штейнекер, мой земляк. Скажите ему только: «Что это с вашей Горной Стредой? Вчера на турнире в Кракованах играли, так все вас побили, даже Малженицы». Как-нибудь к нему подкатитесь, вы же это умеете.

Иренка побежала туда.

Но возле Ярко стоит профессор-чех, очень рассерженный. — Цо ви тут хотитэ? — закричал он на Иренку. — Уж уходитэ вэн!

Перепуганная, она выбежала в коридор, помчалась вниз по лестнице и остановилась только в цокольном этаже. Остановилась и прислушалась. Откуда-то доносился Романс фа-мажор Моцарта. Какая красивая музыка! — подумала Иренка. Она открыла двери котельной, а там репетирует один молодой цыган. Разложил на куче угля ноты и упражняется, вернее, играет, играет, хмурит брови и покачивает головой. Вот он перестал хмуриться, наклонил голову, совсем набок, смотрит на гриф; между левой рукой и глазами словно завибрировали невидимые волокна. Тоны были тихие и чистые, таким было и его лицо, по нему было видно, что в музыканте музыки намного больше, чем это может показать обычная скрипка. Закончив игру, он глубоко вздохнул и облизнул нижнюю губу. Потом провел пальцем по струнам и поклонился Иренке.

— Деметрик, миленький, я бы хотела тут немножко поупражняться.

— Ну, нет, никак нельзя, — отвечал тот. — У меня как раз лучше всего стало получаться.

— А мне бы только гаммы и этюды проиграть.

— Ой, если уж гаммы для тебя трудны, да еще и этюды… Что, я тебя не знаю?

— Ну, Деметрик! — она подмигнула ему и стала доставать скрипку. — Не бойся, в следующий раз я тоже тебе помогу.

— Знаю я эту помощь! — ворчал цыган. — Все только мудрят да мудрят… Раз у тебя голова дубовая, не надо было на музыку идти.

Но Иренка его уже не слушала. Он немного побренчал на скрипке возле нее, потом умолк.

На занятие Иренка опоздала. Еще в дверях она заметила, что профессор злится. Быстро сняла пальто и повесила его на вешалку, а скрипку, портфель, все, что было у нее с собой, положила на стул. Достала из футляра зачетку и подала ее профессору. Взяла пюпитр, поставила его посреди аудитории и положила на него ноты.

— Быстрее, быстрее, — подгонял ее профессор.

Она уже держала инструмент, но еще наскоро вытащила из кармана носовой платок и отерла вспотевшие пальцы. Указательным пальцем правой руки она провела по струнам: ми-ля-ре-соль, каждая струна отозвалась по отдельности. Потом приложила смычок, снова отозвались квинты, на этот раз созвучные: ми-ля, ми-ре, ми-соль, ре-соль. Она сыграла гамму. — Еще раз! Быстрее! — Она послушно повторила. Сыграла гамму еще раз, без ошибки. Больше всего она боялась за этюды, но до них дело не дошло, поскольку профессора больше интересовало исполнение пьесы. Эту часть Иренка отработала, а значит, все должно было закончиться хорошо.

Но не тут-то было. Играет она, играет, и вдруг смычок начинает скрипеть, скрипит и скрипит. Это заметил и профессор. — Почему ты не натрешь его канифолью?

Иренка бросилась к футляру, стала искать канифоль, а канифоли нет. Куда она могла деться? Профессор стукнул кулаком по фортепьяно, отозвался диссонансный аккорд, а после него — множество аликвотных тонов. Неожиданно запустился маятник метронома и начал боязливо тикать. — Профессор, у меня ее кто-то украл!

Но тот разозлился еще больше. — Кто ее мог у тебя украсть? Иренка уже не в первый раз приходила на занятие без канифоли. И сейчас его терпение лопнуло. Он схватил ее за плечо и вытолкал вон, выкинул вслед за ней ноты, портфель, футляр и пальто, вдогонку полетела по ошибке и его шляпа.

В слезах Иренка побежала вниз по лестнице, прямо в котельную, но там уже никого не было. Она бросилась к сторожу. — Пан сторож, где моя канифоль?

Тот ей посочувствовал. — Ласточка моя, я твою канифоль в глаза не видел.

Она помчалась дальше. Хотела успеть на автобус, на половину двенадцатого, чтобы поскорее попасть домой и пожаловаться родителям. И тут на бегу замечает в городском парке цыгана, который репетировал в котельной. — Эй, Деметр! — крикнула она ему. — Отдавай мою канифоль!

— Канифоль? А я тут при чем?

— Отдавай, отдавай! А если не отдашь, я в комитет ЧСМ[13] заявлю.

— Заявляй, если хочешь! Ты, видать, от своих гамм совсем тю-тю!

— Ну, подожди! Не будешь больше воровать!

— А тебе уже кто-нибудь затрещину на улице давал?

Но она не испугалась. Выхватила у него футляр и прямо на улице открыла. — Ага! Вот же она! Я ее только сегодня утром купила!

Цыган сделал удивленные глаза, будто никогда в жизни не видел канифоли. — Откуда она там могла взяться? Ты, наверно, сама ее по ошибке в мой футляр положила.

— Не ври, не ври!

— Ой! А я думаю, что это там так гремит? — он хлопнул себя по лбу.

— Мошенник! Погоди! Я на тебя пожалуюсь!

А он начал смеяться. — Ты меня разозлить хотела, потому-то я тебя и провел. А я — что ты на это скажешь?

— Вор! Значит, признаешься!