Хрущевка. Советское и несоветское в пространстве повседневности

Осознание бытового отставания, конечно, малоприятно. И все же жизнь в СССР в конце 1950-х годов менялась стремительно. В 1959 году в издании «Краткая энциклопедия домашнего хозяйства» уже нашлось место для обширной статьи о различных типах стиральных электрических машин – насущно необходимом предмете домашнего обихода. В 1960 году в стране обычным покупателям торговые сети продали уже 907 тысяч стиральных машин. И «человек советский» прочувствовал преимущества технических новшеств. Показателен поступок героя книги Александра Андреева «Рассудите нас, люди». Бригадир строителей, кстати сказать, воздвигающих именно «хрущевки», покупает для своей жены стиральную машину, чтобы облегчить тяготы домашнего хозяйства: «Часа через полтора я подъехал к общежитию в такси. Шофер помог мне выгрузить из машины большую коробку. В нее была упакована стиральная машина. Мы внесли ее в комнату. Жени дома не оказалось, и я, наспех распаковав машину, включил ее. Она торжественно загудела. Я намеревался поразить Женю такой покупкой. Механизация! Мне захотелось танцевать вокруг этой штуковины, которая наполняла помещение таким величественным звучанием. В голову полезли слова, которые я приспособил к мотиву „В лесу родилась елочка…“: „Стиральную машину купили мы с тобой. Волшебная машина нам принесет покой!..“ Это был самый необыкновенный, самый неожиданный новогодний подарок Жене!» Машинку предполагалось установить в большой кухне общежития и дать доступ к стирке всем желающим. Инициатива похвальная, это, по сути дела, мини-прачечная самообслуживания. Однако жильцы индивидуальных квартир вправе были рассчитывать на собственные «стиралки», которыми можно пользоваться в любое удобное время.

Конечно, новая техника стоила недешево. Но в конце 1950-х годов в СССР возродилась система продажи товаров в рассрочку, которая существовала еще в 1920-х. Достаточно вспомнить героя повести Михаила Булгакова «Собачье сердце» Шарикова. Он, как известно, охотился на бродячих кошек. Шкурки должны были пойти «на польты» вместо белок. Эта «пролетарская роскошь» распространялась через систему рабочего кредита. По «рабкредиту» Эллочка-людоедка – второстепенный, но колоритный персонаж романа Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Двенадцать стульев» – купила собачью шкуру, изображавшую «выхухоль» для отделки вечернего туалета. Но в начале 1930-х годов система кредитования обычных людей как-то заглохла. Она не вписывалась в модель сталинского «большого стиля».

Кредит по-советски, то есть под очень небольшой процент, возродился более чем через 20 лет, сначала в 1958 году в Украинской ССР. Чуть позднее, согласно постановлению Совета министров СССР от 12 августа 1959 года «О продаже рабочим и служащим в кредит товаров длительного пользования», торговля в рассрочку появилась во всех регионах страны. Уже осенью 1959 года так торговали в 88 магазинах Москвы и Ленинграда. Одним из предметов, предназначенных для реализации в кредит, стала и стиральная машина. Первые советские «стиралки» делились на две категории: с электронагревателем и без него. Вторая стоила значительно дешевле, но требовала ручной заливки горячей воды, слива и отжима. И те и другие приборы, конечно, периодически ломались. Неслучайна карикатура Сергея Кузьмина, размещенная в девятом номере «Крокодила» за 1958 год. Выразительны и подпись к рисунку – «Без слов», – и он сам: женщина стирает белье вручную, используя сломанную стиральную машину как таз!

Крокодил. 1958. № 9. Рисунок С. Кузьмина

Но для новоселов проблема состояла не только в деньгах и в необходимости частых починок стиральных агрегатов, но и в реальности размещения новой бытовой техники в ограниченных размерах санитарно-гигиенических пространств «хрущевок». В «гаванны» явно не влезало чудо советской техники – машина «Харьков». Она выглядела довольно «навороченной» в рамках представлений 1960-х годов – подогрев воды, центрифуга для отжима, таймер, но имела непозволительные габариты – 640 на 690 на 960 милиметров, а главное, вес – 110 килограммов! Более скромная и дешевая «Рига» весила около 30 килограммов, представляя собой цилиндр диаметром 440 миллиметров и высотой 750 миллиметров. Колесики позволяли легко передвигать машину. Неудивительно, что вне процесса стирки ее использовали (у стирального агрегата существовал чехол) как столик в прихожей и даже в комнате.

В некоторых случаях проектировщики советовали размещать прибор в шестиметровой кухне. Это позволяли следующие параметры: форма в виде параллелепипеда и высота не более 800 миллиметров, так как «рост» всей кухонной мебели не превышал 850 миллиметров. Такие агрегаты в СССР на рубеже 1950–1960-х годов уже производились. Это, например, стиральные машины «Тула-2» и «Урал» с показателями: ширина 420, глубина – 475 и высота – 780 миллиметров. Они весили больше «Риги» – примерно 40 килограммов. В общем, какой-то выбор существовал. Однако для использования техники требовались и пространственное мышление, и физическая сила. Конечно, удобства стирки на рубеже 1950–1960-х годов нельзя сравнивать с современными. Но дело не в том, что в части жилых строений сегодня существуют вполне вместительные ванные комнаты. Ныне практически почти у всех жителей пока еще здравствующих «хрущевок» есть стиральные машины, но их конструкция именуется «узкой». Экономии места помогают также агрегаты с вертикальной загрузкой, встроенные и вообще «компактные». При желании технику можно даже подвесить или установить на подставках, использовав скромную высоту потолков. Все зависит лишь от фантазии клиента и средств. Во времена оттепели и в СССР, и в Европе не существовало минимизированных и полностью автоматизированных стиральных машин. Для советского человека они входили в часть «большой мечты» о материально-технической базе коммунизма. И все же не признать прорыв в сфере обеспечения населения городов в 1960-х годах электротехникой для стирки невозможно. За пять лет с 1960 по 1965 год производство стиральных машин в СССР выросло с 895 тысяч до 3 миллионов 430 тысяч штук в год. Достижения научно-технического прогресса и индивидуализация «подсобных площадей», конечно же, отразились на одной из самых затратных и по времени, и по физическим усилиям областей домашнего труда.

Крокодил. 1962. № 30. Рисунки Г. Андрианова и М. Битного

Крокодил. 1962. № 31. Рисунок Г. Андрианова

Мытье в ванной постепенно становилось и привычкой, и удовольствием, а само отдельное и к тому же еще и сугубо индивидуальное помещение – удобным пространством не только для стирки, но и для разнообразных и неожиданных бытовых практик. Над такими нюансами повседневной жизни новоселов «хрущевок» мягко подшучивали штатные юмористы «Крокодила». В 1962 году в журнале появился шуточный изорепортаж под названием «Едут новоселы». Его авторы – Геннадий Андрианов и Михаил Битный в серии рисунков предложили сюжет «Фотолюбитель принимает ванну». Новосел с удовольствием проявляет и печатает фотографии в собственной ванной комнате! Еще выразительнее карикатура, авторство которой принадлежит одному Геннадию Андрианову. Она напечатана в 31-м номере «Крокодила» за тот же год. Из ванной вылезает на три четверти черный и очень раздраженный отец семейства. Подпись к рисунку следующая: «Кто налил в ванну проявитель?» Конечно, современный читатель может не понять ситуацию. Для этого надо иметь представление о специфических процедурах проявления пленки и печатания фотографий – обязательных составляющих фотолюбительства. Люди делали снимки, используя так называемые пленочные фотоаппараты. Затем из них в темноте извлекались кассеты с пленкой и начинался тоже (именно так. – Н. Л.) требующий «интимного освещения» процесс проявления и закрепления заснятого материала. Это делалось с помощью химических реактивов и большого количества воды для промывки. Не менее сложной и «водозатратной» была и техника печати фотографии. Все в идеале осуществлялось в темном закрытом помещении, слегка освещаемом тусклой лампочкой красного света. Отпечатанные снимки назойливо пахли проявителем и закрепителем, их остатки смывались под обильной струей воды. В общем, личная ванная представляла собой идеальное место проведения досуга для фотолюбителей. В коммуналке, даже снабженной сангигиеническими удобствами, такое, конечно, не поощрялось. Доказательством «узаконивания» проявления пленок и печати фотоснимков в ванных комнатах отдельных, даже малогабаритных квартир можно считать наличие в «Краткой энциклопедии домашнего хозяйства» (1966) специального раздела «Домашняя фотолаборатория». В нем указывалось: «Для занятий фотографией необходимо помещение, изолированное от естественного освещения. Под фотолабораторию можно использовать ванную комнату. Ее легко затемнить, и в ней есть вода, что имеет существенное значение, так как промывка отпечатков и пленки требует много воды. На ванну кладется деревянный щит, на котором устанавливается необходимое оборудование». Ничего подобного не публиковала двухтомная «Краткая энциклопедия домашнего хозяйства» 1959 года издания, хотя в ней есть немало материалов, посвященных фотолюбительству.

Переход к массовому жилищному строительству по типовым проектам, по сути, обеспечил начало гигиенической революции в СССР со всеми вытекающими радостями и трудностями. В сравнении с 1956 годом, согласно государственным планам, предусматривалось через четыре года увеличить вдвое объем выпуска ванн и в 2,4 раза умывальников и унитазов. И это похоже на правду. Ведь в СНиП 1962 года полностью исчезли примечания из предыдущих изданий со строительными нормами и правилами, касающимися возведения новых строений без ванн или душей.

Изменения в гигиенических практиках горожан отразили появившиеся именно во времена оттепели издания, предназначенные, по мнению их авторов, «помочь советским людям лучше организовать свой быт и досуг». В «Краткой энциклопедии домашнего хозяйства» (1959) еще можно найти статью «Баня». Это «оборудованное помещение, предназначенное для мытья тела теплой и горячей водой с одновременным действием горячего воздуха». Присутствие такого текста наводит на мысль о том, что походы в баню даже в декабре 1958 года (время подписания книги к печати) рассматривались как устоявшаяся норма быта горожан. В издании 1966 года материал о банях отсутствует вообще. Зато заметно увеличились статьи «Ванна» и «Ванная комната». В первой из них в 1966 году имелось уже описание сидячих ванн. Они, по данным энциклопедии, имели размер 1200 на 700 миллиметров и устанавливались в «небольших санитарных узлах жилых зданий». В 1960 году ГОСТы, касающиеся оборудования помывочных помещений в квартирах, дополнили техническим описанием миниатюрных сидячих емкостей для купания. Сугубо «сантехнические подробности» в данном случае – реальное свидетельство появления в системе массового жилищного строительства «гаванн». Однако это не означало, что с середины 1950-х годов в новых отдельных квартирах существовали лишь совмещенные санузлы – некий мифический символ хрущевского насилия над человеческой природой. Проектные и реальные варианты «хрущевок», несмотря на свою априори заданную стандартность, многочисленны и довольно многообразны. Анализ 22 серий домов демонстрирует, что к вопросу о видах санитарно-гигиенических помещений подходили по-разному. В девяти сериях изначально планировались лишь пресловутые «гаванны»; в двух – раздельные санузлы; еще в девяти – жильцы трехкомнатных апартаментов имели и ванную комнату и туалет, но остальные новоселы домов этих серий получали в каких-то случаях раздельный, в каких-то – объединенный санблок; в других двух сериях так называемых малосемеек из «удобств» числились только унитаз и душ. Наиболее интересным представляется следующий факт. В широко известных домах серии 1-511, которыми застраивались Москва и ближнее Подмосковье, в начале проектировались лишь совмещенные санузлы площадью примерно 2,5 квадратного метра. В этих зданиях потолки располагались на высоте 2,72 метра. Однако в более поздних вариантах они опустились на 0,22 метра, а санитарно-гигиенические помещения в двух- и трехкомнатных квартирах разделились на туалет и ванную комнату. Однако наблюдались и другие ситуации. В домах серии 1-515/5 изначально планировались лишь раздельные санузлы с полутораметровой ванной. Но в торцевых однокомнатных квартирах жильцам приходилось пользоваться настоящей «гаванной» с сидячей купелью.

Новые СНиПы, появившиеся в 1962 году, детально описывали размеры и совмещенных, и раздельных помещений, предназначенных для поддержания личной чистоты человека и отправления физиологических нужд. Так, площадь туалета «при открывании дверей наружу» должна была составлять 0,96 квадратного метра (0,8 метра в ширину и 1,2 метра в длину), а «при открывании дверей внутрь» – 1,2 квадратного метра (0,8 метра в ширину и 1,5 метра в длину). Не меньше внимания уделяли вопросу размещения входа в «удобства» отдельных квартир. Строго запрещалось делать доступ «в уборную или объединенный санитарный узел из жилых комнат и кухни». Одновременно под влиянием западных гигиенических практик в советских типовых домах допускалась возможность расположения ванной (без унитаза, конечно) в непосредственной близости к кухне, а тем более к спальне. Последняя дислокация помывочного помещения действительно удобна.

Эти сведения – несомненное доказательство разнообразия вариантов обустройства пространства сугубо частной жизни в типовом строительстве 1950–1960-х годов. Но, несмотря на все радости «ванно-унитазной собственности», в начале 1960-х годов проявились признаки недовольства благоустройством нового жилья. Новоселов раздражала плохая звукоизоляция в «хрущевках», узковатые коридоры и др. Но самой главной причиной скептических настроений оказались размеры и туалетов, и ванных комнат. Споры о площадях и объемах санузлов в архитектурной среде велись задолго до реального появления «гаванн» в быту горожан. Еще в январе 1951 года в условиях господства сталинского «большого стиля» и в зодчестве, и в официальных канонах быта на партийном совещании, посвященном, в частности, и архитектуре жилых зданий, прозвучали следующие слова: «А не будет ли нам стыдно за квартиры, которые мы построили в это время? <..> Мы предлагаем здесь объединенный санитарный узел, [где] нельзя поставить стул около ванны». Выступающий, по-видимому, имел в виду первые опытные блочные малогабаритки. В конце 1955 года, то есть до официального старта возведения «хрущевок» с «гаваннами», в разного рода контролирующие инстанции начали поступать письма с критикой нового стиля в строительстве жилья. Так, в адрес II Всесоюзного съезда советских архитекторов приходили жалобы, правда, как правило, анонимные, где утверждалось: «Теперь архитекторы… места общего пользования до того сократят, что уборной нужно будет пользоваться стоя».

Трудно сказать, кто предъявлял такие претензии: недовольные самоуправством нового партийно-советского руководства архитекторы, приверженцы канонов «большого стиля» или, действительно, новоселы. Важнее другое – власть явно раздражали претензии к размерам санудобств. Современники вспоминали, что Хрущев во время одного из посещений московских строек в конце 1950-х годов категорически запретил увеличивать туалеты даже на полметра. Он опасался, что это приведет к потерям 2,5 миллиона квадратных метров жилья. Партийный лидер, выслушав жалобы на тесноту отхожего места, сам зашел в него и заявил: «Ничего, я пролезаю, и другие пролезут».

Неудивительно, что СНиПы 1962 года так подробно прописали размеры уборных в системе нового строительства. Гипотетически застрять в туалете размером 0,8 на 1,2 или на 1,5 метра можно при окружности бедер 2,5 метра! – и при таких габаритах фигуры раздельный санузел вообще-то менее удобен, чем совмещенный. Но именно он стал объектом наибольшего общественного недовольства. Журнал «Крокодил» отразил эту коллизию в сфере быта новоселов. В восьмом номере журнала за 1962 год можно увидеть карикатуру Юрия Федорова в серии «Весенние изобасни» со следующим текстом: «Хорошо Аисту (так в источнике. – Н. Л.) в малогабаритной ванне – он всю жизнь на одной ноге стоит». Художник аллегорически изобразил проблему «крупной фигуры» в сидячей ванне размером 1,2 на 0,7 метра. Не ускользнули от внимания карикатуристов и совсем пикантные подробности существования в квартирах с совмещенными санузлами. Об этом свидетельствует изошутка художника Сергея Кузьмина: «Умоляю тебя, нырни на две минутки…» в четвертом номере «Крокодила» за 1962 год. Создается впечатление, что из памяти новоселов довольно быстро стерлись воспоминания о тазиках и корытах, в которых приходилось мыться на кухнях, а нередко и прямо в комнатах коммуналок и бараков. Похоже, что бывшие их жители забыли и реалии анекдота, появившегося еще в 1930-х годах: «Откуда пошла чечетка? – Из большой коммунальной квартиры, где на восемь семей – одна уборная».

Конечно, размер и раздельных, и совмещенных санузлов «хрущевок» невелик, хотя непонятно, с чем его следует сравнивать. Ведь до середины 1950-х годов в СССР не существовало четко установленных норм индивидуальных помещений для мытья. Кроме того, каноны малогабаритного строительства заимствовали на Западе, в частности во Франции. В парижских ашелемах, появившихся в конце 1950-х – начале 1960-х годов, санузлы не отличались большим метражом. Конечно, маленькая ванная комната с унитазом в «квартирке» молодого любовника, представляющей «нечто среднее между логовом студента и солидного человека», смущала героиню романа Франсуазы Саган «Сигнал к капитуляции» (1965) Люсиль. Ей, вообще-то постоянно живущей в загородном замке своего пожилого покровителя, одинаково миниатюрные ванная и жилая комнаты кажутся странными. Однако основную массу французов в 1960-х годах устраивали удобства возводимых муниципалитетами ашелемов, хотя приобрести их могли далеко не все.

Крокодил. 1962. № 8. Рисунок Ю. Федорова

Крокодил. 1962. № 4. Рисунок С. Кузьмина

В советской действительности многое было по-другому. Очередникам, жителям коммуналок и бараков, жилье в новостройках предоставлялось бесплатно. А вот жителям расположенных на городских окраинах полусельских поселений, где в конце 1950-х – начале 1960-х годов начали возводить новое многоэтажное жилье с удобствами, выплачивалась компенсация за сносимые, часто не слишком презентабельные домишки с удобствами во дворе. Этот контингент новоселов оказывался в непростом положении. Власть хотя и небезвозмездно, но все же лишала их собственного, пусть непрезентабельного жилья с небольшим кусочком земли, примитивной баньки и уже, конечно, индивидуального туалета. Последний чаще всего снабжался выгребной ямой, зато его площадь вполне могла превышать размеры из советских СНиПов конца 1950-х – начала 1960-х годов. А главное – в случае затрудненного доступа к удобствам, расположенным на пленэре, жители пользовались самим пленэром. В данном случае не надо было заставлять домочадцев нырять «на две минуты», чтобы самому справить нужду. В общем, сельское жилье без удобств явно имело свои преимущества. А если серьезно, то бывшим жителям окраин приходилось осваивать новые бытовые практики гигиены, присущие именно городской жизни. И это оказалось для многих непростым испытанием. В 1961 году журнал «Крокодил» опубликовал материал под названием «Осквернение действием». В тексте рассказывалось о «бесчинствах» в новых квартирах новоселов – бывших жителей подмосковных сел. В фельетоне есть, конечно, элементы гиперболизации. Так на первый взгляд выглядит сюжет купания козы Машки в ванне. Теща хозяина квартиры-малогабаритки не хотела расстаться со своей питомицей и кормилицей. Животное, предварительно вымытое дегтярным мылом, решают поселить в стенном шкафу. Однако в статье приводятся и совершенно конкретные примеры «конфликтов» жильцов с сантехническими удобствами. В только что возведенном доме в Москве на 1-й Хорошевской улице, на месте села Хорошева, иные обладатели квартир «явно не любят своих жилищ… тоска их гложет… кажется, согласились бы в сарае или даже в хлеву жить, только б отдельно, на отлете. Имели они где-то в подмосковном селе свою хатенку, а там сейчас большое строительство. За их хатенки заплатили, дали хозяевам хорошие квартиры, а они недовольны… В ванну, например, могут картошки насыпать. В мусоропровод дряни какой-нибудь натолкать, да и засорить его. [Одна] семейка прибыла сюда из персональной избенки, получив за нее приличные деньги и квартиру вдобавок. Но через некоторое время новое жилье им почему-то разонравилось». Раздражали такой контингент и «гаванны» – и как мем, связанный с хрущевским строительством, и как вполне конкретные реалии новых канонов гигиены, вполне прижившихся в европейском быту. Трудно представить себе, что французы, немцы, англичане и «прочие всякие шведы» позволяли себе держать домашних питомцев в ванных своих малогабариток. А вот юному москвичу герою книги Виктора Драгунского «Денискины рассказы» такая идея кажется вполне нормальной: «Люблю читать сказки про Канчиля. Это такая маленькая, умная и озорная лань… Когда мы будем жить просторнее, мы купим себе Канчиля, он будет жить в ванной». Семья действительно через некоторое время получила отдельную квартиру в московской новостройке. Это подтверждают и литературный текст Драгунского, и реалии жизни его семьи. Неизвестно, купили ли счастливые новоселы лань, но практика такого использования санитарно-гигиенических локусов выглядит абсурдной. Кстати, тот же Драгунский не мог пройти мимо варварского отношения к коммунальным удобствам. Конечно же, не случайно в рассказе «Волшебная сила искусства» (см. в части I, главе 1) в уста якобы хулигана, а на самом деле актера писатель вложил следующие слова: «Ну, что ж, ванна хорошая, емкая. Мы в ей огурцов насолим на зиму». По-видимому, такое можно было наблюдать и в реальной жизни.

Козу Машку купают в ванне. Крокодил. 1961. № 9

В целом же правилам жизни в новых условиях тоже пришлось учиться. Интересное подтверждение этой в общем-то банальной сентенции удалось обнаружить в материалах сравнительно недавних опросов жителей пятиэтажек Сталинграда-Волгограда. Одна из респонденток рассказывала: «Так, чтобы каждый день купаться, – такого не было, это пришло со временем. Может, раза два в неделю мы основательно купались. Не приучены мы были, мама у меня из деревни, не приучены были купаться часто, хотя в квартире все было». Действительно, новоселам, обладателям индивидуальных «гаванн», приходилось выстраивать целую политику освоения нового пространства. Оно задумывалось как сугубо гигиеническая среда, рассчитанная в первую очередь на поддержание определенного уровня чистоты тела и его ухоженности. Уже упоминавшийся Арабов писал: «В пятиэтажных хрущобах ванны были… чаще всего сидячие, а рядом с ними уже появился зловещий унитаз. До маленьких белых квадратов, на которых можно только стоять, обливаясь душем, фантазия не доходила, они появились лет через пятнадцать и окончательно свели на нет место, где рождались мечты. Теперь оно превратилось в банальную помывочную».

Аскетическая прагматика санузлов в «хрущевках» соответствовала особой западной стилистике быта. Лежание в ванной как гедонистская практика все же требовало не только соответствующего пространства, но и некоего объема свободного времени. Расслабляющие водные процедуры из домашнего пространства в СССР стали перемещаться в бани. Эти учреждения при наличии персональных ванн утрачивали свое значение как места просто гигиенического характера. Показательна карикатура, помещенная в одном из номеров журнала «Огонек» за 1961 год. На ней изображен эстрадный оркестр, играющий в бане. Подпись под карикатурой гласила: «У всех квартиры с ваннами. Приходится как-то завлекать посетителей». Конечно, это преувеличение. Многие жители советских городов по-прежнему пользовались банями и в 1960-х годах, и позже. Но для обладателей ванн поход в баню становился приятной экзотической формой досуга, а не простой гигиенической практикой. Любопытную характеристику этого процесса дал в своих воспоминаниях Олег Куратов, представитель советской технической интеллигенции, прошедший в 1960–1980-х годах путь от простого инженера в Новосибирске до руководителя Главка атомного ведомства СССР. «В шестидесятые-восьмидесятые годы, – пишет Куратов, – в Москве и во многих других городах бани становились все более популярными. Все, кто раньше посещал их исключительно в гигиенических целях, довольствовались домашними душами и ванными. Бани превращались в народные клубы с парной, мытьем, выпивкой, закуской и неспешным свободным разговором».

Изменение культурно-бытового феномена бани зафиксировал и советский кинематограф. 1 января 1976 года по советскому телевидению с невиданным успехом прошла картина Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром». В разряд афоризмов вошли реплики актеров о традиции похода в баню перед Новым годом. Менее популярной, но более знаковой представляется фраза, вложенная в уста Ипполита (актер Юрий Яковлев), человека слишком рационального, лишенного фантазии: «Зачем вы в баню пошли? У вас что, ванной в доме нет?» Действительно, ванная, совмещенная с туалетом или раздельная, уже появилась у тех, кто в конце 1950-х – начале 1960-х годов поселился в «хрущевках». Но со временем и это обесценилось. Ведь то, что есть у всех, – уже не предмет вожделения.

Часть III. Жилая площадь

И маленькие кухни, и «гаванны» – локусы так называемой подсобной площади малогабаритных отдельных квартир, – безусловно, изменили быт советских горожан. В их жизни появились новые практики питания и гигиены. Одновременно «личные места общего пользования» косвенно влияли и на другие сферы обыденности. Небольшие размеры кухонь и санузлов в типовых квартирах позволили увеличить так называемую жилую площадь. Ее территория включала места для сна и прокреации, проще говоря, секса и зачатия потомства, а также разного рода домашних занятий.

Пространства, предназначенные для отдыха и приятного во всех отношениях времяпрепровождения, еще до хрущевской жилищной реформы согласно СНиПу 1954 года считались обязательными структурными элементами квартиры. С началом эры «хрущевок», на первый взгляд, ничего не изменилось. Это зафиксировал СНиП 1958 года. В документе подчеркивалось обязательное наличие в комфортном городском жилье помещений «неподсобного характера». Они и в строительно-проектировочных нормах и 1954 и 1958 годов делились на «спальни» и «общие комнаты». Однако в первом случае речь шла о квартирах так называемого покомнатного заселения, а проще говоря, об элитных сталинских коммуналках, а во втором – о «хрущевках», предназначенных для одной семьи. Именно в первые годы хрущевского массового жилищного строительства обрело особый смысл понятие «зонирование». Так архитекторы называют «принцип компоновки квартиры, основанный на четком распределении помещений на дневную и ночную зоны». Одну, нередко именуемую «гостевой», предполагалось размещать у входа в жилье в непосредственной близости к прихожей и кухне. Другая, своеобразная «тихая территория», находилась в глубине квартиры и включала в себя спальню. С этого специфически обособленного в общем пространстве «хрущевок» локуса, пожалуй, стоит начать повествование о жилой площади в объектах типового строительства времен оттепели.

Глава 1. Спальня: интимность в малометражке для одной семьи

Люди 60-х любили и пошутить, и покритиковать. Возможно, это была реакция на неожиданную, хотя и дозированную свободу, а скорее на фантастическую действительность времени десталинизации. Доставалось многим: чинушам, стилягам, бракоделам, бюрократам, взяточникам, «модницам», социальным иждивенцам и т. д. и т. п. Эти сюжеты встречались и на страницах журнала «Крокодил». Одновременно детали советской жизни, достойные не только мягкой иронии, но и жесткого сарказма, зафиксировал лишь неофициальный фольклор 1950–1960-х годов, и прежде всего анекдоты. Их «героями» становились и сам лидер оттепели, и его любимый злак – кукуруза, и наивно-грандиозные планы построения коммунизма к 1980 году, и даже специфика интимной жизни советских граждан. Социально значимой можно считать короткую байку, датируемую 1960 годом: «Жанры современной любви. Комедия – когда есть ЧЕМ и ГДЕ, но нету КОГО. Драма – когда есть КОГО и ГДЕ, но нету ЧЕМ. Трагедия – когда есть КОГО и ЧЕМ, но нету ГДЕ». В общем-то смешно! Однако обращает на себя внимание тщательный подбор определений эротических перипетий, разворачивающихся в СССР. Физиологический контекст проблемы связывают с понятием «драма». Последнее, если верить материалам толкового словаря русского языка, подготовленного сотрудниками Академии наук СССР и изданного в 1984 году, означало в переносном смысле «тяжелое событие, несчастье, переживание, являющееся причиной нравственного страдания». Отсутствие же пространства для любви маркировано словом «трагедия». Им, по данным того же глоссария, в русском языке именовались и литературные произведения, и жизненные ситуации. В основе и тех и других заложен «непримиримый жизненный конфликт, острое столкновение характеров и страстей», как правило заканчивающиеся «гибелью героя». И это уже не смешно.

На протяжении всей истории человечества формировались выраженная функциональность и культурно-бытовая значимость пространства сна. Оно одновременно являлось и местом прокреации. Практически во всех относительно постоянных жилищах спальные локусы иерархически распределены. Главным традиционно считалось супружеское ложе хозяина и хозяйки, специально выделенное, нередко пышно украшенное и, как правило, стационарное. По-иному организовывались территории отдыха других членов семьи. Для них, как и для гостей, «постель» могли сделать в любом месте и на разных «плоскостях». Так было в античную эпоху. В европейском средневековом обществе супружеское ложе хозяина и хозяйки тоже выделялось и местоположением, и убранством. В это время, кстати сказать, появились кровати с балдахинами, они занимали центральное место в парадных спальнях – важнейшей составляющей репрезентативной части богатого жилища. И в интерьере состоятельного русского дома, в первую очередь царского дворца, с конца XV века специальное помещение для сна обретало уже самостоятельный статус. Однако, как писал знаменитый историк, один из первых бытописателей российского прошлого Николай Костомаров, даже в конце XVII века «постели (в первую очередь кровати и особые лавки. – Н. Л.) были принадлежностью только богатых людей, да и у тех стояли больше для вида в своем убранстве, а сами хозяева охотнее спали на простой звериной шкуре или на матрасе. У людей средственного состояния обычной постелью служили войлоки, а бедные поселяне спали на печах… или же на голых лавках». Примерно такую же картину фиксировали ученые-фольклористы в российской деревне и во второй половине XIX века. Для стариков и детей предназначались печь и полати, взрослые располагались на скамьях и на полу.

На рубеже XIX–XX веков повсеместно бурно росли города. И в Европе, и в России появились слои населения, для которых особую важность приобрела так называемая индивидуализация пространства для сна, а не парадно-демонстративное великолепие постели. В жилье не только знати, но и купечества, городского мещанства, разночинцев иногда с помощью стен, а чаще ширм и занавесок выделялись специальные спальные места. Это, без сомнения, можно считать свидетельством системных культурно-бытовых изменений. Сон, а также сексуальность и прокреация становились компонентами сферы приватности и элементами частной жизни. Ну а появление отдельных комнат для детей и родителей можно рассматривать как признак нарастающей автономизации личности не только в обществе в целом, но и внутри семьи. Считается, что в начале XX века европейская культура вступила в так называемую «фазу собственной кровати».

Так схематично выглядит «генеральное направление» развития пространства сна. Но в реальности модернизация повседневности шла медленно. Индивидуально-гигиенические практики обеспеченных и малоимущих горожан резко различались и на рубеже столетия. Экономист и социолог Михаил Туган-Барановский (1865–1919) так описывал санитарно-гигиенические условия жизни основной массы российских фабрично-заводских рабочих: «Только на некоторых фабриках были особые спальни – но что за спальни! Мужчины, женщины, дети спали внавалку на нарах, без различия пола и возраста, в сырых, душных и тесных казармах, иногда в подвалах, иногда в каморках, лишенных света. Но на большинстве фабрик и таких спален не было».

В европейских странах люди из простонародья тоже обитали в тесноте, не подразумевавшей обособления спального места. Их жилье часто состояло из одной комнаты, она совмещала и прихожую, и кухню, и спальню. Французские гигиенисты начала XX века всегда подчеркивали, что в одном помещении располагалось сразу несколько кроватей. На каждой из них люди спали как минимум по двое. Французский педагог и литератор Жан Геенно (1890–1978) вспоминал о «квартирном комфорте» своего детства: «У нас была всего одна комната. Там работали, ели, иногда по вечерам даже принимали гостей. Вдоль стен стояли две кровати, стол, два шкафа, буфет, газовая плита, по стенам были развешаны кастрюли, рядом – семейные фотографии, портрет царя и президента Республики. <..> Через всю комнату были натянуты веревки, на которых всегда сушилось белье. <..> Под высоко расположенным окном была обустроена „мастерская“ – стояла мамина швейная машина, отцовский сундук и большой бак с водой, в котором всегда плавали обувные заготовки и подошвы». В общем, об интимизации пространства для сна и речи не было…

Такая же ситуация наблюдалась и в Англии. Здесь в конце XIX века маленькие двухэтажные коттеджи для рабочих стали строить в непосредственной близости к предприятиям, прежде всего к угольным и гематитовым шахтам. На первом этаже располагалась кухня, на втором – спальня, в которой размещались все члены семьи: бабушка и дедушка, мать и отец, а также разнополые дети.

В России в начале XX века предпринимались попытки изменить пространственную среду обитания неимущего населения, прежде всего промышленных рабочих. В 1904–1906 годах в Петербурге возникло Товарищество устройства и улучшения жилищ для трудящегося нуждающегося населения. Его организаторы – юрист Дмитрий Дриль и психиатр Михаил Нижегородцев – поставили целью создать рационально обустроенное жилье «для бедного населения». Так появился Гаванский рабочий городок – пятиэтажный архитектурный ансамбль на окраине столицы. В нескольких флигелях располагалось двести семейных двух-трехкомнатных квартир с отдельной передней, кухней, кладовой для продуктов, туалетом и отдельным ходом с общей лестницы. Были в домах Дриля и комнаты для одиноких и бездетных пар. Во всех зданиях рабочего городка действовали водопровод и водяное отопление. Но главное – это явное наличие индивидуального пространства, где идея «интимизации сна» вполне могла быть реализованной. Почти одновременно с Гаванским рабочим городком крупный заводчик Франц Сан-Галли построил в районе знаменитой петербургской Лиговки целый квартал домов-коттеджей на три-четыре рабочих семьи каждый. Рядом располагались трактир, общая прачечная, клуб, библиотека, парк с детской площадкой. Городок, судя по описаниям, выглядел вполне благопристойно, в отличие от английских жилищ для шахтеров. И все же и российский, и европейский опыт модернизации условий жизни малоимущих слоев населений явно демонстрировал необходимость серьезных социально-политических перемен для изменения канонов повседневности.

После Первой мировой войны – эпохального события, прежде всего для жителей Европы – активно развернулся процесс формирования «человека индустриального». Стилистика его быта предусматривала индивидуализацию жилого пространства не только для высших слоев общества, но и для рядового человека. Так в мире появился феномен массового жилищного строительства. Пионером архитектуры такого рода начинаний стала Германия. Основной своей задачей немецкие зодчие считали «формирование самой жизни» с помощью жилого пространства. Уже в 1923 году в Веймаре на выставке работ знаменитого Баухауса – Государственной высшей школы строительства и формообразования – архитекторы-новаторы представили стандартный дом с плоской крышей и стенами без декора. Внутренняя организация впечатляла рациональностью и функциональностью. Скромными выглядели коридоры, иногда их ширина не превышала 60 сантиметров. В некоторых местах, в помещении для прислуги например, архитекторы спланировали низкий потолок. Но одновременно в первых вариантах массового жилья всегда отводились особые места для сна. Более того, директор школы Баухаус в 1919–1925 годах, а позднее руководитель творческих мастерских Государственной высшей школы строительства и формообразования Вальтер Гропиус считал, что «каждый взрослый человек должен иметь отдельную комнату, какой бы маленькой она ни была». И не без основания можно предположить, что речь шла именно о спальне. Одновременно немецкие архитекторы, так же как и голландские, и французские сторонники рационализма в жилищном строительстве, стремились найти способ выделить индивидуальное место для сна с помощью перегородок, раздвижных стен и особой мебели. Зонирование проводилось в рамках бытового пространства для одной семьи, что, конечно, способствовало ее укреплению.

В России в 1920-х годах тоже шли поиски особого типа жилья для преобразования патриархально-крестьянской стилистики повседневности в индустриально-урбанистическую. Но в представлении пришедших в 1917 году к власти большевиков параллельно должен был появиться и «массовый человек» – опора советского режима. Самым подходящим «материалом» для воспитания личности принципиально нового типа лидеры большевизма считали пролетариат. Ему приписывались особый классовый инстинкт и социальное чутье – специфические качества бессознательного, которое лишь нужно пробудить и направить в должное русло. Большевики намеренно раздували чувство рабочей гордости, некое «классово-нарциссическое самоутверждение». Не последняя роль отводилась и коллективизации быта, важной для преодоления инстинкта индивидуализма. Уже французские социалисты-утописты, высокочтимые большевиками, считали необходимым создание фаланстеров – зданий нового вида. В них люди могли приучаться к коллективизму. Фаланстеры задумывались как дома в три-пять этажей, с общими помещениями для отдыха, образования, детских игр, питания, но с частными апартаментами для каждого члена фаланги. То есть утопический социализм отнюдь не отрицал важности индивидуального места для сна и интимно-прокреационных практик. Однако как должным образом организовать такие локусы, было не совсем ясно.

Создатель первой послереволюционной антиутопии «Мы» (1920) Евгений Замятин описывал дома будущего как «божественные параллелепипеды прозрачных жилищ». Люди в таких зданиях существовали «всегда на виду, вечно омываемые светом», так как им «нечего скрывать друг от друга». И все же в городе-государстве под властью «Благодетеля» существовало «право штор» – выделение с помощью кусков материи небольшой части общего пространства. Здесь в специально обозначенное время по предъявлению розовых билетиков можно было «творить любовь». Кажется, что идею подобной интимизации места для секса и отчасти актов репродукции потомства Замятин «списал» с практик жизни в российских дореволюционных казармах для рабочих. Там семейные пары тоже отгораживали свои «спальные места» занавесками.

После окончания Гражданской войны российские архитекторы-конструктивисты предлагали разнообразные способы индивидуализации пространства для сна и секса. В большинстве случаев «как бы» спальни планировалось выделять в строящихся домах-коммунах. В середине 1920-х сотрудники Бюро научно-технических кружков Ленинградского института коммунального строительства разработали проект под звонким названием «Октябрь в быту». Его создатели предложили возвести здание, в котором будет проживать «одинаковое количество мужчин и женщин». Их размещали в двухкоечных спальнях для супружеских пар и в четырехкоечных «холостых кабинах».

Еще в более жесткой форме идею коллективизации быта презентовал архитектор Николай Кузьмин. Он планировал сделать в доме-коммуне общие спальни на шесть человек. Муж и жена на законном основании могли в соответствии с особым расписанием уединяться в «двуспальню», или «кабину для ночлега». Кузьмин позиционировал себя принципиальным сторонником разрушения традиционной семьи и полагал, что она в доме-коммуне будет реализована «как чисто товарищеский, физиологически необходимый, исторически неизбежный союз рабочего мужчины и работницы-женщины». При таком подходе казалось вполне достаточным выделения для секса и сна условных помещений. Неудивительно, что они носили название «кабин для ночлега» (курсив мой. – Н. Л.). Ведь в русском языке словом «ночлег» обозначают отдых «вне дома». Советские конструктивисты, таким образом, явно не стремились к утверждению статуса постоянной спальни в массовом жилье и к повышению престижа брачного союза. Эта позиция во многом соответствовала инициативам большевистской власти.

В России с конца 1917 года начались активная либерализация половой морали и демонтаж того, что Владимир Ленин называл «мещански-интеллигентски-крестьянским… пошлым и грязным браком без любви». Этому способствовал целый ряд советских законодательных документов. К их числу относятся декрет СНК от 16 декабря 1917 года «О расторжении брака», изымавший развод из ведения церкви и до предела упрощавший его процедуру; совместное постановление Наркоматов юстиции и здравоохранения РСФСР от 18 ноября 1920 года о легализации абортов; Кодекс законов о браке и семье 1926 года. Косвенным образом позиция власти в вопросе матримониальности не могла не отразиться на статусе пространства спальни или хотя бы индивидуальной постели как признаков прочности семьи.

Однако значительно более разрушительные последствия имела социальная политика Советского государства в 1920–1930-х годах. Все началось с большевистского «квартирного или жилищного передела». Помещения квартир утрачивали свои изначальные функции, что с документальной точностью описано в булгаковском «Собачьем сердце». Профессору Преображенскому удалось отстоять свое право «спать в спальне». Большинству «уплотняемых» повезло меньше. Недавние жители фабричных окраин вместе с клопами и нехитрым скарбом внесли в бывшие квартиры «буржуев» привычки и нравы городских трущоб. Они бесцеремонно пользовались принадлежавшими прошлым хозяевам вещами, а главное – требовали закрепить их за собой навечно. Из любопытных документов – так называемых «мебельных дел», – которые власти оформляли в ходе «квартирного передела», становится очевидным, что «пролетарии» тем не менее стремились получить и специфическую «спальную мебель». Она воспринималась как некий знак социального благополучия. Ведь, как правило, речь шла не о простой кровати. Один из «новых хозяев жизни», управляющий делами Северо-Западного бюро ЦК РКП(б) в 1922 году, требовал отдать ему в безвозмездное пользование набор мебели для спальни, состоящий из 12 предметов.

Однако вторжение в чужие спальни и возлежание на чужих кроватях на самом деле не гарантировали поголовного овладения привычкой обособления места сна. Уже осенью 1924 года центральные регламентирующие органы партии большевиков охарактеризовали появление большого количества мебели в жилищах коммунистов как проявление «социальной болезни». Она получила название «хозобрастание» и могла стать причиной дисциплинарного взыскания, вплоть до исключения из партийных рядов. Викентий Вересаев, блестящий бытописатель эпохи 1920-х годов, не случайно вставил в роман «Сестры» (1928–1931) сюжет, связанный с осуждением тяги коммунистов и комсомольцев к бытовой роскоши: «Большая комната. Все в ней блестело чистотою и уютом. Никелированная полутораспальная кровать с медными шишечками, голубое атласное одеяло; зеркальный шкаф с великолепным зеркалом в человеческий рост…» Все это не импонировало активистке – гостье комсомольского вожака: «Что это у тебя за мебельный магазин? <..> Кокотки комната, а не комсомольца. <..> Говорить нам с тобой не о чем. Надо с тобой бороться как с классовым врагом!»

В середине 1930-х годов виток политических репрессий практически уничтожил тех, кто в годы «жилищного передела» приобщился к «альковным практикам жизни буржуазии». К этому же времени политика «уплотнения», менявшаяся в контексте колебания общего политического курса, привела к тому, что подавляющее большинство городского населения в СССР проживало в коммунальных квартирах и, как правило, в стесненных условиях. Небольшие помещения не способствовали созданию индивидуальных мест для сна. Типичную картину можно найти в воспоминаниях современников эпохи расцвета коммуналок: «И вот мы четверо, с ребеночком, няней – в одиннадцатиметровой комнате… Няня стелется на ночь в коридорчике на полу». Еще более ущемленными чувствовали себя люди, в недавнем прошлом имевшие вполне приличное, соответствовавшее их социальному статусу жилье. Пантелеймон Романов с документальной точностью описал эту ситуацию в книге «Товарищ Кисляков» (1928–1930). Бывший инженер Ипполит Кисляков на рубеже 1920–1930-х годов оказывается в огромной московской коммуналке, в одной комнате с женой и теткой. Новая жилплощадь «…совмещала в себе решительно все, что потребно человеку, – столовую, гостиную, кабинет, библиотеку, спальню, кухню, переднюю и даже иногда дровяной сарай. Посредине стоял стол… Против него около одной стены – диван турецкий с недружно стоящими подушками-спинками… Около другой стены – кровать Елены Викторовны (жены главного героя. – Н. Л.) и в углу по той же стене – кровать тетки, всегда закрытая ширмой». Неудивительно, что в такой обстановке нарастал конфликт между супругами: представить их интимные отношения довольно сложно. Через некоторое время супруга Кислякова «поселила у себя приехавшую из провинции свою племянницу». Комната приобрела «вид лазарета для выздоравливающих: около всех четырех стен стояли кровати». Хозяину предназначалась «старая узенькая походная постель».

Характерная черта повседневности коммуналок – обнаженность личного и сокровенного. И конечно, в рамках этой субкультуры не было места для обособления спальни как некоего знака устойчивости частной жизни и семьи. Но в конце 1930-х годов власть уже не собиралась разрушать традиционный брак. Более того, если в конце 1920-х годов советские философы утверждали, что «социализм несет с собой отмирание семьи», то через 10 лет они же объявляли традиционную семью базовой ячейкой нового общества, которая будет существовать и при коммунизме. Такой устойчивой ячейке требовалось и соответствующее пространство для существования. Неудивительно, что в немногочисленных довоенных сталинках, в случае заселения их семьями социально ценных для власти людей, уже существовали специальные комнаты для сна. Однако подавляющему числу горожан такие удобства оказались просто недоступны. На семейный комфорт для всех не хватало материальных средств, но зато появились способы принуждения, которые якобы могли укрепить брачно-семейную жизнь. Главным из них было правительственное постановление 1936 года о запрете абортов. Так в СССР фактически ввели жесткий контроль над частной жизнью людей: в первую очередь тех, кто был лишен нормального жилья.

Справедливости ради следует сказать, что и в Европе между двумя мировыми войнами тоже не произошло тотальной интимизации пространства сна. Свидетельства отсутствия пристойных условия жизни в 1920-х годах можно обнаружить в художественной литературе. Арчибальд Кронин в романе «Цитадель» (1937) фиксирует реакцию молодого врача Эндрю Мэнсона на бытовые условия шахтерского городка в Южном Уэльсе. События книги начинаются в 1924 году: «Они ехали городом… который казался… беспорядочной кучей низеньких серых домишек…» Встреча Мэнсона с первой пациенткой происходит в таком домике под синей крышей. Врач осматривает молодую женщину «в присутствии мужа… в тесной, скудно освещенной кухоньке с каменным полом». Спальное место больной расположено в алькове кухни. Все остальные члены семьи ютятся в так называемой спальне на втором этаже! Не лучше жили в это же время и малообеспеченные французы. Мишель Куост (1921–1997), известный французский священник, социолог и писатель, автор классического метода «городского опроса», в одном из своих исследований отмечал: «Довольно часто в домах бывает всего одна кровать. На ней спят вдвоем, вчетвером, впятером, а иногда и больше».

Условия жизни в довоенной Европе наводят на мысль о том, что существование устойчивого частного пространства могло стать реальностью лишь в контексте массового жилищного строительства. Вторая мировая война усугубила ситуацию – разрушенные дома европейцев не представляли собой локусы, где в должной форме складывались бы новые стереотипы частного. Это остро ощущали в Германии, хотя именно здесь в 1920-х – начале 1930-х годов осуществлялись попытки возведения дешевых доступных квартир. На рубеже 1940–1950-х годов «квартирный вопрос» и связанная с ним проблема выделения места для сна и прокреации для многих жителей немецких городов носили катастрофический характер. Читатель сможет узнать об этом, например, из уже упоминавшегося романа Генриха Бёлля «И не сказал ни единого слова». Мир не принес героям ни комфорта, ни покоя. Герои Фред и Кэте, еще довольно молодые мужчина и женщина, с детьми вынуждены сосуществовать впятером в страшной тесноте. Их квартира представляет собой «одну-единственную комнату, от которой… отделили фанерной перегородкой небольшую каморку, где спит малыш и куда… сваливаем всякий хлам». Убого выглядят постели старших детей: девочка «спит на американской складной кровати», которую днем подвешивают к потолку! Мальчик ютится «на старом плюшевом диванчике, который уже давно слишком короток для него». У взрослых место для сна вообще носит символический характер. Отец семейства не в состоянии справиться с убожеством быта и уходит из дома. Однако раз в неделю он снимает на ночь номер в гостинице, «чтобы спать со своей женой». «Когда было по-настоящему тепло, – говорит главный герой, – мы иногда встречались в парках или в парадных разрушенных домов, в самом центре города, чтобы быть уверенными, что нас никто не застигнет врасплох. У нас слишком маленькая комната – вот и все. Кроме того, стена, отделяющая нас от соседей, слишком тонкая». Полные настоящего драматизма слова вкладывает Бёлль в уста Кэте: «Я бросаю тесто на стол, раскатываю его… колочу по тесту и думаю о миллионах поколений бедняков, которые жили на земле, не имея места для любви…» (курсив мой. – Н. Л.).

Но не только свобода секса регламентировалась отсутствием индивидуального места для сна, ограничивались и другие проявления приватного. Даже в конце 1950-х годов для большинства немцев отдельная спальня представляла собой скорее мечту, нежели реальность. Уроженка Берлина Сибилла Анн, автор книги «Почему женщины сегодня другие» (2002), вспоминая о своей молодости, утверждает, что почти все горожане «жили в стесненных условиях», «до получения аттестата зрелости… не имели собственной комнаты». Неудивительно, что для западноевропейского горожанина небольшого достатка наличие спальни для пары или отдельного человека являлось свидетельством роста социального статуса личности.

В середине 1950-х годов во многих европейских странах развернулось массовое строительство доступного жилья. Французские исследователи не случайно называют 1954 год своеобразной вехой, «начиная с которой получил распространение прогресс». В квартирах новых домов, кроме других помещений, обязательно наличествовали отдельные спальни для взрослых и детей. Неудивительно, что такое жилье становилось «обывательской» – в хорошем смысле этого слова – мечтой. Француженки, например, считали наличие индивидуальной комнаты для сна обязательным условием для заключения брака. Подруга главной героини романа Эльзы Триоле «Розы в кредит» четко формулировала свои взгляды на супружеский быт: «Чего бы она достигла, если бы вышла замуж за Жака? Жак живет со своими родителями-рабочими, у него даже нет своей комнаты. Пришлось бы спать в столовой… Хотя Жак и зарабатывает на жизнь, им все равно не хватило бы на отдельную квартиру, и, когда Сесиль в тысячу первый раз сказала ему, что надо подождать, что она не будет жить с ним, пока нет уверенности, что у них будет квартира, он вдруг обиделся и заявил, что больше не хочет ее видеть». Возможно, Жаку, молодому человеку из рабочей семьи, требования невесты показались, как сказали бы в СССР, мещанскими, но в них закодированы многовековые представления о значимости отдельного места для сна и прокреации.

Возведение в большинстве стран Европы дешевого жилья совпало с «великой сексуальной революцией» рубежа 1950–1960-х годов. Самый известный российский, а тогда еще советский сексолог Игорь Кон в 1967 году выделил основные черты этого явления: «дезорганизация семьи, ослабление регулятивной функции брака, либерализация половой морали, растущая свобода половых отношений». Через 30 лет ученый добавил к этому перечню терпимое отношение к добрачной сексуальности и внебрачному сожительству; повышение общественного интереса к эротике; либерализацию взглядов на нетрадиционные формы интимных контактов и т. д. Конечно, в условиях отдельной спальни осуществлять все перечисленное в обыденной практике несколько проще, чем в тесноте и неустроенности. Если принять во внимание бурное строительство доступных квартир, то можно сказать, что западный обыватель подготовился к изменению кодов прокреационного поведения, связанного с проблемой пространства сна. Однако Кон упустил важную характеристику сексуальной революции – разрешение прерывания беременности по желанию самой женщины.

Скорее всего, невнимание видного ученого к важнейшей составляющей комфорта интимности связано с нежеланием признавать явное отставание Запада в этой сфере. Ведь в СССР аборты легализовали уже в 1920 году. Желающим предоставлялась возможность сделать бесплатную операцию по прерыванию беременности в специальном медицинском учреждении, независимо от того, составляет дальнейшее вынашивание плода угрозу здоровью женщины или нет. Это положение закреплено в брачно-семейном кодексе 1926 года. Получалось, что за 40 лет до начала «великой сексуальной революции» именно у советских женщин появилась возможность реализовать свои интимные потребности вне связи с обязательным воспроизводством потомства. Одновременно материнство могло становиться результатом свободного выбора. В общем, используя выражение Юрия Визбора, популярнейшего барда 1960-х, можно констатировать, что СССР «впереди планеты всей» оказался не только «в области балета», но и «в области абортов».

Однако предлагаемые «льготы» в сфере прокреации не имели должной пространственной составляющей. А в середине 1930-х годов официальная советская «сексуальная революция» и вовсе завершилась: в 1936 году в СССР запретили аборты без явных медицинских показаний. В стране резко выросло количество криминальных абортов, увеличилось и число детоубийств, в конце 1930-х годов они составляли более четверти всех убийств в стране.

Запрет на искусственное прерывание беременности продолжал действовать в СССР и после Великой Отечественной войны. И в этом смысле советских женщин «уравняли в правах» с западноевропейскими. В Европе до конца 1970-х годов репродуктивность по-прежнему регулировалась государством – аборты были табуированы. В Восточной Германии операцию по искусственному выкидышу легализовали в 1972 году. Западные немки под лозунгом «Мой живот принадлежит мне» добились разрешения абортов в 1976 году. За год до этого во Франции власти наконец отреагировали на призыв феминисток «Мое тело – мое дело». До 1975 года даже счастливые обладательницы отдельного жилья, но принадлежавшие к малообеспеченным слоям населения, в случае нежелательной беременности прибегали к услугам подпольных абортмахеров. Об этом, в частности, писала в середине 1960-х годов Франсуаза Саган. Люсиль, героиня романа «Сигнал к капитуляции» (1965), живет с любимым, но весьма небогатым мужчиной в его маленькой квартирке, где спальня немногим больше кухни. Идиллия рушится, когда обнаруживается, что Люсиль беременна и явно не готова стать матерью. Аборты во Франции запрещены. Героиня оказывается перед нелегким выбором: «Презрительное выражение, похоже, никогда не сходило с плоской, некрасивой физиономии лекаря-недоучки. Не совсем ясно было, относится ли оно к нему самому или к женщинам, которым он помогает „избавиться от неприятности“. Он занимался этим уже два года и ценил свои услуги недорого – восемьдесят тысяч франков. Но оперировал на дому у клиенток и без анестезии. Случись осложнение, обращаться не к нему. Прийти он должен был завтра вечером… У Люсили был еще адрес врача в Швейцарии, под Лозанной. Но у того операция стоила двести тысяч плюс дорога. Это совершенно нереально… Это – для избранных. Клиника, медсестры, обезболивание – все это не для нее. Она пойдет под нож к мяснику, авось как-нибудь выкарабкается». В общем, француженки в сложной ситуации с полным правом могли говорить: «Заграница нам поможет, но за приличные деньги». Впечатляюще выглядят подробности описания подпольного аборта и в мемуарной повести «Событие» французской писательницы Анни Эрно, лауреата Нобелевской премии по литературе 2022 года. Так что, несмотря на появление у значительной части европейцев отдельных спален в «доступном жилье», развитие «сексуальной революции» тормозилось из-за отсутствия должной правовой базы, а конкретнее, гуманного абортного законодательства. В СССР ситуация развивалась по иному сценарию.

Хроническая нехватка жилья в советских городах усилилась разрушениями Великой Отечественной войны. Интимизированные пространства для сна и любви по-прежнему были редкостью даже в домах новой постройки – и одновременно признаком принадлежности людей к советским элитам. Даниил Гранин в романе «Искатели» (1954) с легкой иронией пишет о спальне в квартире чиновника от науки Виктора Потапенко: «Солнце забиралось в спальню с утра. Сперва оно захватывало тот край подоконника, где стоял столетник. Потом лучи вспыхивали радугой среди туалетных флаконов, ползли по стене, двигались к картине… Из детской доносился приглушенный шум – это Клава [няня] торопила Наденьку одеваться и уводила в детскую группу. Лиза оставалась одна… Солнце подступало все ближе к кровати. Косая тень изголовья тянулась через ковер… Лиза ждала, когда солнечный квадрат окна вползет к ней на подушку. Она могла лежать хоть до вечера». Так выглядела вполне буржуазная роскошь в духе канонов сталинского гламура. Одновременно в книге есть и описание обыденной жизни в коммуналке семьи Марины, возлюбленной главного героя Андрея Лобанова. Семья из четырех человек обитает в одном помещении: «Это была большая, в два окна комната; несколько кроватей отгорожены ширмами…» Здесь происходило все и сразу. Отец семейства брился, разложив на подоконнике приборы для традиционной мужской процедуры: зеркало, стаканчик для приготовления мыльной пены, помазок и бритвенный станок. Младший сын за общим (обеденным) столом делал уроки. Хозяйка дома наводила порядок в буфете, а Марина перебирала ягоды для варенья. В общем, об интимизации пространства рассуждать не приходилось.

Условия существования многих семей мало чем отличались от быта послевоенных советских общежитий. Писатель сугубо советской ориентации Вера Панова не могла поступиться правдой и включила в свой вполне советский роман «Времена года» описание «радостей» общежитского быта в городе Энске в начале 1950-х годов. Картина сталинского «бытоустройства» получилась далеко не гламурной: «Приземистый двухэтажный дом старой постройки. <..> Еле светит пыльная лампочка, освещая лестницу. Стертые каменные ступени. Расшатанные перила. Площадка. Дверь. Сюда почти не доходит свет снизу. <..> Шибает в нос дезинфекцией…» В таких условиях живут работницы химического завода. Кто-то из них пытается даже «построить семью» в углу общей комнаты, ограничив свое пространство ширмой: «За ширмой ужинали мужчина и женщина. Больше ни души сейчас не было в комнате, и стол, стоявший посредине, был свободен, но женщина кормила мужчину в своем уголке, у тумбочки. Вторая тарелка на тумбочке не умещалась, женщина держала ее на коленях. Она сидела на кровати, муж на стуле. Им было тесно и неудобно, но это все же был свой угол, своя тумбочка; здесь был коврик над кроватью, и прошивки на наволочках, и цветочки на ширме, это был очаг; в час семейного отдыха они льнули к очагу». В другом углу комнаты за простынями ютилась еще одна семейная пара… Так протекала интимная жизнь – основа семейного союза. Смелость Пановой впечатляет, ведь роман написан в 1950–1952 годах и опубликован в конце 1953 года, вскоре после смерти Сталина. Неудивительно, что сталинисты от литературы ополчились на писательницу. Ее обвиняли в «объективизме» и «обывательщине». Но дело было сделано – советский литератор прямо заявил о важности вопроса интимного пространства повседневности, а проще говоря, отдельной спальни для прочности брака. В уста коменданта общежития Панова вложила следующие слова: «Вот… говорят – для семейной жизни требуется любовь, а я тебе скажу: жилплощадь ничуть даже не меньше! Без площади любовь не держится…»

Художественная литература – безусловно, важный источник для осмысления бытовых проблем. Она доступна любому интересующемуся сравнительно недавним прошлым и вполне верифицируема с помощью традиционных исторических документов. И вот один из них: «Докладная записка консультанта приемной председателя Президиума Верховного Совета СССР… Н. М. Швернику „О результатах проверки материально-бытовых условий инвалида Отечественной войны второй группы… и его жены. 2 ноября 1949 г.“» Несмотря на корявость лексики документа, стоит привести пространные цитаты из него. Суть дела сводится к следующему:

Инвалид Отечественной войны 2 группы, получает пенсию в размере 200 рублей, учится на портного… женат с 1946 года, имеет полуторагодовалого сына, с которым проживает в мужском общежитии… В комнате общежития проживает еще 3 инвалида Великой отечественной войны… Его жена… проживает в семье мачехи. В комнате 18 кв. м. проживают: мачеха 58 лет с тремя дочерьми (двое из них замужем)… Таким образом, на площади 18 кв. м. проживает 7 человек… [Жена] зарабатывает в среднем 500 рублей, из которых 200 рублей платит мачехе за сына, за которым та ухаживает днем, пока отец и мать на работе, и через месяц платит за квартиру 80 рублей… Отношения между ней и семьей мачехи очень плохие… Когда он [муж] изредка остается ночевать, это приводит к страшным скандалам, вплоть до того, что мачеха вызывает домоуправа или милиционера. Ребенка приходится каждый вечер носить к отцу в общежитие… В настоящее время [жена] снова беременна. Муж и жена … заявили… что в этих условиях они не могут воспитать второго ребенка… в виду чего они и обратились… с просьбой сделать аборт.

Консультант приемной, проверив реальность жалобы, заключил: «Супруги… в течение трех лет не могут жить вместе и перспективы на получение семейной жилплощади… не имеют, что создает совершенно невозможные условия для нормального воспитания имеющегося ребенка. Рождение второго ребенка поставит семью в безвыходное положение». На заявление молодой семьи 11 ноября 1949 года наложили следующую резолюцию: «По указанию тов. Шверника Н. М. разрешить аборт». Трагикомизм ситуации очевиден: сугубо частный вопрос в СССР на рубеже 1940–1950-х годов решился только после вмешательства номинального главы государства. И тем не менее факт остается фактом – женщина сделала аборт легально и к тому же бесплатно, в отличие от многих и многих француженок, немок, итальянок и др. Но, конечно, просьб всех желающих избавиться от незапланированной беременности крупный государственный деятель не мог удовлетворить. Советские женщины жили под страхом нежелательной беременности и наказания за избавление от нее. Одновременно количество искусственных выкидышей неуклонно росло. Треть из них совершалась, как отмечалось на заседании Коллегии Министерства юстиции СССР в мае 1950 года, по причине тяжелых бытовых условий.

Однако на рубеже 1940–1950-х власть не смогла решить пресловутый «жилищный вопрос». Дома в СССР строились, но медленными темпами, а главное – площадь в них распределялась «покомнатно», что уничтожало саму идею спальни как изолированного пространства сна, прокреации и секса. Некую разрядку ситуации внесло правительственное решение о легализации абортов в СССР. В августе 1954 года отменили уголовную ответственность беременных женщин за совершение искусственного выкидыша. А в ноябре 1955 года Указом Президиума Верховного Совета СССР «женщине (предоставили. – Н. Л.) возможности самой решать вопрос о материнстве». Власть поняла наконец, что «нельзя превращать женщину в существо, которое должно рожать и рожать!». Эти слова приписывают министру здравоохранения РСФСР с 1950 по 1953 и СССР с 1954 по 1959 год Марии Ковригиной. Современному просвещенному читателю она известна в основном благодаря роману Людмилы Улицкой «Казус Кукоцкого», где описана как «немолодая женщина, опытная чиновница, партийная от пегой маковки до застарелых мозолей». За ней якобы «с давних лет держалось прозвище Коняги», отчасти связанное «с ее неутомимостью и редкой способностью идти, не сворачивая, в указанном направлении». Характеристику Ковригиной придется оставить на совести талантливого автора. Однако использование оценки советского министра здравоохранения даже в тексте научно-популярного толка некорректно. Ведь роман Улицкой написан в 2000 году, почти через полвека после событий, связанных с развитием антиабортного законодательства в СССР, и не может служить историческим источником. А жаль – текст более чем антропологичен.

В середине 1950-х годов даже во властном дискурсе произошло разделение медицинского и социального аспектов оценки операции по предотвращению беременности. В 1956 году на Всесоюзном совещании актива медицинских работников та самая «Коняга», тогдашний реальный министр здравоохранения СССР, главный инициатор отмены запрета на аборты, обратила особое внимание на медико-гигиеническую пропаганду противозачаточных средств как способ борьбы с абортами. Конечно, это был знак свободы. Но решить бытовой аспект проблемы контрацепции оказалось непросто. Непросвещенность населения в вопросах регулирования рождаемости требовала решительных мер. Справедливости ради следует сказать, что они принимались. В 1959 году в «Краткой энциклопедии домашнего хозяйства» отмечалось: «Если беременность противопоказана по состоянию здоровья или нежелательна по тем или иным причинам, то, чтобы не прибегать к абортам, следует предупреждать зачатие. Для выбора противозачаточного средства следует обратиться к врачу». В женских консультациях предусматривалось введение специальных картотек по учету эффективности применяемых противозачаточных средств. Женщинам, пользующимся контрацептивами, настойчиво рекомендовали находиться под наблюдением специалистов. Советские медики отдавали предпочтение традиционным видам предохранения – мужским и женским протекторам. Одновременно фармацевтическая промышленность предлагала населению и такие средства регулирования рождаемости, как грамицидиновая паста, метаксил гидрохинон, алкацептин и др. Но эти препараты были сложны в применении, особенно если места сна и прокреации не выглядели должным образом интимизированными, а санитарно-гигиенические локусы являлись в прямом смысле «местами общего пользования». Выходом могли стать таблетированные гормональные контрацептивы. Первый оральный препарат для предупреждения беременности – эновид – появился в США в 1960 году. Примерно тогда же в СССР в качестве «пилотного» варианта разработали средство оновлар, аналог западного контрацептива ановлара. Однако советские гинекологи в то время считали гормональные средства хотя и эффективными, но далеко не безвредными. Справедливости ради следует отметить, что в Западной Европе гормональная контрацепция внедрялась тоже неспешно. Западногерманские гинекологи до начала 1970-х годов прописывали противозачаточные таблетки лишь семейным парам, уже имевшим детей. Но, как и в случае с абортами, материально обеспеченные немки и немцы могли съездить за вожделенными таблетками «для любви» в соседние европейские страны. У среднестатистической советской женщины такой возможности не было.

Малокомфортное жилье осложняло частную жизнь советских горожан. Странно развивалась детская и подростковая приватность, в пространстве которой формировалась искаженная модель сексуальности. Высокообразованные мемуаристы, например искусствовед Михаил Герман, чья юность пришлась на середину 1950-х годов, писал об этом феномене в деликатной форме: «Странной жизнью жил я… с мамой и теткой, втроем в одной комнате (проходной, соседи попадали из кухни к себе через тамбур, отгороженный занавеской); я мечтал только о собственном жилье, об уединении». Более жестко высказываются об «эротической» атмосфере тесных жилищ респонденты социологических опросов начала XXI века. Женщина 1946 года рождения информировала своих интервьюеров: «Я… с раннего детства много времени проводила на улице, играя с детьми разного возраста из разных семей. Из-за плохих жилищных условий, не очень высокого материального и культурного уровня этих семей дети рано были осведомлены о половых отношениях и в меру своего понимания делились своими знаниями с более младшими детьми». Сексолог Кон, юноша из советской послевоенной коммуналки, утверждал: «Когда позже я писал, что самым страшным фактором советской сексуальности было отсутствие места, я знал это не понаслышке».

Жилищные условия вынуждали самостоятельно конструировать своеобразные локусы интимности в коммунальном быту. У Иосифа Бродского и его ближайшего окружения «не было своих комнат, чтобы заманивать туда девушку, и у девушек не было комнат. Романы… были по преимуществу романы пешеходные и романы бесед…». Как и большинство его современников, поэт, «когда и количество книг, и потребность в уединении драматически возросли», выделил в общей с родителями комнате в коммуналке свое спальное пространство с помощью книжных полок и шкафа. Локус получил название «закуток». Друзья проникали сюда, не тревожа родственников будущего нобелевского лауреата. А чтобы скрыть сексуальный подтекст некоторых визитов, хозяин часто заводил проигрыватель. По традициям «интеллектуального интима» 1960-х годов звучала музыка Иоганна Себастьяна Баха.

По свидетельству питерского «стиляги» писателя Олега Яцкевича, «пуританства не было никакого, просто условия ужасающие…». Первый эротический опыт проходил в комнате коммуналки: «Мамы не было – уехала куда-то к родственникам. Брат на занятиях. Но все время заглядывали соседи, звали к телефону». Тот же Яцкевич вспоминал, что любовные практики осваивались и на лестницах старых городских домов с большими подоконниками и межквартирными площадками. Здесь все и проделывали, предварительно вывернув лампочки, чтобы соседи пользовались парадным входом и не мешали бурной половой жизни подрастающего поколения. В такой обстановке использование кратковременно действующих женских контрацептивов (пасты, мази, свечи, спринцевание) становилось проблематичным. Возможно, отчасти и о проблемах предохранения в сложных бытовых условиях писал искусствовед Герман: «Коммунальные квартиры, бездомность и бесприютность придавали течению серьезных и несерьезных романов нечистую поспешность».

Отсутствие нормального жилья превращало даже относительно стабильные добрачные отношения вполне взрослых людей в эротические приключения с постоянным поиском мест для встреч. Ситуацию недвусмысленно изобразил оттепельный кинематограф, в частности фильм «Девять дней одного года» (1961) режиссера Михаила Ромма. Кинолента рассказывала о молодых ученых-физиках, в то время самой прогрессивной части советского общества. В кинокартине спокойно, правда, иносказательно обсуждаются проблемы интимности. Главный женский персонаж, физик Леля (актриса Татьяна Лаврова), с явным раздражением рассказывает о местах своих встреч с любимым человеком: «Я устала от того, что это тянется шесть лет. От того, что за все эти годы он был в Москве четыре… нет, пять раз. Гостиница „Украина“…, „Турист“… А то еще комната подруги, которая ушла в кино…» Следует заметить, что влюбленным в определенной мере повезло. Физик Гусев (артист Алексей Баталов) приезжал в Москву в командировки. Ему полагалось официальное место в гостинице, возможно, даже номер на одного человека, а следовательно, право днем пригласить к себе гостя (гостью). Людей с постоянной пропиской в гостиницы своих городов не пускали, и это очень осложняло интимные практики. Кон вспоминал: «В конце 50-х гг. на партийном собрании философского факультета… слушали персональное дело тридцатилетнего студента, который в пьяном виде привел в общежитие проститутку и расположился с ней в коридоре у дверей соседней комнаты. Разумеется, мужику объявили выговор. А между собой преподаватели говорили: „Ну, а что ему делать? Пятилетнее половое воздержание в его возрасте затруднительно и вредно. В гостиницу не попадешь. В парке холодно, да и милиция. Единственный способ не нарушать норм советского права и коммунистической морали – заниматься мастурбацией“. Но публично это сказать, даже в шутку, было нельзя».

Люди, конечно же, видели связь между качеством интимной жизни и «квартирным вопросом». Однако публично посмеиваться на эту тему пока не решались. При фронтальном просмотре журнала «Крокодил» за 1952–1967 годы не удалось обнаружить ни фельетонов, ни карикатур, посвященных «половому вопросу». Встречались, правда, шутки о слишком старых мужьях молодых прелестниц и о странностях процедуры развода – в частности, о всем надоевших обязательных объявлениях в газетах о расторжении брака. Как знак робких перемен и попытку критики ханжества можно лишь отметить карикатуру-диптих художника Льва Самойлова. Он изобразил своеобразный учительский «аврал» перед культпоходом в театр. На первом рисунке изображалось заседание педсовета. Директор сообщал коллегам: «Завтра десятиклассники идут в театр. Примем меры предосторожности!» Меры предосторожности заключались в переименовании пьес, которые будут смотреть старшеклассники. На втором рисунке педагоги спешно меняли на афишах слово «любовь» на не слишком точные синонимы – «дружба» и «уважение»: «Коварство и любовь» («Коварство и уважение»), «Любовь Яровая» («Друг Яровая»), «Любовь к трем апельсинам» («Уважение к трем апельсинам»), «Любовь с первого взгляда» («Дружба с первого взгляда»).

Крокодил. 1962. Рисунок Л. Самойлова

Однако сомнительный камуфляж мало помогал решению интимных проблем. В сексуальных автобиографиях шестидесятников, правда написанных часто через 40 лет после самих событий, можно прочитать: «Эти встречи были ради секса, который буквально помогал жить счастливо мне и ему. Я стала задумываться, почему так происходит, почему нам так хорошо, и пришла к заключению, что… нам никто и ничто не мешало заниматься любовью. У него дома двое маленьких детей, молодая жена и маленькая неудобная квартира». Впечатляющим выглядит описание супружеской «любви» в комнате коммуналки в середине 1950-х годов: «Все происходило в одной комнате, где рядом с нашей постелью спали на оттоманке мама и бабушка. Мы ждали, когда они уснут и мы сможем, как говорят сейчас, заняться любовью… Конечно, мы иногда, только оставшись наедине (а это в наше время было невозможно, практически вся жизнь интимная проходила на глазах близких), позволяли себе свободу действий, без явных или косвенных (спящих рядом) свидетелей».

Настоящую «трагичность» развития семейного союза вне комфортного жилья отразили авторы оперетты «Москва, Черемушки» в тексте дуэта Саши и Маши. Молодые люди поженились полгода назад, но она по-прежнему живет в общежитии, а он с замужней сестрой и ее детьми – в проходной комнате. Пара встречается то в кино, то в парке, но лучшим местом считает вокзал, где можно без стеснения целоваться, изображая провожающих. Для современного человека ситуация выглядит абсурдной, но в середине 1950-х годов – это реальность. Она не вызвала отторжения как некая выдумка авторов оперетты. Ведь многие молодые пары могли примерить на себя детали жизни Саши и Маши:

Когда по улицам брожу,В чужие окна я гляжу.О, как мечтаю я давноИметь свое окно!Жаль, общей крыши нет у нас,И врозь должны мы жить.Как жаль, что каждый раз должныДруг другу мы говорить:– До свиданья, Маша!– До свиданья, Саша!– Значит, встретимся завтра?– Ровно в шесть у театра.Очень трудно, между прочим,Говорить «спокойной ночи»,Если в разные районыСпать идут молодожены.– До свиданья, супруг!– До свиданья, мой друг.

Забавно, не правда ли? Но Генрих Бёлль написал на эту тему трагедийный роман «И не сказал ни единого слова». А вот Шостакович в компании с Владимиром Массом и Михаилом Червинским – некий водевильчик. И это еще один яркий пример «советского несоветского». Молодожены Саша и Маша, судя по тексту оперетты, не теряли надежды на изменение быта:

Придет пора, и в новый домС тобою вместе мы войдем.– Ах, это сон.– Да, это сон.Но знай, он сбудется, наш сон.

Сон действительно сбылся – в районе московских Черемушек появились первые «хрущевки». И все же оперетта Шостаковича – лишнее подтверждение того, что анекдот о том, что трагедия – это «когда есть КОГО и ЧЕМ, но нету ГДЕ» – не ерническая выдумка, а реалистическое отражение деталей советской послевоенной повседневности.

Пространство, именуемое «спальней», в условиях коммунально-барачного быта и покомнатного распределения жилья выглядело как химера – неосуществимая, несбыточная и странная мечта. Официальные документы в этом случае менее правдивы, нежели такие источники, как анекдоты или литературные тексты. Действительно, странной выглядит в СНиПе 1954 года – каноническом документе сталинской жилищной архитектуры – фраза о том, что «спальни не должны быть проходными». Возможно, в жилье для советской элиты так и было. Ведь людям, особо ценным для власти, могли предоставить отдельную квартиру из двух, трех, четырех, пяти и даже шести комнат. Но основная масса счастливых новоселов сталинских новостроек имела по одной комнате, где по-прежнему приходилось обособлять места для сна подручными средствами. Семья героев «Денискиных рассказов» Виктора Драгунского получает «новое жилье, со всеми удобствами и, между прочим, с мусоропроводом». Последняя деталь – свидетельство приобщения к благам архитектуры «большого стиля». Действительно, там были высокие потолки, раздельные ванные и уборные, довольно широкие коридоры. Но все это великолепие лишь модификация обычной коммуналки: мама, папа и Дениска живут в одной комнате. Второклассник Кораблев спит на раскладушке в закутке за шкафом, да и у родителей нет обособленного спального места. Но перемены явно близились.

В 1956 году Госстрой и Союз архитекторов СССР провели конкурс проектов пятиэтажных жилых домов. Зодчие много экспериментировали с размерами кухонь и санузлов и одновременно заботились об обособлении спального места. В однокомнатных квартирах планировалось обустройство специальных ниш для кровати – «заемов». В некоторых вариантах «хрущевок» они достигали 4–4,5 квадратного метра. Так предполагалось осуществить интимизацию мест приватности. Однако реально спальня как отдельное пространство для сна и прокреации стала появляться лишь после июльского постановления ЦК КПСС и Совета министров СССР 1957 года «О развитии жилищного строительства в СССР» – официального решения о строительстве экономичных, благоустроенных квартир «для заселения одной семьей».

В СНиПе 1958 года указывалось: «Площадь спальни должна быть не менее 8 кв. м., а ширина спальни – не менее 2,2 м.». Во французских ашелемах «жилые» комнаты, которые использовали и под спальни, тоже были маленькими – от 9 квадратных метров. Те же размеры фигурировали и в сталинских СНиПах 1954 года. Получается, что в «хрущевках» предлагалось сократить площадь специально обособленных спальных локусов всего на метр, а ширину и вообще на 30 сантиметров! Но почему-то противники типового оттепельного строительства все это не принимали во внимание.

Обзор 22 серий «хрущевок», возведенных по СНиПам 1958 года, показывает, что самый маленький размер спальни равнялся 6,6 квадратного метра и встречался лишь в одном типе зданий. А в остальных серийных строениях площадь помещений для сна составляла 8,6, 9,3 и даже 11,3 квадратного метра. В 1959 году в «Краткой энциклопедии домашнего хозяйства» появляется специальная статья «Спальня». Пока это информационный материал о пространстве вообще, без уточнения его конкретных размеров, но с довольно подробным описанием предметного оснащения: «СПАЛЬНЯ. В набор мебели для спальной комнаты входят примерно следующие предметы: две кровати, две прикроватных тумбочки, туалетный столик (или комод), два-три стула, шкаф для платья, обычный переносной, иногда стенной встроенный. В некоторых квартирах вместо шкафа для платья и белья устраивается гардеробная. Если в спальне для родителей находится ребенок, то в набор мебели входит детская кровать».

Этот достаточно приземленный текст полон важных бытовых знаков. Они свидетельствуют о серьезных социальных процессах в пространстве советской повседневности, связанных с новыми телесными практиками. Внимание привлекает пока еще каноническая маркировка кровати – центрального предмета в спальне. В «Краткой энциклопедии домашнего хозяйства» даже имеется отдельная статья «КРОВАТЬ», где, правда, уже фиксируются новшества в конструкции спальных мест: «Кровать – деревянный или металлический каркас, на который укладывается матрас, наматрасник и постельные принадлежности». Необычно упоминание дерева в качестве материала, поскольку долгое время ножки и спинки постели делались из никелированных и эмалированных металлических трубок, нередко украшенных крупными металлическими шарами. Кровать именно такого типа упоминается в советском фильме «Подвиг разведчика» (1947). В качестве пароля и отзыва герои используют следующие фразы: «У вас продается славянский шкаф? – Шкаф уже продан, могу предложить никелированную кровать с тумбочкой» (курсив мой. – Н. Л.). Деталь очень живая, а главное – правдивая.

Мебель сталинского гламура, действительно, часто украшалась нелепыми деталями. К их числу относились и шары. У нового поколения советских людей такой декор ассоциировался с эстетикой «большого стиля». Петр Вайль и Александр Генис не случайно подчеркивали особую ненависть романтиков 1960-х годов к сталинской мебели, и прежде всего к кровати с шарами. Интересно, что еще в 1947 году о непреднамеренном, но радостном расставании с этим мебельным декором написала Вера Панова в романе «Кружилиха». Старый рабочий заставил дочь и зятя привезти из деревни хорошую кровать с «никелевыми шарами». «Одр» оказался очень тяжелым и слегка ржавым. Молодые с трудом сложили его, предварительно отвернув три «никелевых шара». Один остался на спинке – резьба пришла в полную негодность. По дороге к поезду выяснилось, что с таким громоздким предметом в пассажирский вагон не пустят. Кровати просто оставили на станции, шары с облегчением выбросили уже в городе. Ситуацию можно рассматривать как акт бытового протеста. Панова описала расправу с устаревшей мебелью на 10 лет раньше Виктора Розова, автора знаменитой антимещанской пьесы «В поисках радости» (1957).

Отказ от громоздких предметов в спальне – основа серьезной модификации пространства для сна. Авторы «Краткой энциклопедии домашнего хозяйства» обращали внимание на новый, «утилитарный, а не декоративный» характер мебели: «Формы и отделка ее должны быть простыми, облегчающими содержание ее в чистоте. Ножки мебели должны быть достаточно высокими, чтобы легко убирать пыль из-под мебели. Матрацы в кроватях должны легко сниматься и переноситься»! И это, безусловно, новый подход к предметному наполнению спальни. Но значимость именно кровати как мебельного атрибута отдыха и любви пока оставалась незыблемой. В назидательном тоне в книге подчеркивалось: «Кровать, в отличие от дивана, предназначается только для сна». В общем, все в духе песика Фафика: «Четвероногий друг человека? Кровать!» В 1959 году в первом издании энциклопедии домашнего хозяйства ни о тахте, ни о диване-кровати как спальных местах речь еще не шла. Вариабельность мебели, столь почитавшаяся конструктивистами, пока была не в моде.

Но новые дома строились очень быстро, и одновременно менялось отношение к спальному месту. Привычная кровать нередко оценивалась негативно, как элемент бытовой культуры эпохи сталинского «большого стиля». Известный детский писатель Лев Кассиль еще в 1958 году в книге под названием «Дело вкуса» резко осудил «пристрастие людей с неразвитым, плохим вкусом к семейным кроватям, выставленным напоказ». «В комнате и без того не повернешься, – рассуждал литератор, – но кровать занимает самое главное место». Скорее всего, речь шла не об отдельной спальне, а о комнатах в коммуналках. Однако и в новых отдельных квартирах возникала потребность в минимализме оснащения спален, где иногда предусматривалось место и для письменного стола, и для небольшой полки с книгами. В книге «Домоводство», изданной в 1960 году, уже предлагалось «кровать… заменить тахтой, накрытой ковром или какой-нибудь декоративной тканью». Авторы издания советовали одеяла и подушки «убирать на день в тумбочку или скатывать в валик и убирать в чехол из ткани, подходящей к тахте». Постельные принадлежности, убранные таким образом, могли лежать на месте для сна в виде длинного диванного валика.

Привычная кровать как высокий одр с горой подушек и пышной периной, обязательно стоящий у стены, заменялся или постепенно вытеснялся разнообразными видами легко трансформируемой мебели. Ведь отдых предполагал не только сон, но и иные не слишком активные формы досуга – например, возможность поваляться с любимой книжкой или послушать музыку. В отдельной спальне советской «хрущевки» возможно было и это. Так уже жили в послевоенной Европе: герой романа Джона Брейна «Путь наверх», молодой англичанин, пребывает в полном восторге от комнаты, которую он снял в небольшом городке: «Эта комната была, в сущности, первой, которую я мог по-настоящему назвать своей… Моя комната у тети Эмили… не шла в счет. И это была, в сущности, только спальня. <..> Здесь же, пройдя… в мою комнату, я вступил в совершенно новый мир… Раскладной диван-кровать, нисколько не напоминающий кровать, вид которой при свете дня всегда так неприятно наводит на мысль о сне или о болезни. Два кресла, туалетный столик, гардероб и письменный стол – вся мебель из светлого полированного дерева. На книжной полке кремового цвета – ваза с анемонами». Советские проектировщики мебели планировали обставлять таким же образом и «хрущевские» спальни. Пространство в результате могло соединить в себе элементы интимности и современный подход к наполнению локусов приватности.

Эту новую тенденцию в сфере частной жизни советских людей, в первую очередь именно жителей «хрущевок», отметил Александр Андреев в романе «Рассудите нас, люди» (1962). Сетуя на излишнюю миниатюрность новых отдельных квартир – «одна комната шестнадцать метров, вторая – двенадцать», автор все же осознает, что и здесь вполне можно организовать комфортное пространство для интимной жизни: «Вот здесь мы поставим кровать, низкую и широкую-широкую (для этой кровати отводилась почти половина комнаты. – Н. Л.). И здесь же поставим шкаф для платья… А рядом с кроватью – радиоприемник… чтобы можно было включать и выключать его, не вставая с постели».