Орнамент

— Да я вам его верну.

— Ну, да. Только пани Ярка сказала, что без ее разрешения я не должна была ничего вам давать, вы, говорит, и так ничего не заслуживаете, потому что ходите сюда только когда вам что-нибудь нужно.

— А когда мне еще ходить? Когда мне ничего не нужно, я сижу дома и занимаюсь.

— Ну, да. Только пани Ярка сказала, что раньше вам тоже надо было заниматься, но тогда вы все-таки находили время. Через несколько месяцев закончите учебу и потом, говорит, ни с кем и знаться не захотите.

— Я пойду к ней.

— Погодите! Я хотела вам еще передать, что пани Ярка сказала… — но тут ей пришлось обслужить посетителя. Заодно она спросила и у меня, не хочу ли я пива, я ответил, что нет, но еще немного постоял, чтобы не выглядело так, будто я убегаю из-за ее болтовни. И обрадовался, что мужчине, который нас прервал, захотелось выпить пива и рюмку водки возле барной стойки. Он спросил у корчмарки что-то, о чем я узнал только то, что этого чего-то было достаточно.

Мужчина: — Ну, и как, было оно? Было?

Корчмарка глянула на меня и промолвила: — Сколько нам его надо было, столько мы и взяли.

Много они взяли или мало, этого я уже не узнал, но распрощался с ними сердечно, так что обоим должно было быть понятно, как я за них рад.

Пани Ярка ругать меня не стала. У нее было хорошее настроение, что я сразу же заметил. Завтра по календарю — Блажей, у дедули будут именины. Ярка хотела отмечать их уже сегодня, но дедуля — ни в какую.

— И правда! Завтра же Блажей. А я совсем было забыл.

— Можете даже и не говорить! Про дедулю вы забыли, а про других-то нет. — Она тут же поправилась. — Про всех вы забываете. Для вас никого на свете нету, одна только эта к… — она произнесла только первую букву, а я должен был додумать остальное.

Дедуля — он уже пообедал и прочищал себе уши, в этот самый момент как раз меняя ватку — сразу же понял, о чем речь, он чуть приподнялся, втянул в себя воздух, потом обеими руками схватился за уши и писклявым голосом закончил слово: — …урва.

Пани Ярка расхохоталась.

— Я тебе удивляюсь! — сердился ее муж.

Бабушка мыла посуду и мокрой тряпкой влепила дедуле затрещину.

Яркин муж тоже обратился к нему: — У вас же уши еще больше, — сказал он.

— Больше, чем у кого? — спросил дедуля.

Яркин муж только покачал головой. Потом повернулся ко мне и предложил пойти с ним в комнату, сыграть в карты.

— Дедуля, так как же быть с именинами? — не оставляла его в покое Ярка.

— Блажей будет только завтра.

Ярка уверяла, что другие люди празднуют именины или дни рождения на день раньше, но дедуля сказал, что это его именины — ему и решать. Не будет же он праздновать Блажея на Громницы. Каждый должен знать, что полагается, а что нет. Выпить мы можем и сегодня, но два праздника смешивать не будем.

Мы перешли в комнату. Яркина мать поставила передо мной тарелку говяжьего супа. Мне показалось, что в нем сварили много овощей, особенно моркови, и поэтому суп был сладковатым, кому-то это могло бы и не понравиться, но мне морковь вполне по вкусу. Хуже, если в суп положат слишком много сельдерея или кусок деревянистой кольраби, или половину капустной головки, что щедрые хозяйки порой себе позволяют, а Матей Гоз или кто-нибудь другой, кто в таких вещах разбирается, вдруг найдет эту капустную головку, даже если хозяйка суп ему процедила, крутит ее на тарелке, перебирает ложкой капустные листья, чтобы найти там кочерыжку и сказать: — Послушайте, вот это вы мне в суп не кладите. — Такому едоку, конечно, трудно угодить, если сам он не хочет, чтобы ему угодили. К счастью, Матей Гоз не столь придирчив. Смешно было бы считать такое свойство характера придирчивостью. И удивляться этому не следует, как не следует удивляться астроному, который не может довольствоваться видом Венеры или Туманности Андромеды, а хочет наблюдать за всеми звездами и созвездиями, огнями и огнищами, туманностями и туманами, хочет знать и то, чем небосвод приправлен. А Матей Гоз хочет увидеть кочерыжку. Это не очень-то умно, но и не слишком глупо, через кочерыжку мы можем потихоньку перейти к корню или ближе к семени, в котором заключено будущее капустной головки и даже возможное будущее будущих семян. Поумнеть мы не поумнели. Все выглядит так, будто я никак не могу доесть предложенный мне воскресный суп или никак не могу замолчать то, что сегодня уже 4-е апреля 1970 года. Утром светило солнце, а после обеда снова идет снег. Природа сама может над собой посмеяться, а если не получается иначе, посмеется с моей помощью. Так легко мне было говорить о громничном воскресенье семнадцатилетней давности, легко уже и потому, что обычные будни бывают порой более воскресными, чем воскресенье. Устрою себе воскресенье, когда захочу. Кто-то испортил мне воскресенье. А я не могу представить себе жизни без воскресений. В воскресенье общегосударственная трудовая смена. Воскресенье перенесли на какой-то другой день, скажем, на вторник. Я не был в воскресенье на занятиях. Почему ты не пришел в воскресенье на занятия? Я не мог прийти, поскольку было воскресенье. А мы уже не воскресничаем. Однажды в воскресенье мать Ярки угостила меня воскресным супом. Она угостила меня и говядиной с картошкой. Столько предложений лезет ко мне на бумагу, нужно как следует постараться, чтобы отбиться от них. Бабушка говорила: — Если хотите, я дам вам мяса с хреном. А если хотите, могу вам дать мяса с картошкой и к нему немного капусты. — Дайте мне, что хотите! Немного хрена, кусок мяса и немного капусты. А если найдете на кухне еще чего-нибудь, что можно съесть, положите и это, поскольку мне надо поскорее закончить этот абзац. Я мог бы напридумывать множество всяких блюд, но человек я скромный, слишком уж у чужих людей не нахальничаю и не распоряжаюсь, мол, дайте мне еще того, да еще этого.

Я уже пообедал, мог бы поблагодарить и уйти, если бы Яркиному мужу, как обычно, не захотелось сыграть в карты. Потом к нам подсел дедуля, а вслед за ним и пани Ярка. Но сначала она включила радио, чтобы нам было весело и чтобы добавить игре живости. Целый час мы слушали духовую музыку, песни и марши Карела Вацека, Кмоха, Валдауфа и Карола Падивого. Вот это да! Целый час, а может, всю жизнь. Я еще как следует и не родился, а отец уже играл мне на эуфониуме. Я закричал, и он, не зная, как еще проявить свою радость, приложил к губам мундштук и искал терцию для духовых, а мама — ну, мама — это мама, — она забыла про боль, видя, как мужчины радуются. Каждый отец думает, что у него родился необыкновенный ребенок; мой тоже; ему хотелось это необыкновенное во мне как можно раньше пробудить, выманить из меня наружу и показать миру; он часто присаживался на корточки или склонялся возле колыбели и играл, играл, а из инструмента, словно из какого-то волшебного клубка, разматывались желтые и розовые волокна, они вытягивались из сверкающего инструмента, на который падал из окна солнечный свет, он ломался, переливался искрами, мама смеялась, а бабушка за жужжащей прялкой пела: «… Она вся во шелку-у-у, ой, платье длинно на моей милой из шелку-у-у…» Ноги мои стали крепче, я уже мог, — правда, если бабушка забывала запереть на крючок калитку, — убежать на гумно, где для меня каждый раз падало на тропинку пять-шесть медовых груш; я быстро подбирал их и спешил дальше; ящерка грелась на солнце; у хомяка из-за щек брызгало зерно; сквозь пшеничные колосья с поля видна была раскачанная, разволнованная, разгоряченная, развеселенная колоколами Трнава, куда женщины из Цифера, Болераза, Горних и Дольних Орешан, Модранки, Завара, Траковиц — из всех этих деревень приезжали продавать белое и желтое полотно, расшитое желтыми и розовыми нитками.

Однако отец понял, что духовик из меня не получится. Понапрасну он заставлял меня петь и пытался поддержать меня терцией, я съезжал на кварту и карабкался еще выше, если голос меня не слушался, отскакивал назад; хорошо шли у меня дела в пентатонике, я запросто проскакивал хиатус, прялка жужжала, бабушка хлопала в ладоши, а мама смеялась. Яркин муж: — Масть! — Дедуля собрался объявить пики, но сначала ему пришлось оглянуться, поскольку его жена, Яркина мать, лицо мне постороннее, хотя я по дружбе называю ее бабушка, несмотря на то, что тем самым вношу в повествование сумятицу, неожиданно у меня оказываются две бабушки, одна родная, другая неродная, разбила на кухне рюмку. Пока она выметает осколки, я могу поговорить о том, как отец начал быть мною недоволен; он просил, приказывал, льстил и угрожал, что вправит мне мозги, вобьет терцию мне в голову, приму и терцию или приму и сексту, желтую и розовую нитку; желтую — петь, розовую — слушать, радоваться, что два цвета обнимаются, ведь это так легко, это сможет и мама, и бабушка, хотя одна мешает заправку, а другая крутит веретено, пение вьется: «…Она вся во шелку-у-у, ой, платье длинно на моей милой из шелку-у-у…» Бабушка, она уже вымела осколки, пришла к нам в комнату и спросила, не хочет ли кто из нас бисквит. Сегодня, 5-го апреля 1970 года, я бы от бисквита не отказался, но тогда у меня в желудке был порядочный кусок говядины и штук шесть вареных картофелин, поэтому я попросил налить мне вина, чтобы дедуля и Яркин муж могли со мной чокнуться, и чтобы мне было о чем спустя годы вспомнить. Но какой же у меня тут беспорядок. Все время впутываю сюда сегодняшний день, мне его тоже хотелось бы расшить нитками, словно я все еще только играю или словно даже спустя годы все еще хочу поступать наперекор своему отцу. Отец говорил: «Сосредоточься, малый!» И я действительно сосредоточивался. Начинаю: «…Она вся во шелку-у-у…» Бабушка вступает с прялкой. Яркин муж кричит: «Масть!» Мама и пани Ярка начинают смеяться. Яркина мать на радостях бросает на пол еще одну рюмку. Только отец все никак не может включиться в эту полифонию со своим инструментом. Он рассердится на нас или недовольно произнесет: «Давайте-ка все это бросим!» Но ведь у нас здесь сюжет в самом разгаре, с ним что-то нужно делать. Лучше вложим эту фразу в уста кого-нибудь другого.

Пани Ярка: — Давайте-ка все это бросим! Лучше пойдем проведаем Йожко Патуца.

Сейчас-то мне все равно, но тогда я этих слов испугался. Испугался, потому что пани Ярка произнесла их как нечто само собой разумеющееся, а все члены ее семьи точно так же их и восприняли. И сразу же стали собираться. Дедуля пристегнул деревянную ногу и сердито скакал из комнаты на кухню и обратно, ругая всех, поскольку не мог найти свою парадную шляпу. Бабушка спросила: — Я возьму этот бисквит?

Яркин муж вскинулся на нее: — Дайте-ка его сюда! Я его во двор выкину!

Дедуля уже нашел шляпу, снял с вешалки палку и был готов к выходу. — Пошли! — скомандовал он.

Получается, что вместо Эвы я приведу к Йожо всю эту честную компанию? Я намекнул им, что Йожо это может и не понравиться. Но никто меня не слушал.

А ведь действительно! Йожо очень перепугался. Кроме меня он знал только дедулю и пани Ярку. Вслед за ними ввалился Яркин муж, бросаясь ему в глаза своей зубастой улыбкой. Мне даже не пришлось их друг другу представлять.

Йожо извинился за то, что держит в руке огрызок, он как раз доедал яблоко.

— Огрызок? — рассмеялся Яркин муж. — Я же у вас его не отбираю. Разве нет? — повернулся он ко мне.

— Пан Патуцик, вот, пожалуйста! — бабушка поставила на стол тарелку с нарезанным бисквитом.

— Да идите вы с этим! — говорил Яркин муж. — Бутылку надо было принести.

— А вы не взяли? — дернулся дедуля.

— Тебе-то больше всех надо, — цыкнула на него бабушка.

— Ей-богу, я ей врежу! — замахнулся тот палкой.

Я хотел было объяснить Йожо, что я их сюда не тянул, они просто за мной увязались, прямо-таки даже притащили меня сюда. Но он и так успокоился. Достал самогонку, потом побежал к хозяйке одолжить рюмки, поскольку у нас их было всего три. И вскоре вернулся.

За ним по пятам шла и хозяйка. В руке у нее была кружка. Яркин муж заглянул в нее. — Что это вы хлещете? — поинтересовался он у хозяйки.

Прозвучало это грубо, но хозяйка не обиделась. — Глотните-ка чуток! — она сунула кружку ему под нос.

— Чай?

Она кивнула.

Дедуля сказал: — Плесните-ка ей туда!

Йожо плеснул ей в кружку немного самогонки.

Вскоре все мы развеселились. Точнее так: веселые мы уже пришли, а теперь совсем уж разгулялись. Дедуля махал над нашими головами палкой, хотел нас как-нибудь утихомирить. — Помолчите минуту! Хочу рассказать вам один случай.

— А я расскажу анекдот, — требовала слова и хозяйка.

— Имейте же совесть, — не поддавался дедуля. — Я хочу рассказать вам один случай. Когда закончу, тогда и вы можете говорить, что захочется. Ну, слушайте! — и он начал чесать в затылке. — Вот нелегкая! Я уже и забыл!

— Дедуля, вспоминайте, — подбадривала его пани Ярка.

— Хм! — ухмыльнулась бабушка. — И сказать-то ему нечего, а он слово берет.

— Дедуля, сосредоточьтесь! — продолжала подбадривать его пани Ярка.

— Хватит! — отрезал дедуля. — Когда мне было… Это неважно, достаточно того, что было это давно. Иду я, и вдруг навстречу лиса. Была у нас тогда собака, так я натравил ее на лису, а она ее и схватила. Собака была не маленькая, а такая порядочная, маленькая бы с лисой не справилась. Хотел я об этом написать, но все мне советовали поручить это дело кому-нибудь другому. Хорошо. Оделся я и пошел. Ну, раз я оделся, это значит — пошел в Братиславу. Прихожу в одну редакцию, говорю: так и так, моя собака задушила лису, хочу, чтобы вы напечатали про это в газете, поскольку про лису каждому интересно почитать. Ведь сколько поговорок про нее. А они, мол, в этом ничего такого нет. Как же нет? Я же говорю: моя собака задушила лису. Они — а что тут такого? Ну, ничего, раз вы такие умные. Скажите еще, что я все это выдумал. И такие люди хотят еще что-то написать? Ведь уже одного того достаточно, что я пришел в Братиславу пешком. Читай после этого газеты!

— А что дальше?

— Что?

— Что было дальше?

— Ничего. Я хотел только, чтоб вы знали, что я им сказал.

— Вот дурень! — бабушка глянула на него с упреком.

— И ведь что всего интереснее… — он хотел добавить что-то еще, но Ярка его прервала.

— Погодите, дедуля, сейчас очередь другого.

— Я расскажу вам анекдот, — вызвалась хозяйка.

— Йожко, попробуйте этот бисквит, — бабушка принялась угощать Йожо своей стряпней.

— Чего боитесь? — повернулся к нему и Яркин муж. Он потянулся к тарелке, взял кусок пирога и мигом его проглотил.

— Ах, да какой же он желтенький, — заметила хозяйка. Она сразу оживилась. — Это от свежих яиц! — и уставилась на тарелку.

Бабушка подтвердила.

А хозяйка: — Я должна это попробовать.

Вместе с ней протянул руку к тарелке и Йожо.

— А-я-яй, какой вкусный! — нахваливала хозяйка. — Это вы сами испекли?

Бабушка снова кивнула. — Такого вкусного бисквита я давно не едала, — призналась хозяйка в надежде взять еще один кусочек.

— Матько, плесни мне еще немного! — толкнул меня в бок дедуля.

— Ты уж и так налакался, — отозвалась бабушка, но дедуля не обращал внимания.

Хозяйка подсела к ней и стала говорить о бисквите. Бабушка слушала ее вполуха, примечая и то, что говорили остальные. Когда тарелка опустела, она потянулась за ней, собрала с нее крошки и бросила себе в рот.

Пани Ярка наклонилась ко мне, хотела вместе со мной спеть. Я стал отговариваться, а тем временем нас опередил ее муж. Бабушка сперва хмурилась, не понятно, отчего — то ли от пения своего зятя, то ли от речей хозяйки. Иногда она кивала головой, но хозяйка не могла быть уверена в том, что это относится к ней, поэтому вскоре повернулась к Яркиному мужу и поддержала его пение гнусавой терцией. Загудел и дедуля. Бабушку это насторожило, правда, лишь на несколько секунд, а потом она смеялась вместе с остальными. Дедуля все больше оживлялся. Когда пришла очередь его любимой песни, он отстегнул деревянную ногу и стал ею дубасить по нашему домашнему алтарю. Бабушка вырвала у него ногу и — бац ему по спине. Но даже это его не остановило. Он принялся колотить по гардеробу обеими руками, а когда песня закончилась, затянул ее снова: «Дверь моя кленовая, отворись сама…»

Когда они уходили, все было перевернуто вверх дном. Ярка успокаивала Йожо: — Не бойтесь, Йожко, ваша двоюродная сестричка приедет в другой раз.

— Пускай пока другую себе найдет, — отозвался ее муж. — А что такого? — повернулся он ко мне.

— Это мои мальчики, — прижимала нас к груди хозяйка. Она смеялась, и изо рта у нее разило тухлыми отрубями.

13

Эва приехала навестить нас после Громниц. Я как раз разговаривал во дворе с хозяйкой, когда кто-то — мы оба сразу же это заметили, но не могли знать, что это она, Эва, — повернул ручку, а поскольку было закрыто на ключ, то постучал в ворота. Я пошел открывать.

— Добрый день! — поздоровалась Эва. Она стала снимать перчатку, видимо, хотела подать мне руку, но я вдруг начал сыпать словами и энергично жестикулировать, так что мы даже не смогли как следует поприветствовать друг друга. Потом мне пришло на ум, что наверняка выгляжу глупо, так егозя и ойкая перед ней, ведь она приехала не ко мне, а к Йожо. К счастью, она тоже была рада, смеялась, не обращала внимания на то, что я говорю, и не искала в моих словах и фразах какого-то смысла. Наконец, я слегка опомнился: — Заходи, пожалуйста!

Хозяйка все еще стояла во дворе. Эва не знала, надо ли к ней подходить, но увидев, что я не подхожу, только поздоровалась, кивнула головой и пошла дальше. В прихожей она остановилась, потянула носом и спросила: — Чем это у вас тут несет?

Я объяснил ей, что хозяйка держит под лестницей бочонок с квашеной капустой, но Эва уже заметила Йожо и побежала к нему вверх по лестнице. Я прошел мимо них в комнату. Они радостно жали друг другу руки. Потом зашли вслед за мной, Эва хотела поздороваться еще раз; подходила то к одному, то к другому, заполнив собой всю комнату. Йожо она говорила: — Ты здесь, как на каникулах! — Потом обратилась ко мне и стала выговаривать, почему я ее не встретил.

— Ты же должна была приехать раньше, а на сегодня мы не договаривались.

— Ладно, ничего, — смягчилась она. — Главное, что я вас нашла.

Она сняла пальто и снова принялась носиться по комнате. Вскоре обнаружила, что наш стол стоит прямо в проходе, и нам пришлось срочно его переставлять. Через минуту мы уже двигали домашний алтарь. Больше всех старалась Эва, поскольку мы сначала не понимали, чего она от нас хочет.

— Боже мой! — вздыхала она. — Сколько же работы с этими недотепами-мужчинами!

Через полчаса мы сидели возле печки, оглядываясь кругом, но улучшать уже было нечего. Комната показалась нам более просторной и уютной.

— Ой, а ведь я вам столько всего привезла! — спохватилась Эва и снова вскочила. Она поставила на стол сумку, достала из нее сначала рубашку, потом яблоки, пирог, два лимона. — А это послал Рудо. — Она вытащила банку меда.

Йожо встал. — Рудо? А как у него дела?

— В прошлом году работал в сельхозкооперативе. Сейчас всю зиму сидит дома и никого не слушается.

Йожо взял у нее банку и стал смотреть на мед, в котором виднелись кусочки пчелиного воска. — Может, он плохо себя чувствует. Его не слишком работой нагружают?

Эва отвечала, что нет, в кооперативе никто особенно не надрывается. Йожо открыл банку, сунул туда палец и облизнул.

Эва глядела на него; и когда он облизнул палец, сделала глоток вместе с ним. Некоторое время он морщился, будто у него во рту что-то щипало. Потом облизнул губы, достал носовой платок и вытер им рот и подбородок.

— Сколько же у него ульев? — спросил он.

— Шесть. Точнее, уже только два, четыре он продал.

— А на флейте играет? — продолжал расспрашивать о брате Йожо.

— Да. Играет, — отвечала Эва. — У него новая флейта. Я заходила к вашим, и на праздники тоже, но его не было дома, пошел с мужиками по деревне играть. Мама все так же, — говорила она о матери Йожо. — Летом ей было немного лучше. Два раза ходила на виноградник, в Чинишек, лозы подвязать. Но потом с трудом до дому добрела.

Заметив, что я закуриваю сигарету, она в шутку попросила угостить и ее. Йожо удивленно спросил: — Ты куришь?

— Не курю. Но сейчас хочу попробовать. — И действительно взяла сигарету и прикурила от моей спички.

Беседа продолжалась. Эва рассказала, что два года назад решила поступить на заочное обучение и теперь готовится к экзаменам. Хотела взять с собой учебники, но забыла. Жаль! Могла бы позаниматься в поезде и в Трнаве на вокзале, пока ждала автобус. — Ну, ничего, — заметила она. — Час или два меня все равно не спасли бы.

Вечером я отправился ее провожать. Йожо шел за нами до самых ворот. Эва долго с ним прощалась и все время повторяла, чтобы он был осторожен. Говорила, что позднее, возможно, в мае или в июне снова приедет нас повидать. Выберет какое-нибудь неприметное время, так что нам не стоит бояться ее визита.

— Правда, до той поры Матей Гоз еще поедет навестить родителей и наверняка заглянет к нам, — сказала она.