Хрущевка. Советское и несоветское в пространстве повседневности

На рубеже 1950–1960-х появилась мода ставить постель в семейной спальне поперек комнаты. У супругов появлялась возможность подходить к кровати с обеих сторон. Казалось бы, мелочь, но так разрушалась привычка отводить место с краю для женщины. Она по патриархальным обычаям должна была просыпаться первой для приготовления пищи, а также вставать к ребенку. Мужа при этом полагалось не беспокоить. При новой компоновке интерьера спальни оба супруга могли и уделять внимание малышу, и не тревожить партнера. Кстати сказать, присутствие в отдельном месте для сна ребенка дошкольного возраста считалось нормой. В «Краткой энциклопедии домашнего хозяйства» (1959) можно прочесть следующее: «Если в спальне для родителей находится ребенок, то в набор мебели входит детская кровать». В литературном нарративе тоже можно найти свидетельства «детской оккупации» пространства сна и прокреации. В том же романе «Рассудите нас, люди» молодые супруги планировали: «А вот здесь мы поставим маленькую кроватку… А в кроватке – крошечная писклявая девочка с черными кудряшками. На кудряшках голубой бант, как радар». В общем-то в 23-метровой спальне такое вполне реально. Одновременно не стоит забывать, что в трех- и четырехкомнатных квартирах согласно СНиПу 1958 года задумывалась организация двух спален площадью не менее 6 квадратных метров и шириной не уже 1,8 метра каждая. То есть при наличии двух и более детей для них отводилось отдельное от родителей помещение. Жизненность ситуации подтверждает художественная литература. Наталья Баранская в повести «Неделя как неделя» (1969) сообщает о пространстве существования своей героини следующее: «Условия у меня прекрасные – новая квартира, тридцать шесть метров (это только жилая площадь. – Н. Л.), три комнаты…» Этот метраж, предоставленный молодой интеллигентной паре с двумя детьми, делился на три локуса: «общая комната» и две спальни – детская и супружеская.

Крокодил. 1959. № 35. Рисунок М. Черемных

Новоиспеченным владельцам отдельных квартир, судя по художественному нарративу, доставляло удовольствие именовать жилые комнаты «спальнями». Этот феномен отметил Иван Шамякин в романе «Атланты и кариатиды»: «Функциональное, как говорят архитекторы, назначение комнат в квартире… было весьма условно, потому что спали, к примеру, во всех трех комнатах, но семья твердо придерживалась названий, которые бытовали в других многокомнатных квартирах: столовая, спальня, детская. „Спальня“ одновременно служила хозяину кабинетом и была завалена его проектами».

Однако у новоселов конца 1950-х – начала 1960-х годов и в отдельных спальнях возникали серьезные проблемы. Старая мебель не желала размещаться в малогабаритных пространствах. Кровати отличались громоздкостью и «тяжеловесностью», что талантливо изобразил художник Михаил Черемных в карикатуре «Полуторка с прицепом», размещенной в журнале «Крокодил» за 1959 год. Но пригодной по размерам мебели для заполнения пространств малогабаритных спален выпускали мало.

Не следует, конечно, думать, что власть ничего не предпринимала для решения мебельной проблемы. Сначала появились законодательные документы, например постановление Совета министров СССР от 19 марта 1958 года, которое так и называлось «Об увеличении производства мебели для продажи населению в 1958–1960 годах и улучшении ее качества». В 1958 и 1961 годах прошли два Всесоюзных конкурса на лучшие образцы мебели. В 1961 году определяющей стала идея трансформации предметов домашнего интерьера. Проектировщики мебели настойчиво предлагали обставлять спальни диванами-кроватями. Они преобразовывались в постель и с помощью откидной спинки по образцу раскрывающейся книжки, и с использованием выдвижных ящиков, примерно как еврософа. Вся эта мебель стала знаком хрущевской трансформации семейного быта, а слово «диван-кровать» – неологизмом эпохи десталинизации. Об этом свидетельствуют изыскания лингвистов. Они включили понятие «диван-кровать» в издание «Новые слова и значения. Словарь-справочник по материалам прессы и литературы 60-х гг.». И это, конечно, фиксация прогресса в организации спального места для малогабаритных локусов отдыха и прокреации. Однако и здесь возникали свои трудности.

Непросто оказалось обставить должным образом домашний быт ребенка: детской мебели явно не хватало. Журнал «Крокодил» достаточно регулярно информировал публику о мебельных проблемах подрастающего поколения. Достаточно взглянуть на рисунок Константина Елисеева в 23-м номере журнала «Крокодил» за 1958 год, чтобы осознать трудности быта родителей с детьми. Отец семейства опиливает ножки у стульев и столов, чтобы дети могли нормально ими пользоваться.

Крокодил. 1958. № 23. Рисунок К. Елисеева

И все же «постельная революция» в СССР на рубеже 1950–1960-х годов состоялась! Новые компактные предметы интерьера меняли стилистику повседневного поведения большинства людей. И в первую очередь это происходило в миниатюрных пространствах для сна и прокреации. Конечно, и жители так называемого старого фонда использовали складные диваны и кресла-кровати. Они в годы оттепели считались брендовыми вещами. Но у жителей «хрущевок» любовь к спальным трансформерам – осознанная необходимость.

Малогабаритное строительство оказалось благодатной почвой для развития идей «встроенной мебели» как для общих комнат, коридоров и кухонь, так и для спален. В первом издании «Краткой энциклопедии домашнего хозяйства» (1959) можно прочесть: «Встроенная мебель – мебель, устроенная в нишах капитальных стен или образованная специально расположенными перегородками: шкафы, столы, скамьи, кровати… Встроенная мебель не загромождает помещение (что особенно важно при меблировке небольших комнат), а также рационально позволяет использовать объем помещения». В книге приведены фотографии трансформеров. На первой из них – ниша, созданная двумя шкафами, между ними постель, которая в дневное время поднимается и закрепляется на стене. На второй фотографии представлено два варианта кроватей, убирающихся в «нишу-шкаф», в одном случае даже с книжной полкой.

Доступные широкому читателю справочные издания по обустройству домашнего быта в конце 1950-х – начале 1960-х годов обращали внимание на необходимость в пространстве спальни туалетного столика. Его присутствие в помещении приватного характера свидетельствовало о новом отношении к косметике и парфюмерии. Ярче всего это проявлялось в сфере женской повседневности. В первое десятилетие существования Советского государства большевики придерживались формулы «Чистота – лучшая красота». Особы, употреблявшие декоративную косметику, считались отрицательными типажами. Журнал «Работница» в 1924 году рассказывал о девушках одной из фабрик, которые на комсомольском собрании постановили: «Не пудриться и не мазаться. Лицо портится, и нехорошо. Как будто обман какой». А в одной из статей в журнале «Работница» за 1927 год можно было прочесть следующее: «При повышении культурного уровня женщины вся эта косметика сама по себе ликвидируется». Но в реальности горожанки пользовались и пудрой, и духами, и губной помадой. Ведь, пропагандируя аскетизм, власти одновременно возрождали производство косметики и парфюмерии в Советской стране. В 1922 году вновь начала работать знаменитая фабрика Брокара. Но теперь она называлась Государственный мыльно-парфюмерный завод № 5 «Новая Заря». На ее этикетках наряду с названием продукции стояла аббревиатура ТЭЖЭ – Трест «Жиркость». Как писали современники, «под этим салотопенным названием кроются самые изящные продукты: …духи в волнующих флакончиках, пудра – мечта, ну, словом, все такое, за что „жирно“ платят».

В 1930-х годах выпуск косметических и парфюмерных товаров заметно вырос. Сталинское руководство охотно размещало средства «искусственной красоты» на «витрине» строящегося социализма. Только одна фабрика «Северное сияние» в Ленинграде во второй половине 1930-х годов ежедневно выпускала 70 тысяч флаконов духов и одеколонов более ста наименований. Большевики с удовольствием позаимствовали придуманные парфюмерами фабрики Брокара духи. До революции они назывались «Любимый букет Императрицы», но в историю вошли под названием «Красная Москва». Аромат превратился в так называемый «советский запах», знак сталинского гламура, пока доступный лишь новой элите. Довольно изящные флаконы духов, коробочки с пудрой и прочие женские радости, изготовленные советскими производителями в эпоху «большого стиля», могли приобщить горожанок к вполне буржуазным практикам «чистки перышек». Так, героиня трилогии Алексея Толстого «Хождение по мукам» Катя, в предреволюционной действительности вполне обеспеченная жена питерского преуспевающего адвоката, называла процедуру домашнего ухода за собой. Она делала маникюр, пробовала разные виды косметики, и все это происходило в ее собственном гнездышке – спальне-будуаре. Основная масса горожанок и до, и после Великой Отечественной войны не имела ни пространства, ни мебели, пригодных для женских косметических практик.

Ситуацию и в этом случае могло изменить интенсивное жилищное строительство и введение поквартирного распределения жилья. С началом «хрущевской жилищной реформы» в квартирах для одной семьи появился официально презентованный властью локус, где можно было комфортно использовать средства декоративной косметики, одеколоны и духи, а также делать домашний маникюр и модные прически. Конечно, женщны наводили красоту и в убогом общежитии, и в многонаселенных коммуналках. Особа в папильотках и бигуди, а иногда и с омолаживающими масками из клубники, огурцов и т. д. – постоянная фигура советских фильмов 1940–1950-х годов. Презентация ухода за собой в публичном пространстве – привычка не слишком хорошая. Важным здесь является результат, а не процесс. Женское стремление приукрасить себя порой не раздражало, а, напротив, умиляло мужчин. Андрей Битов в романе «Пушкинский дом» (1978) описал мужскую реакцию на повседневные дамские практики в коммуналках конца 1950-х годов: «Его радовала закопченная железная вилка, которую Фаина уходила калить на кухню на газе, возвращалась, отставив руку в сторону с раскаленной вилкой и помахивая ею (на вилку она наматывала прядь, совершая последний и самый выразительный локон), и столовый нож, которым она с поразительной ловкостью загибала себе ресницы, и иголка, которой она разделяла по отдельности ресницы уже накрашенные…» Удивительно созвучны эти строки с настроением героя романа Эриха Марии Ремарка «Три товарища» (1936). Чахоточная Пат, любовница главного героя романа, наводила красоту в комнате жалкого пансиона, но это не мешало ей выглядеть обворожительной в глазах возлюбленного: «Никогда еще я не чувствовал с такой силой вечную, непостижимую тайну женщины, как в минуты, когда она тихо двигалась перед зеркалом, задумчиво гляделась в него, полностью растворялась в себе, уходя в подсознательное, необъяснимое самоощущение своего пола… Я любил мягкие и плавные движения Пат, когда она стояла у зеркала; какое это было чудесное зрелище… или бережно и осторожно, как стрелу, подносила к бровям карандаш. В такие минуты в ней было что-то от лани, и от гибкой пантеры, и даже от амазонки перед боем». Но для такого восторга надо иметь литературный талант. Ведь при всей трогательности описаний и Ремарка, и Битова убогость косметических потуг в сложных бытовых условиях очевидна.

В Европе после окончания Второй мировой войны обособление сугубо приватных мест для наведения «красоты» происходило быстрее, чем в СССР, и темпы строительства индивидуальных малогабаритных квартир играли здесь не последнюю роль. Появление «хрущевок» с выделенными спальнями приближало каноны советской повседневности к западной стилистике частной жизни. Женские практики ухода за собой явно вестернизировались. Одновременно в СССР увеличивалось производство парфюмерной продукции. Советские женщины получили возможность пахнуть по-иному. До конца 1950-х годов в стране чаще всего производились духи «парадного» характера. Изысканно выглядели и флаконы, и коробки. Наиболее яркий пример – известный советский парфюм «Каменный цветок». Духи разработали в 1958 году специалисты «Новой зари». В том же году советский аромат получил Гран-при на промышленной выставке в Брюсселе. Никита Хрущев в 1961 году подарил «Каменный цветок» Жаклин Кеннеди. Коробка духов по расцветке напоминала уральский малахит и внутри была покрыта золотой фольгой. Кроме того, по форме она напоминала знаменитые ювелирные яйца Фаберже. Довольно дорогой по меркам начала 1960-х годов парфюм источал шикарный, но довольно традиционный аромат, который многим казался старомодным. Действительно, «Каменный цветок» скорее соответствовал тяжеловесным канонам женственности «большого стиля». Женщина оттепели стремилась к мобильности и легкости. Нелепо «звучали» тяжелые роскошные ноты «Красной Москвы», «Красного мака», «Голубого ларца» и др. в транспорте, когда жительницы новых районов ехали на работу или возвращались домой. И можно предположить, что именно на туалетных столиках в маленьких спальнях «хрущевок» нашлось место флаконам новых парфюмов, изготовленных из синтетических масел. Производство таких духов росло. Только на ленинградской фабрике «Северное сияние» в 1958 году изготовили 850 тысяч, а в 1966 году – уже более 1 миллиона 300 тысяч подарочных коробок с духами. Популярностью пользовались новые ароматы «Весенний вальс», «Волшебница», «Голубые цветы», «Горный хрусталь», «Мечта», «Опера», «Ромео и Джульетта» и др. В начале 1960-х советские женщины уже познали прелесть импортной парфюмерии. Появились в свободной продаже недорогие и пикантно свежие польские духи «Быть может», «Болгарская роза» с довольно приторным запахом, навязчивый болгарский же «Сигнатюр». А в кондовом романе Всеволода Кочетова «Секретарь обкома» (1961) высмеивалась «пышная гражданка, опорожнившая на себя, должно быть, целую бутылку духов „Красная Москва“». Одновременно автор трогательно описывал восторг жены главного героя, партийного функционера Денисова, от флакона «французских духов в белой с золотом коробочке, которую симпатичная девушка в магазине ТЭЖЭ вытащила Василию Антоновичу из-под прилавка». Однако рядовым горожанкам, в том числе жительницам «хрущевок», с французской парфюмерией все же не везло. Прямое свидетельство тому – очередной анекдот времен оттепели, а точнее, 1962 года: «Женская жалоба: „В магазинах у нас французское мясо и русские духи. Хотелось бы наоборот!“» В общем, полная вестернизация практик употребления парфюмов все же не состоялась.

Крокодил. 1962. № 13. Рисунок Ю. Андреева

Декоративная косметика тоже, конечно, присутствовала в локусах спален хрущевских малометражек. В СССР в 1950-х – начале 1960-х годов довольно успешно производилась, например, тушь для окраски бровей и ресниц. В ее состав входили мыло, стеарин, пчелиный воск, церезин, масло вазелиновое, сажа, отдушка. Это совершенно натуральные ингредиенты. В советских магазинах можно было купить пудру, румяна, губную помаду, а главное – женщинам хотелось использовать все это в реальной жизни. Шагом к раскрепощению считала свой ярко накрашенный рот Галина Волчек, в годы оттепели студентка школы-студии МХАТ. Правда, в пока еще идеологизированной периодической печати критиковалось чрезмерное употребление декоративной косметики. В 1956 году журнал «Работница» позиционировал как отрицательный женский образ особы 40 лет с «густо накрашенными ресницами и вечно фиолетовыми губами». Для советских сатириков 1950–1960-х годов женщина, использующая слишком много туши и помады, – излюбленный предмет острот. Довольно забавно и сегодня выглядит героиня изошутки художника Юрия Андреева, размещенной в 13-м номере «Крокодила» за 1962 год. Рисунок назывался «Подготовилась к техосмотру…»: на фоне грязного и явно неисправного автомобиля молодая особа истово наводит «искусственную красоту» с помощью пудры и помады. Советские женские журналы пока еще довольно назойливо утверждали, что «применение так называемой декоративной косметики без всякой надобности лишает кожу естественной свежести». Кроме того, злоупотребление макияжем считалось западным поветрием. Старший художник отдела мод ГУМа писала в 1962 году на страницах журнала «Работница»: «Откуда пришла к нашей советской молодежи такая, с позволения сказать, „мода“ [делать макияж]? Вредное влияние оказывают на молодежь некоторые заграничные фильмы, появляющиеся на экранах наших кинотеатров, кричащие рекламы косметики в зарубежных журналах». Тем не менее подобные высказывания не были прямым следствием решений власти, которая по мере сил поддерживала производство косметических товаров. Правда, темпы развития индустрии «искусственной красоты» не отличались стремительностью. В «Краткой энциклопедии домашнего хозяйства» (1959) размещены три статьи о декоративной косметике: «Духи», «Пудра» и «Румяна». Во втором издании книги, вышедшем в 1966 году, можно прочесть тот же материал. Единственным произошедшим за семь лет изменением стала информация о «прессованной пудре». Вывод очевиден – в сфере «искусственной красоты» революционных изменений не наблюдалось. Конечно, в 1950–1960-х годах никто не мазал щеки свеклой и не пудрился мукой, но тушь для ресниц из мыла, свечки и пробки многие регулярно варили дома, и пространство отдельной квартиры этому способствовало.

Одновременно советские женщины успешно осваивали модные в западном мире прически. Они довольно легко сооружались в локусах отдельных спален около зеркал туалетных столиков, на плоскостях которых хватало места не только для расчесок и щеток, но и для баллончика или в крайнем случае пульверизатора с лаком для волос. «Западность» популярнейших в конце 1950-х – начале 1960-х годов «колдуньи» и «бабетты» очевидны. О них советские женщины узнали из французских фильмов: «Колдунья» (1956) и «Бабетта идет на войну» (1959). Обе киноленты показали в СССР через год после выпуска, в 1957 и 1960 годах соответственно. Все французское оказалось на пике моды именно в период строительства «хрущевок». И это символично. Ведь сами новые здания во многом напоминали жилье, возводимое и в Париже, и в Марселе, и в Бордо. Так что прически а-ля Марина Влади и Брижит Бардо – актрис, исполнивших главные роли в популярнейших в СССР на рубеже 1950–1960-х годов фильмах, – часть всеобщей «камюлизации» советской жизни (подробнее см. в части I, главе 1), и кино сыграло не последнюю роль в этом процессе.

И распущенные по плечам прямые волосы – «колдуньи», и конусообразные высокие копны – «бабетты» женское население «подсмотрело» в кино, что не слишком нравилось власти. Еще в 1955 году в «Крокодиле» появилось четверостишие Владимира Иванова «Тонкий вкус»:

– Была в кино, иду опять:Понять,Запомнить,Перенять…– Что вам так нравится в картине?– Прическа киногероини.

Подражать прическам из французского кино хотели многие. Форма «колдуньи» с явным намеком на интимность привлекала молодежь и раздражала старшее поколение. Андрей Битов, вспоминая ситуацию 1957 года, писал: «Меня поджидала моя „колдунья“ (тогда вошла в моду Марина Влади, и… „моя“ шла по улице с распущенной рыжей гривой…), нам вслед свистели и плевались…» Даже в середине 1960-х годов журнал «Работница» указывал: «Неэстетично выглядят и обесцвеченные перекисью длинные распущенные волосы: они всегда кажутся нерасчесанными, пристегиваются пуговицами [то есть зацепляются за пуговицы]».

Доставалось от властей и «бабетте», она считалась вредной из-за начеса и закреплявшего его лака. Василий Аксенов зафиксировал это в повести «Пора, мой друг, пора» (1963): недвусмысленно звучат слова «вшивка» и «блохастик», которые употребил администратор ресторана по отношению к модно причесанной девушке, к тому же «твистовавшей» в паре с юношей «в яркой штапельной рубашке». И все же и длинные волосы и начесы оставались модными.

«Колдунья» делалась легко в домашних условиях. Сложнее было с «бабеттой». Ее обычно сооружали в парикмахерских. Однако именно жительницы новых районов оказались лишены этого счастья: того, что ныне именуется салонами красоты, в местах расположения «хрущевок» практически не было. Не случайно в правительственном постановлении «О дальнейшем улучшении бытового обслуживания населения» от 10 августа 1962 года поднимался «вопрос о создании в крупных жилых массивах комплекса бытовых мастерских, в которых трудящиеся обеспечивались бы основными видами бытовых услуг по месту жительства». Документ предписывал обратить особое внимание «на увеличение числа дамских парикмахерских» (курсив мой. – Н. Л.). И если следовать логике песика Фафика, то именно жительницам «хрущевок» приходилось чаще сооружать «бабетты» самим. А туалетные столики в отдельных спальнях облегчали задачу.

В индивидуальном пространстве появлялась возможность поддерживать красоту женских рук с помощью самостоятельного, а точнее, самодельного маникюра. В книге «Домоводство» (1957) проблема ухода за руками подавалась как сугубо гигиеническая. Авторы сосредоточили свое внимание на предохранении кожи «от грязи во время работ», на ее защите от длительного воздействия холодного воздуха и воды. Эстетический аспект ограничивался лишь советом подстригать ногти, придавая их кончикам полукруглую форму. Более широкий подход к проблеме ухода за руками проявили составители «Краткой энциклопедии домашнего хозяйства», вышедшей из печати в 1959 году. В издании присутствовали как гигиенические советы, помещенные в раздел «Кожа», так и гламурные, сконцентрированные в статье «Маникюр»: «Цвет лака выбирают по вкусу… Естественнее всего выглядят ногти, покрытые розовым лаком». В 1960 году авторы заметно расширенного варианта книги «Домоводство» уже рассуждают о возможности «делать маникюр и в домашних условиях» (курсив мой. – Н. Л.). Дальше предложен вполне конкретный совет: «Надо распарить пальцы рук в теплой мыльной воде и, отодвинув тонкой палочкой кожицу вокруг ногтя возможно ближе к его краю, осторожно срезать ее, после чего очистить и подрезать ногти и покрыть их лаком». Любопытно заимствование примеров самостоятельного ухода за ногтями из западной, прежде всего французской практики, что подтверждает умозаключение в духе песика Фафика о «камюлизации» жизни в СССР. В 1961 году журнал «Работница» перепечатал из французского еженедельника «Эрклер» советы, как быть опрятной. В их число входила следующая сентенция: «Ваши руки, особенно ногти, всегда в безукоризненном состоянии; достаточно для этого иметь крем для рук, пилку для ногтей. Не употребляйте ярко-красный лак, если не можете уделять достаточно времени постоянному уходу за ногтями; пользуйтесь скорее бесцветным лаком, на котором царапины менее заметны, а что еще лучше – обходитесь совсем без лака». В одной из первых советских книг о личной гигиене «Вам, девушки» (1961) можно было прочитать следующее: «Надо иметь дома флакончик с лаком, ацетон и в случае необходимости, удалив остаток лака, вновь покрыть ноготь». То есть в советских властных суждениях рубежа 1950–1960-х годов явно прослеживалось некое «одомашнивание» процедуры по уходу за ногтями, которую ранее выполняли лишь в парикмахерских. Действительно, почему бы не поточить ноготки в пространстве, приспособленном не только для сна и прокреации, но и для наведения «красоты»? Конечно, все это в основном касалось женщин.

Для мужчины самыми важными практиками ухода за собой в те годы считались стрижка и бритье. Самостоятельно сделать даже самые банальные прически – бокс, полубокс, полька – практически невозможно. Руки мастера требовали и модные «бродвейки» двух видов – длинные зачесанные назад волосы или короткая стрижка, увенчанная длинной прядью спереди, которую взбивали, превращая в высокий кок. Без вмешательства парикмахеров могли обойтись лишь поклонники нестриженой гривы, но за это полагалось не только уничижительное прозвище «волосатик», но нередко и публичное порицание и наказание в виде насильственной стрижки. Все сказанное касалось и жителей малогабаритных квартир.

Бритье же чаще всего и до появления «хрущевок» осуществлялось в приватном пространстве. Но в новом жилье удалять растительность на лице оказалось возможным в индивидуальной ванной, на худой случай в «гаванне», поближе к источнику проточной воды. Правда, с наращиванием производства электроприборов появился предмет, который помогал проникновению мужчины в спальню с целью приведения себя в порядок. Речь идет о появившихся на рубеже 1950–1960-х годов механических и электрических бритвах, считавшихся вещами остромодными. Восторженное описание технических новшеств для бритья можно найти в романе Всеволода Кочетова «Секретарь обкома» (1961). Во время пленума ЦК КПСС в Грановитой палате Кремля в специальном киоске продавалось много «интересных новинок: необыкновенных электрических бритв, перочинных ножей со множеством предметов, механических точилок для карандашей» (курсив мой. – Н. Л.). А петербургский искусствовед Михаил Герман вспоминал, что «джентльменский набор современного мужчины» 1960-х годов состоял из «китайской авторучки, кожаной папки на молнии вместо портфеля, электрической бритвы „Харьков“». Последний предмет, как известно, не требовал воды и потому мог использоваться и в спальнях, тем более что розетки в «мокрых местах» пока еще были большой редкостью и символом опасности в быту.

И все же в пространстве для сна и прокреации главенствующую роль играла женщина. Она определяла не только декор локуса, но и вопрос о присутствии в нем детской мебели в прямом и переносном смысле. Мать и жена решала, где ставить детскую кровать и, главное, будет ли в семье ребенок. Последнее стало возможным после отмены запрета на аборты и повышения уровня культуры контрацепции. Предполагалось, что исторически традиционная «женскость» спален, приумноженная в «хрущевках» благодаря обособлению частной жизни, укрепит институты семьи и дома. В этом, пожалуй, заключалось самое серьезное отличие жилых пространств 1950-х – начала 1960-х годов в СССР от построек советских конструктивистов. Достаточно вспомнить возведенный в 1927–1929 годах в Москве дом-мастерскую по проекту архитектора-авангардиста Константина Мельникова. В здании зодчий-новатор не только работал, но и жил со всеми родственниками. Согласно концепции Мельникова ночью семья превращалась в так называемый коллектив спящих людей. Их сон протекал в едином пространстве, на ночь разделяемом очень условными узкими вертикальными плоскостями. По такому же принципу планировалось организовывать и спальни для отдыхающих в «Зеленом городе». Этот реабилитационный центр в 1930–1931 годах начали строить под Москвой. Здесь, конечно, индивидуализация спального места не представляла большой важности. Ведь в «Зеленом городе» предполагалось восстанавливать здоровье коллектива, а не укреплять семью. В оттепельное время, совпавшее, как известно, с периодом построения коммунизма в СССР, семейные традиционные ценности приобрели особый смысл.

Одновременно следует признать, что, несмотря на нравственные предписания идеологических структур и наличие отдельных спален, отношения супругов, а также детей и родителей далеко не всегда складывались благополучно. Младшее поколение подрастало, и через некоторое время новоселы «хрущевок» начинали жаловаться на неудобства. Характерным примером может служить жалоба-просьба, которая поступила в 1962 году в Ленинградскую комиссию советского контроля. Обычно люди сетовали на протечки и плохую косметическую отделку новых домов. Но появились и иные проблемы. Жилец одной из ленинградских малогабариток просил предоставить ему новое жилье. В полученной им пять лет назад двухкомнатной квартире (14,5 и 15,2 квадратного метра) с небольшой кухней и, возможно, «гаванной» размещались уже две семьи – дочь выросла и вышла замуж. Конечно, новую квартиру в таком случае предоставляли нечасто, а главное – не быстро. Для разрешения ситуации в ход шло зонирование имеющихся локусов, а также легко трансформирующиеся предметы обстановки, в первую очередь постельные места. Неудивительно, что во втором издании «Краткой энциклопедии домашнего хозяйства» (1966) статья «Встроенная мебель» увеличилась почти в три раза. Из материала читатель мог получить довольно полезную информацию о том, как «можно при желании в одной и той же квартире изменять назначение имеющихся в ней помещений». «Краткая энциклопедия» предлагала сразу несколько вариантов интимизации мест сна и прокреации. Многие советы и сегодня выглядят вполне разумными и «пространствосберегающими».

Однако попытки «обустроить интим» посредством зонирования пространства или использования особой мебели раздражали публику, о чем свидетельствует довольно длинный анекдот 1959 года. В нем описаны детали существования в малогабаритке. Ее жильцам якобы надо пользоваться «спецкастрюлей» с ручками внутри или авоськой с шипами для вывешивания за окно младенца «на предмет гулянья». Шипы нужны, чтобы «голодные соседские кошки не могли выкрасть ребенка на мясо».

Демонизировались в анекдоте и «новации» спального места:

– Что это за стульчик?

– Трехспальная кровать.

– А как же три человека могут на ней поместиться?

– По очереди. Ночь ведь длинная.

– Спать сидя?

– Да, спать сидя. Ванна тоже сидячая…

Конечно, анекдот с полным правом можно отнести к жанру советского черного юмора. Кроме того, все «ужасы» быта характеризуют типовую однокомнатную квартиру. Действительно, в ней существовали вполне объяснимые сложности с интимизацией места сна и прокреации. В западной практике жилье из одной комнаты, как правило, предназначалось для одинокого человека и нередко называлось «гарсоньеркой». Но французское словечко, мелькавшее даже в русской художественной литературе конца XIX – начала XX века, отсутствовало в лексиконе новоселов периода хрущевского строительства. Ведь даже при поквартирном распределении жилья власть придерживалась формулы N = n – 1, где N – количество комнат, а n – количество человек. То есть молодая супружеская пара, конечно же, получала однокомнатную квартиру. Перспектива прибавления семейства в расчет не принималась. И обладателям «однушек» после появления детей долго приходилось обустраивать локусы отдыха и интима с помощью всякого рода перегородок.

И все же появление в квартирах для одной семьи специально организованных пространств под официальным названием «спальня» можно расценивать как свидетельство нового отношения к частной жизни людей, особенно к проблемам прокреации. Ведь отнюдь не случаен следующий анекдот 1959 года: «Как будут делаться дети при коммунизме? – Так же, как сейчас, только в отдельной комнате».

Глава 2. «Общая комната»: попытка возрождения гостиной

Все-таки анекдот – удивительный исторический источник, полный скрытых смыслов и подтекстов. О чем, например, может поведать следующая байка: «Советский гражданин, посетив жилье рабочего в западноевропейской стране: „Спальня, столовая, детская, гостиная, кухня… Да и у нас это все есть, только без перегородок“»? Можно подумать, что шутка зафиксировала абсурд организации жизни в комнате коммуналки. Но у анекдота есть точная дата рождения – 1961–1962 годы – пик строительства «хрущевок». Известный литературовед Виктор Перцов утверждал, что едкие шутки требуются обществу «для разрядки досады и страсти».

Уместно предположить, что социально-бытовым раздражителем, виновником появления байки про тяжелую жизнь советского обывателя в начале 1960-х годов, стали реалии хрущевского жилищного строительства. Правда, в анекдоте нет упоминаний ни о низких потолках, ни о маленьких кухнях, ни о совмещенных санузлах. Нервировало почему-то отсутствие перегородок. А они на самом деле в «хрущевках» имелись и к тому же самые разные: и капитальные, и отделявшие места общего пользования от жилой площади, и декоративно-зональные как следствие личной инициативы. Последний вид перегородок всячески поощрялся при организации пространства однокомнатных квартир. А главное – в малометражных отдельных квартирах реально существовали не только отгороженные друг от друга спальни, кухни и «гаванны», но и еще один вполне обособленный локус. Он назывался «общей комнатой» и был впервые зафиксирован уже в 1954 году принятым органами исполнительной власти сводом нормативных документов в области строительства.

СНиП 1954 года содержал обязательные требования к возведению массового жилья «по-сталински». В их число входило наличие в квартирах «общих комнат». Их площадь зависела от величины апартаментов. В двух-трехкомнатных квартирах полагалось делать некие совместные (не лучший, конечно, синоним) помещения размером не менее 16 квадратных метров, в четырех – 18, в пяти – 24, в шести-семи – 30! При этом в документе уточнялось: «Общая комната может быть проходной в двух-, трех- и четырехкомнатных квартирах не более чем в одну жилую комнату, в пяти-, шести- и семикомнатных – не более чем в две жилые комнаты». Предписания выглядят довольно странно в ситуации покомнатного распределения жилья. Этот принцип предопределял наличие в стандартных сталинках коммуналок, и становилось очевидным, что кто-то из жильцов коммунального жилья имел некий общий локус, а кто-то явно нет. СНиП 1958 года – детище строительных представлений времен оттепели и господства идеи предоставления отдельной квартиры одной семье – на первый взгляд рисует более аскетичную картину: «Площадь общей комнаты в двух-, трех- и четырехкомнатных квартирах должна быть не менее 14 кв. м.» Одновременно устанавливается и местоположение локуса: «Общая комната должна быть непосредственно связана с передней и может быть проходной – в спальни и кухню». Такая ситуация вполне допустима в индивидуальном жилье.

И тем не менее ни первый, ни второй сборник нормативных документов не разъясняют функционального назначения «общих комнат». И вот здесь может помочь анекдот 1961–1962 годов о якобы бесперегородочном житье-бытье советских людей, скорее всего новоселов «хрущевок». В тексте фигурируют ареалы с вполне понятными бытовыми назначениями: в спальне следует спать, в столовой, правда нередко совмещенной с кухней, по выражению профессора Преображенского – «принимать пищу», в кухне – ее готовить, в детской – размещать детей для сна и игр. Упоминается в шутке и гостиная, но что полагалось делать в этом помещении людям эпохи 1960-х – неясно.

Сам термин явно вызывал ассоциации с дореволюционной повседневностью обеспеченных слоев населения. В «Толковом словаре живого великорусского языка», созданном Владимиром Далем и опубликованном впервые в 60-х годах XIX века, можно прочитать: «…гостúная ж. покой или комната, гдѣ принимаютъ гостей». В первом издании «Большой советской энциклопедии» (1930. Т. 18) такой термин отсутствует вообще. В середине 1930-х годов в толковом словаре русского языка под редакцией Дмитрия Ушакова «гостиная» – это и «комната в квартире для приема гостей», и «комплект мебели, специально предназначенный для такой комнаты». На рубеже 1970–1980-х годов лингвисты Института русского языка АН СССР фиксируют некую «устарелость» лексемы, обозначающей комнату «в квартире, богатом доме для приема гостей» (курсив мой. – Н. Л.). Одновременно сохраняется «мебельный» контекст толкования понятия как специфического интерьерного набора – особых стульев, столов, кресел и т. д. Принципиально новым можно считать следующее уточнение слова «гостиная». Так в позднее советское время называлась «общая комната для отдыха» (курсив мой. – Н. Л.). Ну а если следовать логике песика Фафика, то вполне барский локус обретал право на жизнь и в пространствах типового строительства. Это предположение подтверждает и анекдот, приведенный в начале главы. Кроме ерничества по поводу советской действительности, шутка содержит информацию о появлении в обычном жилье специфических бытовых сфер. Можно предположить, что здесь зарождались ранее неизвестные и совершенствовались уже существовавшие формы отдыха. Не связанные с территориями спален и проблемами деторождения и секса, в научном дискурсе они часто маркируются термином «рекреация».

Это понятие существовало в русском языке уже в середине XIX века. Даль толковал его как некий галлицизм, означающий «отдых от службы, от учения, праздники, каникулы». Гениальный языковед зафиксировал и наличие словосочетания «рекреационная зала». В словаре Ушакова, где отражены и языковые новации 1930–1940-х годов, и устойчивые лексемы прошлого, есть существительное «рекреация». Имеется и производное от него прилагательное. Оно толкуется как устаревшее понятие, означающее перерыв между школьными занятиями, – синоним слова «каникулы». Судя по третьему тому «Словаря русского языка» (1983), в позднесоветский период слово «рекреация» анахронизмом уже не считалось. Оно означало «отдых, восстановление сил человека, затраченных на трудовую деятельность», а также время, локусы и некие мероприятия, необходимые для успешного осуществления этих процессов. Своеобразная «лингвистическая реабилитация» в данном случае свидетельствует о гуманизации не только языка, но и практик повседневности. По данным «Большой российской энциклопедии», уже со второй половины 1960-х в СССР для описания ситуаций, связанных с отдыхом, употреблялся термин «рекреация».

Нормальный отдых человека в первую очередь зависит от продолжительности его пребывания на производстве, в офисе, в учебно-исследовательском заведении или в учреждении сферы торговли и бытового обслуживания. Так формируется важнейший показатель свободного времени – его объем. Он, в свою очередь, казалось бы, косвенно, но вполне ощутимо влияет на поведенческие стереотипы людей. Не случайно в обществах индустриального толка время для отдыха и сна регулируют прежде всего с помощью законодательства о продолжительности рабочего дня. Это понимали и мыслители, и предприниматели уже во времена первой промышленной революции конца XVIII – начала XIX века. Именно тогда появилась идея «трех восьмерок»: восьмичасового рабочего дня, восьмичасового сна и восьмичасового отдыха, но уже без погружения «в объятия Морфея».

У классиков марксизма в тексте «Капитала» можно встретить рассуждения о свободном времени, которое предназначено не только для образования и интеллектуального развития, но и для «выполнения социальных функций, для товарищеского общения, для свободной игры физических и интеллектуальных сил…» Не обошел вниманием важную проблему повседневной жизни и Ленин. В работе «Новый фабричный закон» (1899) он отметил, что дни и часы, не занятые производственным трудом, нужны личности «для отдыха, для своего развития, для пользования своими правами как человека, как семьянина, как гражданина».

Осенью 1917 года большевики приняли декрет о восьмичасовом рабочем дне в России. Внешне он носил буржуазно-демократический и филантропический характер. И тем не менее этот документ представлял собой своеобразный инструмент управления частной жизнью, а точнее, ее нормирования. Декрет гарантировал наличие у населения 16 часов внерабочего времени.

В начале 1920-х годов, после возвращения к нормам мирной жизни, появилась возможность реализации декларированных в 1917 году трудовых прав населения и создания условий для увеличения объема внерабочего, свободного времени. Правовые положения нового советского Кодекса законов о труде 1922 года позволили уменьшить длительность рабочего дня. В 1924–1925 годах он составлял 7,5, в 1925–1926 – 7,4, а в 1926–1927 – 7,3 часа. Люди могли больше спать и больше отдыхать.

Внешне эта тенденция продолжала развиваться и в начале 1930-х. Более того, в 1927 году ЦИК СССР провозгласил переход на семичасовой рабочий день. К концу первой пятилетки по официальным статистическим показателям средняя продолжительность труда составляла 6,6 часа в день. «Помогла» так называемая шестидневка. Но скоро стало очевидным, что сокращение рабочего времени на один час одновременно с введением шестидневной недели привело к потере более 30 часов в месяц. Это отрицательно сказалось на развитии промышленности, о чем в начале 1960-х годов писал известный советский экономист и статистик Станислав Струмилин. Он отмечал, что «переход к 7-часовому рабочему дню оказался явно преждевременным». В 1938 году в стране началась кампания постепенного перевода промышленных предприятий вновь на восьмичасовой режим труда, что обычно объяснялось необходимостью укрепления обороноспособности. Эпопея с самым коротким в мире рабочим днем законодательно завершилась Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 года «О переходе на восьмичасовой рабочий день, на шестидневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений». Уплотнение рабочего времени провели в кратчайшие сроки – от трех до шести месяцев. Время досуга сократилось. Эта тенденция, конечно, получила развитие в годы Великой Отечественной войны. Указ Президиума Верховного Совета СССР «О режиме рабочего времени рабочих и служащих в военное время» от 26 июня 1941 года ввел обязательные сверхурочные работы от одного до трех часов в день. Кроме того, в военный период отменили очередные и дополнительные отпуска рабочих и служащих. Конечно, эти меры носили чрезвычайный характер и после окончания боевых действий подлежали ликвидации. Уже в конце июня 1945 года появился указ Президиума Верховного Совета СССР «Об отпусках рабочим и служащим». Правительство в приказном порядке требовало «восстановить с 1 июля 1945 г. очередные и дополнительные отпуска рабочим и служащим, отмененные на период военного времени».

Но переход к полностью мирному распорядку жизни, в рамках которого вновь могла бы стать актуальной формула «трех восьмерок», развивался не слишком стремительно. Лишь летом 1953 года Совет министров СССР обратил внимание на грубые нарушения трудового законодательства. В августовском постановлении 1953 года «О режиме рабочего дня в министерствах, ведомствах и других советских учреждениях» прямо указывалось, что правовые огрехи лишают людей «необходимого времени для культурного и политического роста и повышения деловой квалификации», для воспитания детей и для заботы о семье, а труд в ночное время отрицательно влияет на здоровье работников и снижает их трудоспособность. Совет министров СССР постановил: «обязать министров, руководителей ведомств и других учреждений строго соблюдать установленный распорядок рабочего дня, категорически запретив вызывать сотрудников на работу в неурочное время и удлинять рабочий день в учреждениях и организациях. В тех же случаях, когда работа в неурочное время вызывается крайней необходимостью, выплачивать сотрудникам с нормированным рабочим днем за сверхурочные часы работы дополнительное вознаграждение в соответствии с действующим законодательством».

Но самые важные перемены в трудовом законодательстве, действительно повлиявшие на объем свободного времени, оказались связанными с оттепелью.

25 февраля 1956 года закончил работу ХХ съезд КПСС. Он, как известно, анонсировал отказ от канонов сталинизма и в политике, и в повседневности. 8 марта 1956 года появилось постановление Совета министров СССР «О сокращении продолжительности рабочего дня для рабочих и служащих в предвыходные и предпраздничные дни». Согласно властному предписанию с 10 марта «для рабочих и служащих предприятий, учреждений и организаций в предвыходные и предпраздничные дни» вводился «сокращенный, против нормального, на два часа рабочий день, то есть продолжительностью шесть часов». По договоренности администрации с профсоюзными организациями перед праздниками и выходными можно было трудиться и без обеда! В контексте антисталинских мероприятий по либерализации трудового законодательства логичным выглядел и указ Президиума Верховного Совета СССР от 25 апреля 1956 года «Об отмене судебной ответственности рабочих и служащих за самовольный уход с предприятия и за прогул без уважительной причины». А 7 мая 1960 года появился Закон СССР «О завершении перевода в 1960 году всех рабочих и служащих на семи- и шестичасовой рабочий день». В тот же день Верховный Совет СССР постановил внести соответствующие изменения в конституцию страны. С этого времени статья 119 о праве советских граждан на отдых действовала в следующей редакции: «Право на отдых обеспечивается установлением для рабочих и служащих семичасового рабочего дня и сокращением рабочего дня до шести часов для ряда профессий с тяжелыми условиями работы и до четырех часов – в цехах с особо тяжелыми условиями работы; установлением ежегодных отпусков рабочим и служащим с сохранением заработной платы; предоставлением для обслуживания трудящихся широкой сети санаториев, домов отдыха, клубов».

К началу 1960-х годов в СССР завершился повсеместный переход на семи- и шестичасовой рабочий день с установлением 41-часовой рабочей недели. Отсюда вполне возможен вывод в духе размышлений песика Фафика. Итак, вне производственного процесса любого профиля человек проводил в будние дни по 17 часов, по 19 – в субботние и, конечно, по 24 – в воскресенье. В общем, за 168-часовую неделю у жителей городов СССР накапливалось 128 часов свободного времени. Если продолжить эти же забавные в простоте своей подсчеты, то получается, что в годы оттепели среднестатистический советский горожанин почти три четверти своей жизни не трудился, а спал и был предоставлен сам себе. А в 1961 году XXII съезд КПСС в официальном документе – в третьей и, как известно, последней программе коммунистической партии – и вообще поставил задачу перехода «на шестичасовой рабочий день – при одном выходном дне в неделю или на 35-часовую рабочую неделю – при двух выходных днях, а на подземных работах и производствах с вредными условиями труда – на пятичасовой рабочий день или на 30-часовую пятидневную рабочую неделю». Это, как казалось политическому и государственному руководству страны, позволило бы сделать Советский Союз «страной самого короткого в мире и в то же время самого производительного и наиболее высокооплачиваемого рабочего дня». Одновременно возрастала и величина свободного времени граждан. А ведь оно вполне могло стать «внепространственным пространством» личной свободы, индивидуализма и эскапизма, что не совсем соответствовало коммунистическим идеалам. Неудивительно, что государство, желающее воспитать человека коммунистического общества, стремилось контролировать поведение обычных людей вне трудового коллектива.

Уже в первое десятилетие своего существования советская власть всячески поощряла статистико-социологические исследования, которые бы могли помочь найти «согласие» между свободой «нерабочего времени» и целенаправленной гражданской позицией граждан. В начале 1920-х годов появились прекрасные исследования Станислава Струмилина. Он изучал «временные» и «денежные» показатели повседневной жизни в Советской стране, а также предметы домашнего обихода как материальные свидетельства изменений быта. Его вещная и в общем-то определяющая составляющая вполне наблюдаема в пространстве каждодневного обитания людей, а проще говоря, в их жилище. Идеи Струмилина получили развитие в трудах целого ряда советских статистиков и первых социологов: Елены Кабо, Симы Лапицкой, Владимира Лебедева-Патрейко и др. В середине 1930-х годов исследования такого рода практически прекратились и возобновились лишь в годы оттепели на фоне новой советской социальной политики. И это был настоящий интеллектуальный взрыв, спровоцированный партийно-государственной политикой.

Над проблемой свободного времени в СССР работали академично строгий Герман Пруденский, феерически талантливый Борис Грушин, широко одаренный Овсей Шкаратан, яркий этнограф-историк Иван Труфанов и многие другие. Их труды, основанные прежде всего на данных социологических опросов и наблюдений, – кладезь сведений о советском досуге. Исследователи смело ввели в сферу научного языка этот термин, насытив его особым социальным смыслом. В бытовой русской речи слово «досуг» употреблялось еще во времена Даля и обозначало «свободное, незанятое время… простор от дела». В глоссарии под редакцией Ушакова можно встретить более развернутое толкование лексемы: «1. Время, не занятое работой или другим делом… 2. Отдельные моменты свободного времени, промежутки между работой… 3. Развлечение, личные занятия в свободное от работы время (устар.)». А в одном из последних советских словарей русского языка, подготовленном учеными Академии наук СССР в самом начале 1980-х годов, досуг толкуется как «свободное от работы, от дела время». Общей, можно сказать, системообразующей характеристикой для всех определений является «безделье».

Для большинства обычных людей необходима работа, чтобы жить, и, кроме того, сон-прокреация, а также и отдых-рекреация, чтобы работать. Правда, такая «простота» не устраивала и властные структуры. В последней программе КПСС указывалось: «По мере сокращения времени на материальное производство расширяются возможности для развития способностей, дарований, талантов в области производства, науки, техники, литературы и искусства». Свободное время следовало посвящать «общественной деятельности, культурному общению, умственному и физическому развитию, научно-техническому и художественному творчеству». Намерения весьма благородные. И действительно, в СССР немало делалось для духовного развития населения. Во второй половине 1960-х годов в стране действовало 124 тысячи массовых библиотек, почти 150 тысяч киноустановок, 508 профессиональных театров, почти тысяча музеев, кроме того, клубы с разнообразными кружками, любительские театральные коллективы и библиотеки при учебных заведениях и т. д. И это, конечно, прекрасно. Однако иногда на ум невольно приходит вполне подходящее к данному случаю следующее замечание песика Фафика: «При одном виде музея ноги уже устают». Кроме того, действительно ничем не занятых моментов жизни у обычных граждан СССР было не так уж много. Еще в 1925 году Михаил Зощенко написал рассказ «Чудный отдых», где есть такие строки: «А что касается воскресенья или праздничных дней, то какой же это отдых? Сами понимаете: то маленько выпьешь, то гости припрутся, то ножку к дивану прикрутить надо. Мало ли делов на свете у среднего человека?» Эта характеристика подходит ко всем этапам советской, а может быть, и несоветской истории России.

В самом начале 1970-х годов появилось официальное определение досуга. Оно вошло в третье, последнее издание «Большой советской энциклопедии» (т. 8) и выглядело следующим образом: «Досýг. Часть внерабочего времени, которая остается у человека после исполнения непреложных непроизводственных обязанностей (передвижение на работу и с работы, сон, прием пищи и др. виды бытового самообслуживания)». Деятельность, входящую в сферу досуга, предлагалось разделить на учебу, самообразование и иные «различные формы… освоения культуры: посещение публично-зрелищных мероприятий и музеев». Видами досуга считались «самодеятельные занятия и увлечения (хобби), физкультура и спорт, туризм и экскурсии и т. д.». Все вышеперечисленное совершалось, как правило, в публичных местах: клубах, кинотеатрах, библиотеках и т. д. Однако в том же энциклопедическом издании уже можно обнаружить свидетельства признания права человека на отдых в приватном пространстве, а проще говоря, в домашней обстановке. Здесь значительно эффективнее, чем в неких «общих местах», реализуются рекреационные функции свободного времени. Для восстановления сил, потраченных на труд, безусловно, важен не только ночной и непрерывный сон, но и некий пассивный отдых, доступный в домашних условиях. И это необязательно непродолжительная дрема днем. Свободное время, проведенное вне работы и вне публично-развлекательных пространств, очень важно для человека. Оно связано с развитием внутреннего мира личности и обычно характеризуется индивидуальными признаками. Здесь уместно вспомнить книгу «Физики шутят». Авторы – группа серьезных ученых физиков – разместили в тексте байку о великом Эрнесте Резерфорде:

Однажды вечером он зашел в лабораторию. Хотя время было позднее, в лаборатории склонился над приборами один из его многочисленных учеников.

– Что вы делаете так поздно? – спросил Резерфорд.

– Работаю, – последовал ответ.

– А что вы делаете днем?

– Работаю, разумеется, – отвечал ученик.

– И рано утром тоже работаете?

– Да, профессор, и утром работаю, – подтвердил ученик, рассчитывая на похвалу из уст знаменитого ученого.

Резерфорд помрачнел и раздраженно спросил:

– Послушайте, а когда же вы думаете?

Умозаключение гениального ученого вполне подходит и к бурному проведению свободного времени. То поход в кино, то в театр, то на вернисаж, то в «кружок кройки и шитья» и т. д. и т. п. Невольно хочется спросить: «А когда вы все это осмысливаете и думаете о жизни?» На самом деле досуг дома можно провести не только в одиночестве, но и с членами семьи, друзьями, соседями. Правда, не стоит думать, что общественно-политическая обстановка в стране никак не влияет на сугубо приватные формы отдыха. Даже в собственном жилье человек ощущает воздействие разнообразных социально-экономических факторов, что отчетливо проявлялось в условиях именно советской повседневности.

Один из самых популярных видов отдыха и релаксации дома – гостевое общение. Еще в первой половине 1920-х годов, исследуя бюджеты времени населения Советской России, Струмилин писал: «Из пассивных развлечений первое место занимает прием и посещение гостей – весьма естественная дань присущему нам всем инстинкту общительности». «Квартирный передел» 1918–1920 годов привел к уничтожению феномена «гостиной», некоего специфического пространства для проведения свободного времени дома, в первую очередь именно для приема гостей. Это, конечно, касалось горожан с «излишками площади». В условиях нэпа темпы «уплотнения», как известно, замедлились, а практика покупки и комнат, и даже квартир частично возобновилась. В более или менее приличном жилье возобновлялись и дореволюционные практики «гостевания». Художник Константин Сомов описывал в своем дневнике детали визита в семью Бенуа в рождественско-новогодние праздники 1923 года. Там и нарядились «в халаты, платки», и мазали «лицо жженой пробкой», и танцевали «в смешных шароварах, цилиндре и в фантастических орденах», плясали и польку, и русскую, и общую кадриль. Все это буйство происходило сразу в двух расположенных поблизости квартирах. Возродилась и интеллигентская практика художественных или научных «понедельников», «вторников», «сред» и т. д. Дмитрий Лихачев вспоминал о кружке известного философа, историка и врача Ивана Андреевского. В «двух тесных комнатах» по средам слушали и обсуждали разные, довольно серьезные доклады. Правда, добром в условиях советской повседневности такое закончиться не могло. Через некоторое время, на рубеже 1920–1930-х годов, и хозяин, и некоторые гости, в том числе Лихачев, оказались на Соловках. Неудивительно, что многие предпочитали обойтись в гостях без научно-политических баталий.

В контексте новой волны «квартирного передела» 1927–1929 годов частное жилое пространство горожан резко уменьшилось. Гостиная как локус домашнего свободного времени вновь превращалась в фикцию. Городские обыватели непролетарского происхождения, конечно, пытались и в крайне стесненных условиях придерживаться традиций гостевого общения, но это было непросто. На рубеже 1920–1930-х годов начались гонения на религиозные праздники, которые обычно сопровождались хождением в гости в Пасхальные и Рождественские недели. Современники вспоминали: «Новогоднюю елку ставили тайно. Окна занавешивали одеялами, чтобы никто не видел». В наиболее сложном положении оказывались люди, жившие в коммунальных квартирах, и «если устраивали елку для детей, то старательно запрятывали ее, чтобы ни соседи, ни управдом ее не заметили. Боялись доносов, что празднуем церковные праздники». Общий слом ритма повседневной жизни переходом на пятидневку привел к тому, что дни отдыха не совпадали в разных организациях. При увеличении выходных сократилось число праздничных дней. Религиозные же праздники исчезли из календаря вообще. В мемуаристике можно прочесть: «Собираться вместе стало еще труднее. Обязательно кому-нибудь на другой день приходилось работать. Наши встречи свелись к государственным дням отдыха 1 мая, 7 ноября…» В общем, сужалось не только пространство, но и время домашнего досугового общения. Количественно оно не уменьшалось, но явно трансформировалось. Властным структурам больше импонировал публичный отдых людей, его содержание легче контролировалось. При такой ситуации в специальных локусах для приема гостей необходимости в общем-то и не было.

В 1940 году чехарда с пяти- и шестидневками закончилась. У основной массы населения образовался единый выходной. Кроме того, в предвоенной повседневности, где активно развивался феномен «награждения жильем», появились обладатели отдельных квартир с локусами, напоминавшими дореволюционные гостиные. Ситуация получила дальнейшее развитие во второй половине 1940-х – середине 1950-х годов. Новый слой советской аристократии расширялся, а элитное жилье всегда предполагало пространства для домашнего досуга, и прежде всего для приема гостей. В романе Веры Пановой «Времена года» (1954) есть описания обстановки домашнего праздника в семье крупного хозяйственника Борташевича: «План был таков – званый обед… потом большой вечер с танцами, ужином, мороженым, коктейлями и всем, что полагается». По-видимому, помещение позволяло такие досуговые радости, но далеко не для всех. Согласно СНиПу 1954 года, 30-метровые локусы для приема гостей проектировались в шести- и семикомнатных квартирах. Они, как правило, были коммунальными или предназначались для «особо ценных» людей. Возможно, поэтому в регламентирующих документах не объяснялось функциональное назначение «общих комнат». А люди, не приобщенные к подобным привилегиям, и в крайне стесненных условиях все же продолжали и ходить в гости, и приглашать к себе друзей и родственников. Тяга к неформальному общению особенно усилилась в начальный период оттепели. Алексей Аджубей отмечал: «Люди соскучились по общению, соскучились по возможности говорить громко обо всем, что тревожило». Однако, кроме свободы политической, для гостевой формы общения требовалось и относительно просторное жилое пространство.

На формы домашнего городского досуга оказывали влияние и идеологические установки власти. Гостевое общение в Российской империи часто сопровождалось игрой в карты. Большевики в 1917 году объявили их социальной патологией, учредили должность комиссара «по борьбе с алкоголизмом и азартом» и даже запретили производство игральных карт.

И тем не менее в качестве сугубо домашнего, почти семейного развлечения карты существовали вне зависимости от смены политических приоритетов власти. По данным обследования Струмилина, в 1923–1924 годах «картежничество» занимало в досуге рабочих столько же времени, сколько танцы, охота, катание на лыжах и коньках, игра на музыкальных инструментах, в шахматы и шашки вместе взятые. У интеллигенции дореволюционного поколения карточные игры ассоциировались с бытовыми практиками прошлого, некой мини-салонной жизнью, которая протекала до 1917 года практически во всех домах среднего слоя горожан. Художник Валентин Курдов, сын земского врача из Перми, в середине 1920-х приехал учиться в Ленинград и снимал комнату. «Мои немолодые и бездетные хозяева-супруги оказались добрыми людьми, – вспоминал Курдов. – Мужа можно было видеть только по утрам, ежедневно он играл в карты в компании нейрохирурга Поленова, где, кроме того, по субботам танцевали. Его жена, полуфранцуженка, была также пристрастна к преферансу, и в нашей квартире играли каждую неделю». Менее светская семья поэта Вадима Шефнера даже на рубеже 1920–1930-х годов собиралась за картами. Мать и тетка писателя любили «расписать пулечку», когда к ним приходили нечастые гости. Игры на деньги никогда не было, основное за карточным столом – это беседа, воспоминания о прошлом. В начале 1930-х годов политика наступления на приватное пространство отразилась и на отношении к распространению карточных игр в быту горожан. Эта форма досуга стала рассматриваться как времяпрепровождение, граничащее с криминалом. Бюро ЦК ВЛКСМ в августе 1934 года приняло специальное постановление «о борьбе с хулиганской романтикой в рядах комсомола». Даже домашний «картеж» ставился в один ряд с пьянством и хулиганством как пережиток прошлого, как явление почти криминального характера. Карты перешли в ту сферу культурно-бытовых практик, где в период «большого стиля» успешно действовала система двойных стандартов. Ничто не изменилось и позднее, в годы десталинизации. Обыватель с удовольствием перекидывался дома в «картишки», а иногда тайно играл и по-крупному на частных квартирах. В общем, для этого почти тайного, не поощряемого властью домашнего досуга тоже требовалось удобное сугубо частное пространство.

Еще одна форма «пассивного отдыха» – чтение художественной литературы или периодики в локусе приватности. Занятие это не только познавательное и развивающее, но и расслабляющее: физические силы тратились лишь на добывание книг. В 1920-х годах разного рода чтиво обыватель в основном брал в библиотеках. Известная советская писательница Мариэтта Шагинян в начале 1925 года отметила в дневнике, что основная масса людей из среды рабочих приобретала в основном газеты и журналы, и то не чаще одного раза в месяц. Частные магазины и книжные развалы предлагали в годы нэпа огромный выбор печатной продукции на любой вкус. Все объяснялось скромными доходами населения и в определенной мере стесненными бытовыми условиями. Ведь личные книги требовали места для хранения в доме. В некоторых городских семьях чудом сохранились библиотеки, сформировавшиеся еще до 1917 года. Книжными собраниями такого рода пользовались и сами домашние, и друзья, и знакомые. Питерский поэт Вадим Шефнер вспоминал: «Личные книги… постоянно кочевали по родственникам и порой исчезали безвозвратно; зато и у нас все время сменялись, а порой навеки оседали чьи-то чужие, не библиотечные книги».

Конечно, для превращения чтения в сугубо досуговое занятие требовалось, чтобы книги попадали в систему приватности, а для этого необходимы были не только средства, но определенный жилищный комфорт. Последнее утверждение подходит к ситуации середины 1950-х годов. В стране резко выросло количество издаваемой художественной литературы. Советскому читателю стали доступны произведения ранее неизвестных западных литераторов – это, несомненно, результат оттепельных процессов. Не случайно появление в недрах «интеллигентского фольклора» следующего анекдота: «Выпустили Хемингуэя. – Сейчас многих реабилитируют». Шутку привел в своей книге «Фарисея. Послесталинская эпоха в преданиях и анекдотах» известный литератор и филолог Юрий Борев.

В годы оттепели советскому читателю стали доступны книги Анны Ахматовой, Александра Грина, Михаила Зощенко, Андрея Платонова и др. Их произведения практически не издавались в позднесталинское время. Во второй же половине 1950–1960-х годов Советский Союз переживал настоящий книжный бум. В стране увеличили выпуск так называемых литературно-художественных серий. Их число в 1964–1966 годах более чем вдвое превысило данные 1946–1947 годов. Огромной популярностью пользовалась поэзия, особенно произведения Евгения Евтушенко, Роберта Рождественского, Андрея Вознесенского. Скромный, тоненький сборник стихов считался шикарным подарком. Но и это «малогабаритное богатство» тоже надо было где-то хранить. Проблема усугублялась и повышением интереса публики к периодической печати.

Газетами времен оттепели интересовались все, и не только из-за публикаций там решений съездов коммунистической партии или тиражных таблиц денежно-вещевых лотерей. Такие материалы обычно бесплатно просматривали на остановках общественного транспорта, где стояли специальные щиты. На них размещали свежую прессу текущего дня. Но когда в «Известиях» и «Литературке» появлялись новые литературно-публицистические произведения типа «Теркина на том свете» Александра Твардовского, «Бабьего Яра» Евгения Евтушенко или отрывков из автобиографии Чарли Чаплина, большинству нормальных людей хотелось почитать их в спокойной обстановке, а может быть, даже и сохранить, предварительно вырезав из газеты. Некоторые варварски кромсали библиотечную периодику. Даже положительному герою повести Анатолия Рыбакова «Каникулы Кроша» пришла в голову крамольная идея: «Я мог бы вырезать эту статью, но если все начнут вырезать нужные им статьи, то от газет останутся одни названия». «Преступный замысел» юноши можно в какой-то мере оправдать: источник информации – газета конца сороковых годов – хранилась в библиотеке. Порядочному обывателю удовлетворить потребность в тех или иных материалах из текущей периодики становилось проще после покупки нужного издания или оформления подписки на него. Последняя практика очень распространилась в годы оттепели. За пять лет с 1959 по 1964 год подписка на газету «Известия», например, выросла в 22 раза, с 400 тысяч до 9 миллионов экземпляров. Люди активно выписывали литературно-художественные и научно-популярные журналы. Они печатались в СССР и до хрущевских реформ, но в 1950–1960-х годах появились новые издания. В 1955 году начал выходить журнал «Здоровье». На его страницах размещались не только статьи врачей и гигиенистов, но и остроумные афоризмы на медицинские темы известного сатирика Эмиля Кроткого (Эммануила Германа). Его остроты вызывают улыбку и сегодня: «Лучшее средство от бессонницы – сон»; «Все артерии у него были сонные»; «Не всякая грязь целебна»; «Весна прошла. Он приносил ей уже не ландыши, а ландышево-валерьяновые капли»; «Жил как термометр: чужим жаром»; «По боли в сердце узнаешь о том, что оно существует». Тираж журнала, первоначально составлявший 50 тысяч экземпляров, к 1959 году вырос в 10 раз, а к началу 1970-х годов – в 200 раз!

В том же 1955 году читающая советская публика познакомилась с «Юностью». Первым ее редактором стал Валентин Катаев. Он до снятия с должности в 1961 году успел напечатать и стихи, и прозу тех, кого позднее назовут литераторами-шестидесятниками: Василия Аксенова, Евгения Евтушенко, Беллы Ахмадулиной, Роберта Рождественского и многих других. К «Юности» относились по-разному. Ее обожали молодежь и свободомыслящая интеллигенция, независимо от ее профессиональной принадлежности. Ее не терпели и считали «разносчиком антисоветчины» идейные сталинисты и партийные бонзы. Но равнодушных не было. Неудивительно, что в романе «Во имя отца и сына» Ивана Шевцова, пытавшегося создать сатиру на оттепельные нравы, свежий «сногсшибательный» номер журнала «Юность» выступает как лучший подарок молодой девушке, стремящейся не отстать от жизни.

В отличие от европейских и американских обывателей многие советские люди читали именно серьезную литературную периодику и следили за новинками прозы и поэзии. Однако оттепельная свобода приобщила публику и к практике «листания журналов». В продаже появились западные иллюстрированные ежемесячники на русском языке. Самое важное место занимал, конечно, журнал «Америка». Он начал печататься в США еще в 1946–1948 годах. Потом был почти десятилетний перерыв, и c 1956 года, практически одновременно с ХХ съездом КПСС, «Америка» вновь пришла в СССР. Журнал поражал читателя и содержанием, и качеством полиграфии. Его хотелось не только вдумчиво читать, но небрежно перелистывать, наслаждаясь великолепием иллюстраций и лоском бумаги. В годы оттепели в Советском Союзе стали доступны и модные журналы социалистических стран, издаваемые на русском языке: болгарские «Божур» и «Одивани», популярные польские Świat Mody, Przyjaciółka и Kobieta i Życie. Так происходила трансляция западных культурно-бытовых ценностей. Объемы издаваемой журнальной периодики увеличились. О ее реальном существовании в советском быту свидетельствует рисунок «Новорожденные» Наума Лисогорского из последнего номера журнала «Крокодил» за 1956 год. Молодая женщина-почтальон в детской коляске везет сразу несколько новых журналов, появившихся на свет в год ХХ съезда КПСС. Это «Молодая гвардия», «Юный техник», «Веселые картинки», «Костер». Изменилось в период оттепели и содержание уже знакомых изданий: «Нового мира», «Иностранной литературы», «Знамени» и др. В общем, в конце 1950-х – начале 1960-х годов было что почитать в домашней обстановке. Правда, пока не все горожане имели индивидуальные локусы для вполне интеллектуального расслабления.

Крокодил. 1956. № 36. Рисунок Н. Лисогорского

В советской повседневности 1950–1960-х возникли и принципиально новые виды досуга, вполне реализуемые в обычном жилье. Это происходило по мере развития техники. Уже в начале 1920-х годов обыватель приобщился к радио. В публичном пространстве больших городов на столбах появились тарелки-громкоговорители. Начиная с 1927 года они переместились в квартиры. Так горожанин мог слушать радиопередачи у себя дома. Правда, радиовещание, пока очень политизированное, велось тогда лишь на двух волнах, пять дней в неделю, по восемь часов. В воскресенье передач не было вообще. Первый крупный музыкальный радиоконцерт, в котором участвовали радиостанции Москвы, Ленинграда и Харькова, состоялся в январе 1927 года. В общем, появилась некая возможность не выходя из дома приобщиться и к культурной информации. В 1932 году в СССР произвели 29 тысяч, а в 1937-м – уже 200 тысяч радиоприемников. Затем наблюдалось резкое уменьшение объема выпуска радиотехники для домашнего пользования – сказывалось влияние Великой Отечественной войны. Однако уже в 1950 году показатели производства радиоприемников, нередко совмещенных с радиолами, выросли в пять раз по сравнению с предвоенными. И конечно, наиболее резкий скачок произошел в годы хрущевской строительно-жилищной реформы. В 1965 году на предприятиях страны подготовили к выпуску в продажу 5 миллионов 160 тысяч единиц аудиотехники разных видов. Ее наличие в личной собственности увеличивало стремление к интимизации рекреационного досуга. Правда, радиоприемники и радиолы эпохи хрущевских реформ требовали много места в жилом пространстве. Неудивительно, что первые транзисторные аудиогаджеты, сравнительно небольшие по размеру, вызывали настоящий восторг. Так же реагировали на новинки техники и западные обыватели. В романе Эльзы Триоле «Розы в кредит» упоминается «маленькое чудо-радио», «приемник без проводов» в скромном малогабаритном жилье главной героини Мартины.

Слово «транзистор» – признанный неологизм 1960-х годов – означает полупроводниковый прибор для усиления и преобразования электрических сигналов. Появление транзисторов совершило настоящую революцию в радиотехнике: они пришли на смену традиционным, массивным и довольно дорогостоящим радиолампам. Миниатюрность и сравнительно невысокая цена полупроводниковых составляющих позволила создавать маленькие переносные радиоприемники. Их в разговорной речи 1960-х годов и стали называть транзисторами. Уже в конце 1956 года московский завод «Красный Октябрь» выпустил небольшое количество портативных радиоприемников «Дорожный». В сентябре 1957 года появился транзистор «Сюрприз». Его опытная серия составляла уже 3 тысячи штук. Потребителя, конечно, радовали скромные габариты технических новинок, но соперничать со стационарными аудиоагрегатами они все же не могли, так как работали лишь на длинных и средних волнах. Это ограничивало доступ к прослушиванию западных радиостанций. Неудивительно, что самым вожделенным из переносных приемников считалась «Спидола», по тем временам казавшаяся небольшой (27,5 × 20 × 9 сантиметров) и сравнительно легкой – всего 2,3 килограмма. Ее выпускал с 1962 года рижский электронный завод VEF. Правда, купить «Спидолу» мог далеко не каждый советский гражданин. Ее цена составляла 75 рублей (в масштабе реформы 1961 года) при средней зарплате 150–170 рублей в месяц. Вид приемника, а главное – его звук и способность принимать большое количество радиостанций вызвали у не избалованных в то время техникой советских людей восторг. Литератор Анатолий Найман вспоминал изумление Анны Ахматовой, услышавшей в дни Пасхи 1964 года по «Спидоле» русскую обедню из Лондона. Счастливые обладатели такого мощного транзистора могли, несмотря на глушители, слушать по нему и «вражеские голоса» – передачи Би-би-си, «Голоса Америки», радио «Свобода». «Спидола» для многих советских людей пробила брешь в «железном занавесе». И все же в стесненных бытовых условиях и ламповые приемники, и транзисторы доставляли хлопоты своим владельцам. Стационарные аудиоприборы требовали довольно большого места для постоянного расположения и издавали громкий звук. «Радиомалогабаритки» тоже шумели: наушники для прослушивания передач в 1950-х – начале 1960-х годов не употреблялись. В общем, для релаксации и рекреации с помощью музыки, спектаклей, концертов и др., звучавших из домашних радиоприемников, явно требовалось расширение и обособление личного пространства. Правда, позже выяснилось, что в новых домах очень неважная звукоизоляция и радиопередачи можно слушать через стену, из квартиры соседа. А вот магнитофоны действительно нуждались в особых локусах.

Первые бытовые звукозаписывающие устройства магнитофоны «Днепр», дорогие и громоздкие, с габаритами 510 × 390 × 245 миллиметров, появились сразу после войны. Они имели довольный удобный футляр для переноски. Но вес 29 килограммов мог, конечно, «взять» не каждый. Неподъемной была и цена престижной техники. Любопытную деталь удалось найти в романе-воспоминаниях поэта Дмитрия Бобышева. Он описал состоявшуюся где-то на рубеже 1950–1960-х годов поездку на дачу к литературоведу Борису Мейлаху. В качестве своеобразного подарка хозяевам фигурирует «магнитофонная лента с голосами московских поэтов». «Весь фокус состоит в том, – отмечал мемуарист, – что ее негде проиграть, а у Мейлахов наверняка есть магнитофон, и голоса эти будут если не подарком, то особым аттракционом к семейному празднику».

В начале 1960-х годов звукозаписывающая техника заметно модифицировалась: в продаже появился магнитофон «Астра». Он имел две скорости, лучшее качество звучания, дополнительные выносные акустические системы, кассету с длиной ленты 350 метров вместо 160 метров. «Астра» выглядела поизящнее «Днепра». Ее габариты составляли 450 × 335 × 235 миллиметров, а вес —16,5 килограмма. Правда, стоил агрегат немало – 230 рублей (в ценах 1961 года) при средней зарплате 120 рублей. Кроме того, кассетные магнитофоны нуждались в «спецобслуживании». В памяти современников сохранились детали процесса записи на магнитофоны 1960-х годов: «Кассет тогда не существовало, и мы пользовались бобинами. Пленка постоянно рвалась, ее приходилось склеивать самодельным клеем с жутким запахом. Перемотка часто давала сбой, приходилось мотать руками». Работа в результате оказывалась нелегкой. Тяжкий процесс перемотки забавно изобразил в карикатуре, опубликованной в 16-м номере журнала «Крокодил» за 1962 год, Юрий Черепанов. Как большинство шуток советского времени, его рисунок и подпись под ним имеют несколько смыслов. Это и закрепление существования новых бытовых практик, и фиксация определенного отрицательного отношения к ним. Последнее становится явным из текста, сопровождавшего карикатуру: «Бедный мой Вовочка, совсем замотался», – причитает мать над обмотанным магнитофонными лентами пьяным спящим сыном. Сарказм стал следствием настороженного отношения власти к музыке «Битлз», которая в СССР в начале 1960-х годов официально не тиражировалась. Вездесущая цензура не давала обычным людям доступа к новинкам западной музыки, иногда прорывавшейся в эфир. Тогда на помощь пришли магнитофоны, у них появилась особая миссия распространения запретного, в первую очередь песен «Битлз». Можно сказать, что четыре английских музыканта спровоцировали «магнитофонную революцию» в советской стране.

Крокодил. 1962. № 16. Рисунок Ю. Черепанова

Магнитофон стал неизменным спутником бардовской (авторской) песни. Она сформировалась как важный пласт советской культуры и повседневности в 1960-х годах. Песни Александра Галича и Юрия Визбора, Булата Окуджавы и Новеллы Матвеевой, Юрия Кукина и Юлия Кима, а главное – Владимира Высоцкого распространялись в советском обществе именно благодаря магнитофонам. Использование звукозаписывающих устройств на первый взгляд не подвергалось контролю и цензурированию. И все же их эксплуатацию следовало производить с определенной долей аккуратности, дабы не оказаться заподозренным в копировании, а еще хуже – в распространении «чего-либо не совсем советского». В общем, с магнитофонами комфортнее жилось пусть в небольшом, но частном пространстве. Неуклюже массивные, они могли нарушать покой соседей по коммуналке не только шумом, но и запахом клея и ацетона.

Научно-технический прогресс способствовал рождению нового вида рекреационного досуга – просмотра телепередач. Этот структурный элемент свободного времени напрямую зависел от наличия в домашнем быту обычных людей вполне конкретной вещи – телевизора. Сеансы опытного телевещания проводились в СССР и до Великой Отечественной войны. Но относительно систематическими они стали в начале 1950-х годов. Тогда и появились в квартирах горожан первые телеприемники, прежде всего знаменитый КВН-49, диагональ экрана которого составляла 18 сантиметров при общих габаритах 38 × 49 × 40 сантиметров. Весил телевизор 29 килограммов. Он мог работать на трех каналах. Но качество КВНов вызвало немало нареканий. Уже в начале 1950-х годов в быту курсировал следующий анекдот: «Как расшифровывается КВН-49?» – «Купил, включил, не работает 49 раз». Действительно, уровень телевещания и телеприема в то время оставлял желать лучшего. В комедии «Она вас любит», снятой в 1956 году на студии «Ленфильм» по сценарию известного сатирика Владимира Полякова, есть показательная фраза: «Он так красив, что его даже телевизор исказить не может». Изображение на телеэкранах изначально было черно-белым, но светились они голубоватым светом, что породило новое словообразование «голубые экраны». Оно превратилось в своеобразное клише при описании работы телевидения, в первую очередь в периодической печати. После КВН-49 советская промышленность наладила выпуск 12-канальных телеприемников. Появился массивный и стильный «Авангард» со специальной сдвижной деревянной шторкой и с экраном диагональю 30 сантиметров, а затем «Темп-1», «Темп-2», «Луч», «Ленинградец», «Рекорд» и др. Призванные разнообразить домашний досуг советского обывателя, телевизоры конца 1950-х – середины 1960-х годов представляли собой довольно дорогие и с трудом перемещаемые предметы быта. Их вес колебался в диапазоне от 35 до 45 килограммов. При таких показателях неудивительно раздражение потребителя, телевизор которого нуждался в ремонте. Художники «Крокодила», конечно же, зафиксировали и эту проблему. В номере 35 за 1959 год появилась карикатура Наума Лисогорского «Новости техники». Художник в ответ на жалобу читателей журнала, физически неспособных донести бытовую технику до ателье ремонта, предложил использовать чудо-машину – шагающий телевизор.

Крокодил. 1959. № 35. Рисунок Н. Лисогорского

Габариты видеоприемников определяли и трудности их размещения в жилье. Требовались специальные тумбы и пространство, отделяющее телевизор от зрителя. В первом издании «Краткой энциклопедии домашнего хозяйства» (1959) сообщалось: «Располагаться перед телевизором следует на расстоянии, равном примерно 8–10 размерам экрана по высоте. Середина экрана должна находиться на уровне глаз зрителя». Сложно представить, как можно «правильно» смотреть телевизор в 10–12-метровой комнате коммуналки. А ведь так жили в середине 1950-х годов многие.

Телевещание зародилось в недрах сталинской повседневности. Тоталитарный подход к досугу граждан проявился во введенной еще в конце 1940-х годов системе обязательной регистрации телевизоров, сохранившейся даже в годы ранней оттепели. Об этом, в частности, свидетельствует ежегодная публикация в прессе следующих объявлений дирекций городских радиотрансляционных сетей: «К сведению владельцев телевизоров и радиоприемников… <..> Регистрация телевизоров (независимо от регистрации в телевизионных ателье) и радиоприемников обязательна: гражданами – в почтовых отделениях по месту жительства. Радиоприемники подлежат регистрации в течение трех дней со дня приобретения, телевизоры – в течение 5 дней». Так, по сути, осуществлялся прямой контроль над частной жизнью. Но в середине 1950-х годов это не слишком раздражало население. Мало кто мог устоять перед обаянием ящика с экраном. Питерский искусствовед Михаил Герман вспоминал: «В воскресенье 25 мая 1953 года я специально пришел в наше академическое общежитие (общежитие студентов Академии художеств. – Н. Л.) посмотреть телевизор. До тех пор я видел этот диковинный прибор только в кино и волновался… Я присутствовал при событии несомненно историческом – так мне казалось». В сложных жилищных условиях городских коммуналок появилась практика хождения в гости «на телевизор». И конечно, эту ситуацию мгновенного отразил фольклор: «Звонок в дверь. Гость входит в коридор коммунальной квартиры. „Леночка, а где мама?“ – „Спит в ванной“. – „А где папа?“ – „Читает в уборной газету“. – „Так веди меня в комнату“. – „Нельзя. Там соседи смотрят телевизор“». Анекдот датирован 1953 годом – это «заря советского телевещания». Но справедливости ради следует заметить, что в начале 1950-х далеко не все горожане внешне благополучной Западной Европы имели возможность смотреть телепередачи у себя дома. Еще недавние провинциалы, герои романа Триоле «Розы в кредит» построили в кредит квартиру в Париже, но телевизор купить не смогли. Для того чтобы увидеть интересующую их программу, семейство владельца небольшого салона красоты обычно отправлялось «к одному из двух работавших в парикмахерской мсье Жоржа молодых подмастерьев, у которого был телевизор, купленный, само собой разумеется, в кредит…». Так что практика коллективного просмотра телепередач отнюдь не проявление стадного советского коллективизма, а всего лишь следствие экономико-технологической ситуации. Но в СССР она просуществовала дольше. Об этом свидетельствуют, в частности, материалы пятого номера «Крокодила» за 1965 год. Художники Анатолий Елисеев и Михаил Скобелев изобразили типичную ситуацию в коммуналке – люди собрались посмотреть телевизор. Однако нудная передача не смогла соперничать с их отражением в явно дефектном зеркале шкафа. Внутри обычной жилой комнаты получилась «комната смеха» – так называли распространенный в 1950–1960-х годах аттракцион. На территории городских парков культуры строили специальные павильоны, стены которых увешивали «кривыми зеркалами». Они забавно искажали фигуры посетителей, и все это выглядело довольно смешно. Как всегда, в советских шутках закодировано несколько смыслов. Во-первых, информация о плохом качестве мебели, во-вторых, констатация живучести в первую очередь в стесненном, коммунальном жилье привычки «заходить на телевизор», а в-третьих, критика содержания телетрансляции.

Крокодил. 1965. № 5. Рисунок А. Елисеева и М. Скобелева

Надо сказать, что сделать интересные передачи оказалось проще, чем выпустить высококачественную мебель и сами телеприемники. Властные структуры придавали большое значение «телефикации» страны, хотя до середины 1950-х годов телевещание даже в Москве имело только одну программу. В Ленинграде вторая программа появились в 1963 году и работала только днем. Однако повсеместно в 1950–1960-х годах телетрансляция начиналась в будние дни с 19 часов. По воскресеньям были и дневные передачи, но в основном детские. В первой половине 1960-х годов появились программы, которые с удовольствием смотрели многие. В 1964 году и маленькие, и взрослые зрители познакомились с передачей «Спокойной ночи, малыши». Еще раньше, весной 1962 года, снабженная телевизорами публика пристрастилась к просмотру «Голубого огонька». Такое название в итоге получила художественно-публицистическая программа «Телевизионное кафе». Сначала «Голубой огонек» выходил только по субботам. Постепенно появились трансляции в официальные праздничные дни, а с 1964 года и в новогоднюю ночь. В марте 1960 года начал выходить в эфир «Клуб кинопутешествий». Его первый ведущий – известный режиссер-документалист Владимир Шнейдеров – работал в программе 12 лет, до своей кончины в 1972 году. Нравилась публике и телепередача «Здоровье», первый раз появившаяся на экранах в 1960 году. Но особой популярностью пользовалась «Кинопанорама». Уже первый выпуск ежемесячного кинообозрения в 1962 году продемонстрировал ярко выраженный оттепельный характер программы. Рубрика «На съемочных площадках страны» проинформировала зрителей о съемках сразу двух фильмов по произведениям Василия Аксенова «Коллеги» и «Звездный билет» (киновариант «Мой младший брат»). Первым ведущим «Кинопанорамы» стал Зиновий Гердт, а на исходе оттепели о советских и зарубежных киноновинках рассказывал опальный при Сталине Алексей Каплер.

Выпуск отечественной видеотехники нарастал: в 1950 году в стране произвели 119 тысяч, в 1960-м – 1 миллион 726 тысяч, в 1965-м – 3 миллиона 655 тысяч телевизоров. К началу 1960-х годов «голубые экраны» считались для большинства советских людей окном в мир. Уже в 1961 году, по данным социологического анкетирования, просмотр телепередач занимал четвертое место среди разнообразных форм досуга. «Из 100 опрошенных 67 в течение недели пользовались телевизором», – констатировали социологи и предположили: «По-видимому, в крупных городах телевидение вообще выдвигается на одно из первых мест среди других форм культурного воздействия на массы». Безусловно, телевещание подвергалось жесткой цензуре, но в начале 1960-х годов обязательную регистрацию телевизоров в почтовых отделениях наконец отменили. И это следует расценивать как знак свободы. В 1965 году обладателями «голубых экранов» в зависимости от размера денежного дохода были от 68 до 92 из 100 человек, а регулярные просмотры телепередач занимали от 20 до 40 % свободного времени. Эти данные свидетельствуют, что граждане все больше ценили досуг в пространстве приватности.

На Западе домашний отдых чаще всего связан с гостиной (общей комнатой) – обязательным локусом относительно комфортного жилья. В таком жилье могло не быть отдельной спальни у каждого члена семьи, но некое совместное пространство, как правило, имелось. Немка Сибилла Анн отмечает, что до конца 1950-х годов «вся жизнь семьи проходила в общей гостиной». Каноны использования таких помещений хорошо знали французы, вкусившие радости быта в ашелемах уже в начале 1950-х годов. В романе Эльзы Триоле «Розы в кредит» подробно описаны практики предметного наполнения гостиных и их функциональное назначение. В таком пространстве можно посидеть всей семьей после ужина на кухне: