Хрущевка. Советское и несоветское в пространстве повседневности

В других регионах страны «магазинная оснащенность» микрорайонов развивалась неспешно. Об этом свидетельствуют материалы журнала «Крокодил». Художник Иван Семенов изобразил в 16-м номере за 1965 год «технику снабжения» новоселов посредством вертолетов. Изображенные на карикатуре чиновники заявляли: «Обслуживание покупателей в районе новостроек у нас на высоте». Михаил Соколов в 1966 году тоже отозвался на проблему снабжения питанием в новых районах. На карикатуре в 11-м номере изображен маленький ларечек с продовольственными товарами, почти незаметный на фоне новых домов. На рисунке расположен следующий текст: «Магазин-то уж очень маленький. – В самый раз! Ведь у нас – микрорайон!» Эти карикатуры относятся ко времени, когда и Хрущев, и «хрущевки» перестали быть трендами десталинизации. И совершенно очевидно, что на рубеже 1950–1960-х годов в большинстве случаев владельцы нового индивидуального жилья в основном закупали продукты в центре. Здесь было значительно больше магазинов.

Крокодил. 1965. № 16. Рисунок И. Семенова

Крокодил. 1966. № 11. Рисунок М. Соколова

Весной 1964 года ленинградские социологи провели опрос семей-новоселов. В результате выяснилось, что почти четверть всего времени, затраченного на всякого рода хозяйственные хлопоты, уходило на приобретение продуктов и, прежде всего, беготню по магазинам и ожидание в очереди. Прекрасное описание практик жизни новоселов можно найти в повести Наталии Баранской «Неделя как неделя» (1969). Главная героиня очень счастлива: «…все хорошо, все прекрасно. Мы получили квартиру в новом доме». Она занята интересным делом, она научный сотрудник в лаборатории по разработке новых образцов вида стеклопластика, у нее благополучный брак и двое маленьких детей. Но тяготы магазинных походов это не облегчает. Ее сослуживицы тоже живут в новостройках и поэтому по очереди «затовариваются» во время обеденного перерыва: «Продукты на всех – нелегкое дело. Не только потому, что тяжело тащить. А потому, что тебя непременно будет ругать очередь, хоть и самая маленькая… С видом угрюмым и замкнутым покупаю я в гастрономическом отделе три полкило масла, шесть бутылок молока, три – кефира, десять плавленых сырков, два кило колбасы и дважды по триста граммов сыра». Из текста Баранской, кстати сказать, становится ясно, что именно новоселы охотились за молоком «в треугольниках» – легких и компактных.

На фоне тоскливого описания тягот жизни новоселов вполне жизнеутверждающей выглядит фраза: «Подгружаюсь еще в полуфабрикатах четырьмя десятками котлет и шестью антрекотами». Это уже элемент почти европейской свободы – можно не выкраивать из неважно разрубленного мяса куски, пригодные для быстрого приготовления, а главное – не молоть фарш. У населения больших городов «казенные котлеты», судя по книге Баранской, пользовались успехом. Старшему поколению они могли напоминать «микояновские» мясные полуфабрикаты. Их начали делать еще в конце 1930-х. Как пишут Ольга и Павел Сюткины, авторы книги «Русская кухня: от мифа к науке», в середине 1950-х годов в СССР продолжали производить изделия из молотого мяса. Более того, как сообщала общероссийская газета мясоперерабатывающей промышленности «За мясную индустрию», 17 июля 1957 года на одном из крупных столичных мясокомбинатов начала работать поточная линия по выпуску московских 50-граммовых котлет. Интересны хронологические совпадения – выдвижение лозунга «Догнать и перегнать Америку за три года по производству мяса, молока и масла на душу населения» 22 мая 1957 года, внедрение механизации разного рода конвейеров и автоматов для производства котлет 17 июля, судьбоносное постановление о массовом жилищном строительстве 31 июля. «Московские котлеты» многим нравились, хотя, в отличие от «микояновских», половину массы их фарша составлял хлеб.

Всякого рода мясные полуфабрикаты делали и в домовых кухнях. Они возникли почти одновременно с «хрущевками», представляли собой нечто среднее между магазином и заведением общепита и по праву могут считаться характерной приметой быта оттепели. Символично звучало название новой институции. Привязанное к слову «дом», оно выглядело как антагонист популярному в 1920–1930-х годах термину «фабрика-кухня». Дом всегда является сосредоточием частной жизни человека. Этот постулат лежит в основе западных представлений о личной свободе. Домовая (с ударением на третьем слоге) кухня – демонстрация демократических перемен в советском обществе в эпоху десталинизации. Питаться, оказывается, можно не в фабрично-заводской или учрежденческой столовке, а дома, затратив на приготовление пищи минимум времени.

В феврале 1959 года властные структуры сформировали целую концепцию развития системы общественного питания. Предполагалось, что оно станет «массовым, удобным и выгодным для населения». Правительственное постановление «О дальнейшем развитии и улучшении общественного питания» предусматривало увеличение сети столовых, чайных, кафе и различного рода закусочных. Одновременно при них предполагалось создать отделы для продажи различных полуфабрикатов. В целом все соответствовало развивавшимся тогда в мире тенденциям автоматизации общественного питания. В СССР власти все же пыталась политизировать эти процессы, считая их «важной государственной задачей» периода «развернутого строительства коммунистического общества». Правда, эта «советская несоветскость» на первых порах не мешала развитию сети домовых кухонь. Они стали распространителями полуфабрикатов – своеобразного пищевого фетиша времен оттепели.

Сеть домовых кухонь быстро расширялась. В начале 1959 года только в Ленинграде работало 13, а в конце того же года уже 22 таких заведения. С 1959 по 1965 год количество домовых кухонь в РСФСР возросло более чем в 10 раз – с 90 до 1000. «Краткая энциклопедия домашнего хозяйства» (1959) – знаковое издание, запечатлевшее многие бытовые реалии эпохи «хрущевок», – разместила на своих страницах подробное описание принципиально нового учреждения советского общепита, организуемого, как правило, «в больших жилых массивах в первых этажах жилых домов». По данным энциклопедии, домовые кухни имели обычно три отдела: отпуска обеда на дом, полуфабрикатов и кулинарии, а также кондитерский. Интересна и информация о возможности предварительных заказов блюд по телефону, а также о доставке еды на дом.

На первых порах об открытии каждой домовой кухни, тем более в новых районах, с восторгом писала советская пресса. В «Ленинградской правде» летом 1958 года сообщалось: «Здесь (в домовой кухне. – Н. Л.) готовят не только вкусные блюда, но и всегда разнообразные. На выбор всегда три первых, пять-шесть вторых блюд… В продаже – в широком ассортименте изделия мясной и рыбной кулинарии, полуфабрикаты, пироги, пирожки, кондитерские товары». Новые институции общественного питания появились в годы оттепели и в периферийных городах. Настоящим событием для жителей Хабаровска стало открытие летом 1960 года в здании новой постройки первой в городе домовой кухни. Предполагалось, что она сможет «отпускать» на дом до 350 обедов ежедневно. Новые заведения общепита вызывали интерес и у жителей центральных городских районов, и у новоселов, получивших наконец вожделенные отдельные квартиры.

Ныне трудно сказать, нравились ли советским людям блюда, которые готовили в системе хрущевского быстрого питания. В газетах конца 1950-х – первой половины 1960-х годов то и дело печатались восторженные письма по поводу работы новых учреждений «недомашней» еды. Некая ленинградская пенсионерка, судя по публикации «Ленинградской правды» в январе 1962 года, очень хвалила работу одной из домовых кухонь: «Здесь всегда большой выбор первых, третьих и особенно вторых блюд – мясных, рыбных, овощных, – писала женщина. – Стоимость одного обеда, как правило, не превышает 50 копеек. Покупателю остается лишь принести обед домой, подогреть его и есть на здоровье». В постперестроечных воспоминаниях, напротив, заведения готовой еды в основном ругали. Известный питерский искусствовед Михаил Герман характеризовал домовые кухни как «вонючие лавочки, где торговали полуфабрикатами для очень здоровых желудков». Но одновременно, сам того не желая, талантливый мемуарист отразил специфическую знаковость новых форм общепита. В 1964 году Германа, тогда еще начинающего ученого, автора недавно вышедшей книжки о художнике Оноре Домье, пригласил в гости известнейший художественный критик Александр Каменский. Дело происходило в Москве. Молодой исследователь был смущен лаконичностью пространства обитания маститого искусствоведа: «Нельзя даже сказать, что здесь было „презрение к быту“. К быту вообще не было никакого отношения, он не был сюжетом. Я не знал тогда, какой простой может быть настоящая московская интеллигенция». Так вот, в доме такого человека не постеснялись накормить гостя купатами из домовой кухни – быстро, не слишком дорого и вполне в контексте современных мировых тенденций.

В художественной литературе 1960-х годов тоже можно обнаружить свидетельства вполне лояльного и заинтересованного отношения жителей типовых квартир к новым формам общественного питания. Главный герой повести Анатолия Рыбакова «Каникулы Кроша» (1964–1965) живет в новом, построенном в 1958 году доме, где есть домовая кухня. Это приводит юного Кроша к логичному умозаключению: «Питаться можно». И это правда. Ведь справлялись с проблемой еды экономные французы, владельцы ашелемов, сдержанные англичане, селившиеся в «префабах», организованные немцы, осчастливленные «франкфуртскими кухнями», а также финны, шведы, итальянцы, греки и т. д. и т. п. – в общем, все те, кто жил в 1950–1960-х годах в социальном жилье. Их не слишком угнетали размеры кухонь, так как на Западе уже повсеместно функционировали универсамы, торговавшие полуфабрикатами, и существовала развитая сеть общепита. Но главное, что там не было «советскости по-хрущевски», явления, постоянно погружавшего обывателя в состояние стресса. Сначала разразились молочный и мясной кризисы 1957–1959 годов – результат игры в «догонялки» с США. Затем возник хлебный коллапс 1962–1964 годов – последствия чрезмерного увлечения посадкой кукурузы повсеместно. Правда, власть все списала на бесхозяйственное расходование хлеба и зерновых самим населением. Свидетельством тому является опять-таки материал из «Крокодила», а именно карикатура Ивана Сычева «На выпасе» в 28-м номере журнала за 1962 год. На рисунке изображена мерзкая и наглая корова, пожирающая свежеиспеченный хлеб в булочной. Все это происходило на фоне перманентной нехватки рыбы как последствия форсированного строительства гидростанций и затопления посевных земель.

К середине 1960-х годов домовые кухни явно перестали быть интересными власти, что сразу отразилось на их численности. В Ленинграде, например, за 1960–1963 годы открыли всего лишь 19 домовых кухонь, тогда как за один только 1959 год – 18. Проблему готовой еды начали решать кулинарии при больших ресторанах, располагавшихся, как правило, в центре. А страдали от подобных новаций в первую очередь жители «хрущевок». «Крокодил» не обошел своим вниманием и эту ситуацию, о чем свидетельствует рисунок Юрия Федорова в 10-м номере журнала за 1964 год. Показательна символика карикатуры: на домовых кухнях ставится жирный крест, хотя могут возникнуть и более вольные ассоциации… Вездесущая советскость, подразумевавшая отсутствие любой частной инициативы, что так важно именно в сфере питания, не позволила создать за короткий срок широкую сеть ресторанов, кафе, а уж тем более заведений «рационального и дешевого питания». Их посещение не превратилось в традиционную практику быта новоселов. В общем, западные каноны питания формировались медленно, но размеры кухонь тут были совершенно ни при чем.

Крокодил. 1962. № 28. Рисунок И. Сычева

Крокодил. 1964. № 10. Рисунок Ю. Федорова

Глава 2. «Гаванна»: санитарно-гигиенические возможности типового жилья

1 января 1959 года на Кубе под натиском повстанцев во главе с Фиделем Кастро рухнул режим американского ставленника, диктатора Фульхенсио Батисты. Название острова в Карибском море для многих в мире превратилось в своеобразную метафору нового витка мировой революции, которая еще волновала умы и сердца. Особую симпатию вызывали бородатые революционеры, родиной которых была «зеленая длинная ящерица с глазами как мокрые камни». Так писал о Кубе поэт Николас Гильен – кубинский коммунист, участник войны в Испании. На рубеже 1950–1960-х годов культурное пространство жизни в СССР наполнилось разнообразной информацией об Острове свободы. В 1955 году в журнале «Иностранная литература» появилась повесть Эрнеста Хемингуэя «Старик и море», действие которой разворачивалось на Кубе. А в 1959 году советские интеллектуалы не без удовольствия прочли пародийный шпионский детектив Грэма Грина «Наш человек в Гаване». О «милых бородачах», Фиделе, Рауле и команданте Че с нежностью и восторгом писали Роберт Рождественский и Евгений Евтушенко.

В воспевание революционной Кубы включился и советский кинематограф. В 1962 году появилось сразу два фильма о кубинской жизни. Это «Кубинская новелла», короткометражка, снятая Сергеем Колосовым по сценарию Генриха Боровика, и «Черная чайка», где и режиссером и сценаристом был Григорий Колтанов. В том же году Александра Пахмутова во время поездки в Братск написала на слова Николая Добронравова и Сергея Гребенникова песню «Куба – любовь моя». В сибирском городе ее впервые спел Иосиф Кобзон. А в мае 1963 года зрителям популярной в СССР программы «Голубой огонек» представили вокально-танцевальную версию произведения Пахмутовой. Кобзон с наклеенной бородой и автоматом неизвестного образца, больше похожим на немецкий «шмайссер», нежели на знаменитый советский «калаш», выступал с большой «подтанцовкой». Девушки и юноши лихо отплясывали под латинизированный маршевый мотив. Подвиг начинал превращаться в буффонаду. Неудивительно, что неплохой текст песни Пахмутовой подвергся ернической переделке. Появилась, в частности, бойкая песенка, которая начиналась такими словами: «Куба, отдай наш хлеб. Куба, возьми свой сахар» – дальше шли непечатные выражения. Не исправил ситуацию и совместный советско-кубинский фильм «Я – Куба». Его снял в 1964 году Михаил Калатозов по сценарию Евгения Евтушенко и кубинца Энрике Пинеды Барнета. Впечатляюще выглядела работа блестящего оператора Сергея Урусевского. Но зритель не принял кинокартину. В советском прокате 1964 года она заняла предпоследнее, 39-е место. Реальная ситуация в экономике и политике СССР и Острова свободы заметно охладила революционный пыл и «братскую любовь» советского и кубинского народов. В контексте экономических трудностей и продуктового кризиса в СССР людей начала раздражать военно-финансовая и продовольственная помощь правительства режиму Фиделя. В июне 1962 года недовольство повышением цен на продукты питания вылилось в открытый протест и расстрел демонстрантов в Новочеркасске. И почти одновременно общественное пространство наводнили анекдоты о Кубе. Сначала подшучивали над кубинским лидером, намекая, что он – переодетый советский агент. Фидель якобы жаловался Хрущеву на жуткую жару и надоевший сахарный тростник и, срывая приклеенную бороду, просил отпустить на родную Рязанщину. Однако просьбу знаменитого «барбудес» не уважили, сопроводив отказ словами: «Надо, Федя, надо. Социализм без жертв не построишь». Аллюзии в данном случае очевидны – в 1961 году вышел знаменитый фильм Леонида Гайдая «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика», где и появилась знаменитая фраза об осознанной необходимости неотвратимого наказания. Более жестко звучал также датированный 1961 годом анекдот, в котором использовался прием перефразирования известного революционного лозунга: «Куба – да, янки – нет». Советский вариант выглядел следующим образом: «Куба – да! Мясо – нет! Куба – да, масло – нет!» После смещения Хрущева осенью 1964 года в СССР курсировали шутки, где в числе 5 или 10 «К» (причин отставки говорливого лидера) наряду с кукурузой и кузькиной матерью обязательно фигурировала Куба.

Антикубинские настроения в самом начале 1960-х годов, как это ни странно звучит, проникли и в новое жилое пространство, а главное – в повседневную речь его обитателей и осуждателей. Исследователи советского фольклора зафиксировали появление в начале 1960-х годов следующего анекдота: «Армянское радио спрашивают: „Что такое Гавана?“ После недолгого размышления армянское радио ответило: „Совмещенный санузел“». По свидетельствам современников хрущевской жилищной реформы, в быту помещение с унитазом и ванной чаще именовали «гаванной». В интернете ныне даже курсирует «расшифровка» забавного слова, оно и сегодня у многих успешно монтируется с мемом «хрущевка». Первый слог «га» считают производным от известного слова из пяти букв, которым в просторечии обозначаются фекалии. Наличие в грубоватой лексеме двух «о» и отсутствие буквы «а» никого не останавливает, Деликатный и относительно грамотный песик Фафик счел бы возможным предположить, что странный советизм образовался от двух слов – «гальюн» (туалет на кораблях) и ванна. «Гаванна», конечно, мем не такой известный, как «хрущевка», но достаточно яркий, и это обстоятельство дает возможность использовать его в книге.

Совмещенные санузлы – излюбленная тема анекдотов хрущевского времени. «Армянское радио» и вообще полагало, что историческая заслуга Хрущева состоит в разъединении обкомов (областных комитетов КПСС – властно-идеологических институтов советского времени) на промышленные и сельскохозяйственные и создании совмещенных санузлов. Распространены были шутки, построенные по принципу ответа на вопрос: «Что успел и что не успел сделать Хрущев?» По версии анекдотов, лидер антисталинских реформ не успел «соединить водопровод с канализацией» и «сделать санузел проходным», но успел «объединить уборную с ванной». За это остряки 1960-х годов называли Хрущева царем Никитой Объединителем. И все же думается, что «гаванны» должны были быть объектом скорее мягкого юмора, нежели жесткого сарказма. Ведь именно они наряду с широко распространенными в 1950–1960-х годах раздельными санузлами приобщили рядового советского горожанина к новым бытовым практикам. Программа массового жилищного строительства – возведения домов по типовым проектам для многочисленных, но анонимных потребителей – преследовала цель создания максимально комфортной среды обитания при минимальных затратах. Вполне «бюджетные» объединенные санузлы, сидячие ванны, скромные душевые установки позволяли решить важные санитарно-гигиенические проблемы городского населения. Так поступали во всем мире после окончания Второй мировой войны.

В начале XX века доступ к комфортному мытью и благам цивилизованной уборной даже в чопорной Великобритании имели далеко не все. Лишь в 5 % домов промышленных городов Северной Англии ванны присоединялись к водопроводу и канализации. Общий вид рабочих районов Великобритании незадолго до начала Первой мировой войны описан в романе Арчибальда Кронина (1896–1981) «Звезды смотрят вниз» (1935): «Здесь было царство почерневших от грязи и копоти каменных домов… Длинный ряд крыш из-за оседания домов тянулся волнообразной линией, напоминая море в бурную погоду. Дворы были обнесены заборами, сооруженными из чего попало… В каждом дворе была общая уборная, и в каждой такой уборной стоял железный бак. Уборные были похожи на сторожевые будки между рядами домов…»[3] Для гигиенических целей в таких условиях использовали большие оловянные или жестяные лохани. Вода туда наливалась из чайников и кастрюль. Кронин фиксирует в романе и эту процедуру: «Посмотрев на часы… она (мать главных героев романа. – Н. Л.) подтащила к огню жестяную лохань и принялась носить кипяток из прачечной. Она черпала воду железным ведром, и хождение с тяжелой ношей сильно измучило ее… Пробило пять часов, и очень скоро с улицы донесся топот – медленные, тяжелые шаги утомленных людей. Работать девять часов в смену, а потом еще взбираться на самый верх холма, на Террасы… Но это хорошая, честная работа, на ней они выросли, и она тоже. Ее сыновья молоды и сильны. Они шахтеры. И другой работы она для них не желала… Она… указала кивком головы на приготовленную ванну с водой и, отвернувшись, принялась накрывать на стол… Несмотря на присутствие матери, все трое сняли башмаки, куртки, фуфайки и брюки – рабочий костюм шахтера, насквозь пропитанный потом, водой и грязью шахты. Раздевшись догола, они стали все вместе мыться в жестяной ванне, из которой поднимался пар». Не везде работала и канализация. Даже в начале 1930-х годов в рабочих кварталах Глазго один туалет часто предназначался для нескольких десятков человек. Из-за антисанитарии и грязи некоторые родители запрещали детям пользоваться подобным «удобством».

Не все благополучно с гигиеной в первой половине XX века обстояло и во Франции, традиционно ассоциирующейся с модой и роскошной парфюмерией. «Для городского жилья XX век еще не наступил… В Руане… в более чем в половине многоквартирных домов, не было водопровода… Общественными колодцами и водоразборными кранами на улицах все еще пользуются часто. На многих улицах нет канализации. Санитарное оборудование более чем рудиментарно. Конечно, нет никаких ванных комнат там, где даже кран с холодной водой над мойкой был редкостью. Никаких уборных в квартирах, все те же выгребные ямы во дворах и грязные сортиры на лестницах»[4]. Это цитата из пятого тома фундаментальной «Истории частной жизни», выпущенной под редакцией знаменитых французских социальных историков Филиппа Арьеса и Жоржа Дюби. В Германии между двумя мировыми войнами санитарно-гигиеническая обстановка выглядела более благопристойной, благодаря возведению в ряде крупных городов и, прежде всего, в Берлине социального жилья. В 1926 году немцы построили чуть более 200 тысяч, а в 1929-м – около 320 тысяч квартир, дешевых, малометражных, но оснащенных водопроводом и ватерклозетами.

В российских городах начала XX века специально обустроенное помещение для мытья считалось настоящей роскошью и привилегией обеспеченных слоев населения. Во время «жилищного передела» 1918–1920 годов в «богатые» квартиры вселили в большинстве случаев людей, ранее не имевших привычки «брать ванну». В Петербурге, в Москве и других крупных городах бывшей царской России, где до событий 1917 года уже действовала система водоснабжения и канализации, все пришло в упадок. Ужас запустения фиксировали представители большевистских властей, опасавшиеся эпидемий. В материалах обследования, проведенного летом 1921 года в Петрограде, можно прочитать следующее: «Водопровод во всем доме (на Большой Морской улице. – Н. Л.) не действует. Уборные не действуют… Чем ниже спускаться, тем этажи представляют картину разрушения и антисанитарного состояния все мрачнее и мрачнее. Все донельзя загажено и полы поломаны».

«Новая жилищная политика» времен нэпа порождала надежды на исправление ситуации. Правда, власть решила переложить тяготы ремонта разрушенных и запакощенных зданий и, в первую очередь, водопровода и канализации на городских обывателей. В начале 1920-х годов возникли обновленные жилтоварищества. В годы нэпа в них вступали не только пролетарии, но и бывшие владельцы квартир, а также и недавно появившиеся представители новой буржуазии. Они чаще всего заботились о состоянии жилья. В Петрограде, например, жилтоварищество дома на Невском проспекте, которое возглавлял известный фотограф Моисей Наппельбаум, за два года восстановило в здании и водоснабжение, и канализацию за счет жильцов. Одновременно в стране появились ЖАКТы – жилищно-арендные кооперативные товарищества. Их члены могли участвовать не только в управлении жилищным хозяйством, но строить на собственные средства жилье, а главное – его ремонтировать. В середине 1920-х годов в крупных городах СССР в ведении ЖАКТов находилось 75 % всех городских домов. В квартирах жактовских домов в большинстве случаев функционировали и ванные, и туалеты. Однако расползающаяся муниципализация жилья – попросту рост числа коммуналок, а также появление бытовых коммун затормозили внедрение в быт цивилизованного использования ванных и туалетов. Помещения первых нередко превращались в обычное жилье. Писательница Вера Панова вспоминала, что в начале 1920-х годов ее ростовские друзья, объявив себя коммунарами, «поселились в ванной комнате какой-то коммунальной квартиры, один спал на подоконнике, двое на полу, лучшим ложем, занимаемым по очереди, была ванна».

В огромных коммуналках практически никто не мылся в специально отведенных для этой цели помещениях, даже если они не были заняты под жилье. Талантливый литератор Пантелеймон Романов – «живописатель» советского быта 1920-х – начала 1930-х годов – в романе «Товарищ Кисляков» (1927–1930) представил впечатляющее описание санузла в московской коммуналке:

Ванная совокупными усилиями всех жильцов уже давно была приведена в такое состояние, что каждый желавший помыться подозрительно и осторожно заглядывал в нее, но сейчас же, махнув рукой, отходил… В ней было темно, а с потолка, где была уборная верхнего этажа, постоянно капала на голову вода, и на полу была лужа, доходившая своей глубиной иногда до уровня порога. Поэтому там всегда были набросаны кирпичи. Каждый становился на них и, стараясь сохранить равновесие, делал, что ему было нужно. Сходить за водопроводчиком никто принципиально не хотел…

Параллельно в немногочисленных «новостроях» 1920-х годов, копируя европейский, в первую очередь немецкий, опыт массового жилья, советские зодчие активно предлагали проектировать дома и квартиры не только с туалетами, но и с ванными комнатами. Они расценивались как знаки социального превосходства, доступные в советской действительности и рабочим. Такую практику в 1925–1927 годах использовали в Ленинграде в жилищном массиве на Тракторной улице. Здесь планировалось построить жилье со светлым отдельным помещением, где бы размещались раковина и мойка для посуды, а также ванна и бучильник – приспособление для кипячения и дезинфекции белья, прообраз стиральной машины. Позднее ограничились просто кухней. Там же разместили ванну с водогрейной дровяной колонкой. Архитекторы и проектировщики ссылались в этом случае на страны Запада, где использовались различные варианты совмещенных санузлов. Правда, в окончательном варианте первым жильцам домов на Тракторной так и не удалось понежиться в ваннах, пусть даже стоящих в кухнях. Советская промышленность не выпускала достаточного количества «резервуаров» для купания.

Еще более курьезная ситуация сложилась в Екатеринбурге (тогда Свердловске). Там по проекту архитектора Сигизмунда Домбровского в 1927–1929 годах построили четыре жилых комплекса. Их назвали Домами Горсовета. Спроектированные по канонам раннего конструктивизма, здания предполагали наличие санузлов с ванными. О счастливой жизни новоселов Владимир Маяковский написал в 1928 году стихотворение «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру». Там были такие строки:

Все хорошо.        Но больше всегомнепонравилось —                        это:этобелее лунного света,удобней,        чем земля обетованная,это —        да что говорить об этом,это —        ванная.

Стихотворный гимн гигиеническим практикам советской власти опубликовала и центральная, и местная пресса. Но на деле ванн на всех не хватило, и рабочие по привычке ходили в баню, благо Домбровский спроектировал на территории, расположенной поблизости с новыми домами, банно-прачечный комплекс. Внутриквартирные помещения помывочного предназначения или пустовали, или использовались в качестве кладовок. В этой ситуации раздельный санузел выглядел явной насмешкой и примером нерационального использования площади. Но, несмотря на явные неудачи с индивидуальными ванными, в пропагандистских целях они использовались активно. Ветераны Сталинградского тракторного завода, введенного в эксплуатацию в 1930 году, вспоминали обещания представителей власти построить одновременно с заводом «социалистический город», где «каждый рабочий будет иметь отдельную квартиру» с ванной комнатой. Более реалистичными в сложной экономической ситуации первых пятилеток выглядели принципиально новые идеи предметно-пространственного решения санитарно-гигиенических проблем в массовом жилье.

В 1928 году группа архитекторов-конструктивистов во главе с Моисеем Гинзбургом задумала строить довольно скромные по размерам жилые ячейки с совмещенными санузлами. Их предполагалось размещать в некой «заниженной» части квартиры (потолок не выше 225 сантиметров) вместе со спальней. Предлагались и совсем эргономичные варианты «удобств». Жилые комнаты соединялись попарно с помощью пространства, в котором находились одна раковина с унитазом и две душевые точки, отделенные друг от друга непромокаемой занавеской. Существовали проекты индивидуального жилья с туалетом в тамбуре и складывающейся кабинкой для душа, на месте которой появлялся откидной обеденный стол! С середины 1930-х годов в среде советских архитекторов считался прогрессивным «американский канон» проектирования массового жилья, где широко использовались совмещенные санузлы с душевыми кабинками. В общем, способов относительно дешевого «индивидуального мытья» придумывалось немало. Но, как и в случае с отдельной ванной, далеко не все удавалось осуществить.

Однако все это не означало, что горожане в СССР не следили за чистотой своего тела. Соблюдать элементарные правила гигиены помогали общедоступные бани. Они успешно функционировали и до революции. В Москве, например, в начале XX века насчитывалось 86 бань, а в столице Российской империи в это же время – 165. Справлялись с проблемой гигиены и провинциальные города. Накануне событий 1917 года в стране относительно регулярно работало 384 городских помывочных. Деревенские жители чаще всего имели персональные баньки.

Революционные катаклизмы не изменили социального назначения традиционных заведений коллективного мытья, хотя большинство из них большевики национализировали. В сентябре 1920 года СНК принял специальный декрет «Об обеспечении населения Республики банями». Документ этот предписывал местным властям охватить всех трудящихся «банной помощью». Но повсеместный развал городского хозяйства не позволил организовать должным образом работу учреждений гигиены. Здания некоторых из них использовались не по назначению: в Петрограде, например, в помещении одной из бань в 1920–1921 годах функционировал крематорий. Нередко желающие помыться стояли в длинных очередях, так как доступ к благам гигиены предоставлялся прежде всего красноармейцам. Их водили в бани строем: новая власть активно боролась за чистоту армейских рядов в самом прямом смысле слова. Обычные же горожане, например в Вятке в 1920 году, вообще не имели возможности побывать в учреждениях гигиены, так как военные использовали их для массовых стирок обмундирования. Население могло спокойно поблаженствовать в бане лишь в так называемые «недели чистоты». Методика их проведения ярко описана в рассказе Пантелеймона Романова «Терпеливые люди» (1920).

Период нэпа частично реанимировал банное хозяйство. В 1921 году в Петрограде, например, работала 21 баня, а в 1927 году – уже 65, причем 15 из них принадлежали частникам. И все же состояние этой сферы коммунального хозяйства оставляло желать лучшего. Сценки из «банной жизни» – одно из самых популярных и до сих смешных произведений Михаила Зощенко. Однако особую остроту проблема бань обрела в конце 1920-х – начале 1930-х годов, когда в условиях форсированной индустриализации начался бурный рост городского населения. В Новосибирске в это время на 150 тысяч человек имелось 3 бани. В 1930 году в Москве на 2,7 миллиона человек приходилось всего 44 бани, а в подмосковном городе Люберцы на 65 тысяч жителей – ни одной. Не лучше обстояло дело и в Ленинграде, где в 1932 году было всего 55 государственных помывочных заведения. В этой ситуации люди не имели возможности помыться даже два раза в месяц, не говоря уже о еженедельном купании. В РСФСР в начале 1930-х годов в среднем на человека приходилось 6,2 банного похода в год, а в отдельных областях и того меньше.

Весной 1931 года Народный комиссариат труда РСФСР собрал экстренное совещание по проблемам организации санитарно-гигиенической работы в старых и новых промышленных центрах. На нем было заявлено: «Могущие встретиться на пути организации банно-прачечного хозяйства трудности под руководством Ленинской партии и ее ЦК непременно будут преодолены». В годы первых пятилеток действительно построили немало бань. Некоторые из них спроектировали ведущие советские архитекторы. Особую славу приобрели в 1930-х годах «учреждения чистоты», возведенные под руководством ленинградского конструктивиста Александра Гегелло. Он вспоминал, что многие зодчие считали работу над санитарно-гигиеническими объектами делом скучным. Сам же Гегелло «всегда находил творческий интерес в любой поставленной… архитектурной задаче. Ясно представить себе сложный комплекс вопросов, распутать его и „уложить“ в здание, для которого правильная организация функциональных процессов имеет первостепенное значение… всегда казалось таким же увлекательным, как и поиски верного решения трудной математической задачи, и не менее интересным, чем нарисовать красивый фасад». По гегелловским проектам, конечно, строились своеобразные бани-дворцы. Неудивительно, что приезжавшие в СССР иностранные специалисты с удовольствием приобщались к русской традиции «попариться по субботам». Доротея Элтентон, жена английского физика, работавшего в Ленинграде в 1933–1938 годах, в своей книге воспоминаний сочла необходимым подробно описать поход в общедоступную городскую баню. Мемуаристка передала не столько удивление, сколько восторг, охвативший ее после приобщения к экзотическим для европейцев водным процедурам.

Полностью решить проблему обеспечения полноценным мытьем бурно растущее население советских новых и старых городов накануне Великой Отечественной войны не удалось. В 1940 году в СССР насчитывалось 1336 бань, рассчитанных на 172 400 мест. Индивидуальные же, совмещенные и не совмещенные санузлы, а также ванны и души по-прежнему остались своеобразной коммунальной мечтой для обычных горожан и одновременно реальной привилегией новой советской аристократии. В элитных домах, возведенных прежде всего в Москве, уже в конце 1930-х годов жильцов поджидали в основном раздельные санузлы. Они были снабжены мыльницами, стаканами для зубных щеток, вешалками для полотенец, французскими умывальниками на подставке с американским смесителем для воды и др. В специальных помещениях туалетов часто находились унитазы с резервуаром для воды, доставленные из США, французские биде и даже английские держатели для туалетной бумаги – невиданной в СССР роскоши.

И все же повседневность сталинского «большого стиля» не способствовала развитию новых гигиенических практик в среде обычных советских горожан, а Великая Отечественная война и страшная послевоенная разруха лишь усугубили ситуацию. На рубеже 1940–1950-х годов разрастался не только жилищный, но и своеобразный санитарно-гигиенический кризис. Индивидуальные ванны по-прежнему были немногочисленны. В Москве в 1947 году они имелись менее чем в 10 % домов. При этом больше половины внутриквартирных санузлов не функционировали из-за нехватки дров, элементарной поломки водопроводного и канализационного оборудования, а также использования ванных комнат в качестве жилых помещений. Даже в начале 1950-х годов в жизни большинства горожан мало что изменилось. В это время тогда еще начинающая певица Галина Вишневская переехала в Москву, обменяв свою комнату в Ленинграде на клетушку в столичной коммуналке. В квартире жило 35 человек, вспоминала будущая оперная прима, и «все пользовались одной уборной и одной ванной, где никто никогда не мылся, а только белье стирали и потом сушили его на кухне. Все стены ванной завешаны корытами и тазами – мыться ходили в баню. По утрам нужно выстоять очередь в уборную, потом очередь умыться и почистить зубы…» В квартире с 22 соседями в 1943–1955 году жила великая Майя Плисецкая. В ее коммуналке «на всех был один туалет, запиравшийся на кривой крючок, сделанный из простого гвоздя… Ванная, – как зафиксировала в своих мемуарах звезда советского балета, – была тоже одна. Пользовались ею по строгому расписанию. Хорошо, что театр был напротив, в полминуте хода. Кое-кто из нетерпеливых жильцов бегал в Большой театр по малой нужде». Подобных свидетельств множество, особенно если обратиться к жалобам по жилищным вопросам. Впечатляет письмо жителей одного из домов переулка Ильича (ныне Большой Казачий) в Ленинграде. Оно поступило во властные структуры города в 1959 году. «Жалобщики» сравнивали свой быт с повседневностью блокадной зимы 1941/42 года, ведь почти через 15 лет после победы в Великой Отечественной войне у них более полугода не действовали вододопровод и канализация. И все же советский человек послевоенной эпохи не был вызывающе грязным. И Вишневская, и Плисецкая довольно быстро и безусловно заслуженно обрели вполне комфортное жилье. А многие потомственные горожане даже в условиях коммуналок умели поддерживать достойный уровень гигиены. Петербургский искусствовед Михаил Герман, описывая свою первую встречу в 1957 году с музыковедом и композитором Александром Розановым, отмечал его «душистую чистоту», свежую до стерильности, отлично отутюженную одежду. От Розанова «пахло Парижем», хотя он пользовался самым обычным мылом. Жили они с женой, известной художницей Верой Милютиной, в коммуналке «неустроенно, просто плохо… ванной не было и… [они], исповедовавшие вполне „аглицкие“ понятия о гигиене, плескались каждое утро в тазиках у себя в комнате за ширмой». Часто в квартирах старого жилого фонда жильцы сами устанавливали ванны в кухнях даже коммунального назначения. Мылись и, кстати, стирали там по строго установленному порядку. Иногда полуофициальным путем в малонаселенных коммунальных квартирах соседи обустраивали себе душ. Так поступила известный ученый, филолог Лидия Гинзбург. Она прожила более 30 лет в питерской коммуналке. Литератор Елена Кумпан вспоминала: «Были (в квартире. – Н. Л.) строгие правила общежития, которые Л. Я. (Лидия Яковлевна. – Н. Л.) свято выполняла. Был душ, его поставили сами жильцы в кухне, отделив небольшое место». А художественная литература начала 1950-х годов зафиксировала настоящие бытовые изыски, казавшиеся людям того времени почти нормой. Герои романа Веры Пановой «Времена года», два холостяка в новой, но лишенной ванной комнаты коммунальной квартире поддерживают личную чистоту следующим образом: «Павел Петрович взял махровое полотенце, отправился в кухню и смыл с себя пыль и пот городского дня. Для этой процедуры Войнаровский (молодой сосед. – Н. Л.) приспособил душевой резиновый аппарат, похожий по конструкции на клистирный». Скорее всего, Панова имела в виду кружку Эсмарха. Этот медицинский предмет вмещал 2–3 литра воды, тогда как обычная клизма – максимум 100–200 миллилитров. Ну и в завершение рассказов об ухищрениях горожан, вынужденных блюсти чистоту тела в жилье без специальных гигиенических удобств, стоит привести цитату из романа Андрея Битова «Пушкинский дом». Книга создавалась в 1964–1971 годах и наполнена реалиями оттепельной повседневности. Люди, лишенные нормального жилья, а соответственно, условий для мытья и пользования туалетом в удобное для себя время, изворачивались как могли. Так поступил друг семьи главного героя дядя Митя, или дядя Диккенс. Он сам спроектировал себе пространство обитания, удивительную квартиру:

Она и вся была забавна, выделенная из большой квартиры в отдельную («поделенная»), – так она была мала, так немного ей досталось от дележа так называемой общей площади (не входящей в ордер), и так в ней все было из того, что никак не могло поместиться, но было необходимо холостому джентльмену, каким и был дядя Диккенс. Так в ней все было и так не могло поместиться, что все как бы переехало, вытеснив друг друга: на месте ванной получилась кухонька, вместо «сортира» («туалет» – более неприличное слово, чем «сортир», говаривал дядя Диккенс) – душ; оставшемуся последним унитазу – деться было некуда, и он встал в передней, под вешалкой (неизвестно, как дядя Диккенс уговорил техника-смотрителя, но он умел разговаривать с ними, его воле подчинялись с охотой). Так что первое, что мы видели входя, был унитаз, впрочем, необыкновенной белизны и изящества – та же, излюбленная дядей Диккенсом, линия «либерти» наблюдалась в его томных утренних изгибах. Кто сиживал на нем? – дядя Диккенс уверял, что «особы», а теперь он сам, по собственным словам, сиживал, завесившись старой, избитой молью, барской шубой, доставшейся ему тоже по какому-то случаю, – но мы никогда не заставали его за этим занятием.

В общем, архитектура советского абсурда. Хотя почему только советского? Ну, об этом чуть дальше.

В послевоенном советском обществе основным способом поддержания личной гигиены по-прежнему оставался поход в баню. Но и это не всегда получалось. В 1946–1948 годах горожане в среднем могли помыться с ног до головы и попариться, как испокон веков заведено в России, всего один-два раза в месяц. Разоренное войной коммунальное хозяйство страны стало возрождаться лишь в начале 1950-х годов. В 1953 году в СССР вместимость бань в городах и поселках городского типа составила 433 тысячи мест.

Городское население испытывало сложности и со стиркой белья. В 1917 году в России насчитывалось всего 11 крупных механических прачечных. И, несмотря на определенные усилия советской власти, их число росло не слишком быстро. В 1937 году в стране функционировало 110 централизованных учреждений механической стирки. К началу Великой Отечественной войны большинство горожан стирало одежду и предметы обихода вручную. Одновременно местные власти строго следили, чтобы жильцы коммуналок «не разводили сырость» в квартирах и не разрушали жилой фонд. В крупных городах при многоэтажных домах существовали специально оборудованные помещения: общедомовые прачечные. Даниил Гранин вспоминал: «Валил пар из прачечной. Там, в тумане, наши матери кипятили, стирали, полоскали белье. День, когда подходила очередь на прачечную, был день Большой Стирки – тяжелый день, когда мы все помогали матери носить дрова, развешивать тяжелые мокрые простыни. Их синили. Для этого имелись ярко-синие шарики „синьки“. В прачечной стояли корыта, баки, чаны; женщины приносили с собой стиральные доски из гофрированного оцинкованного железа. Только теперь я понимаю, какой тяжелейшей работой была стирка». Ситуация не изменилась и в начале 1950-х годов. Большинство жителей городов стирали по старинке. Корыта и тазы – обязательные атрибуты жизни в коммуналках послевоенных городов, хотя механические прачечные для обычных горожан в СССР строились. Более того, в 1951 году Совет министров СССР предписал Министерствам путей сообщения, торговли и здравоохранения организовать дополнительные прачечные для своих нужд и тем самым освободить часть уже имеющихся и передать их в распоряжение населения. Но процесс этот развивался медленно. В 1960 году в СССР действовало всего 900 крупных заведений для механической стирки белья. В общем, централизованным образом полностью решить проблему стирки одежды и белья не удалось.

Облегчить жизнь горожанина могла своеобразная индивидуализация санитарно-гигиенических процедур. Такой путь использовался в западных странах. Ведь и здесь после войны существовало немало проблем бытового характера. Послевоенная Западная Германия пока предлагала своим малоимущим гражданам для жилья съемные меблированные комнаты, где «вместо умывальника стоит обыкновенный кухонный столик с умывальным тазом, который можно убирать внутрь». Это строки из романа Генриха Бёлля «И не сказал ни единого слова». Опубликованная в 1953 году книга рассказывает о жизни простой немецкой семьи, которая выжила в пекле войны. В Италии в съемных пансионатах посреди жилой комнаты могло стоять «жестяное биде на колесиках» – псевдороскошь, которая казалась нелепой даже воровке из повести Дачии Мараини «Записки Терезы Нумы» (1972). Странности гигиенических помещений сопутствовали повседневности основной массы французов. В романе Эльзы Триоле «Розы в кредит» (1959) рабочая семья жениха подруги главной героини Мартина обитает в квартире, где туалет находится на общей лестнице. Удобствами приходится пользоваться по очереди с соседями по дому.

Об архаике жизненных практик во Франции 1940–1950-х говорят и следующие цифры. В 1954 году лишь половина всего жилого фонда страны обеспечивалась водопроводом, в трех четвертях квартир туалет находился на улице (во дворе), а ванна и душ имелись только в каждом десятом жилье. Неудивительно, что в первые послевоенные годы для многих французов «гигиенические удобства» казались невиданной роскошью. Так считала Мартина, попав в «буржуазный» дом провинциальной парикмахерши мадам Донзер: «„Современный комфорт“ внезапно предстал перед ней во всем своем великолепии в виде водопровода, канализации, электричества». Она так и не смогла привыкнуть к этому, и всякий раз, когда мама Донзер предлагала ей принять ванну, «Мартина испытывала волнующее чувство блаженства».

Свидетельства сложной ситуации с индивидуальным мытьем можно найти и в английской художественной литературе 1950-х годов, например в книге Джона Брейна «Путь наверх» (1957). Ее главный персонаж – амбициозный молодой человек Джо Лэмптон из небольшого рабочего городка Дафтон был потрясен видом чистой ванной комнаты в съемной квартире. В юности он мылся в помещении, где раньше располагалась спальня: «В те годы (перед Второй мировой войной. – Н. Л.)… считалось, что рабочим ванны ни к чему. Ванная комната в доме тети Эмили представляла собой каморку с некрашеным деревянным полом (нужно было всегда быть начеку, чтобы не засадить себе в ногу здоровенную занозу) и забрызганными мыльной водой коричневыми обоями… На подоконнике лежали зубные щетки, бритва, кусок мыла, тюбик зубной пасты и еще всякий хлам: старые лезвия, салфетки для компресса и по меньшей мере три чашки с отбитыми ручками, которые должны были, по-видимому, служить мисочками для бритья, но, если судить по густому слою пыли, покрывавшему их и снаружи и изнутри, никогда не были в употреблении».

Индивидуальная ванная для англичан – важнейший способ поддержания чистоты, ведь общественные бани в Великобритании не так популярны и востребованны, как у советских людей – преемников русских гигиенических традиций. Справедливости ради надо отметить, что в Италии – стране не столь благополучной, как туманный Альбион, – после Второй мировой войны существовала сеть не только городских бань, но и так называемых «дневных гостиниц». В этих заведениях, судя по литературным источникам, в частности по роману Мараини «Записки Терезы Нумы», предоставлялась возможность помыться в отдельной ванной. Она казалась героине романа, воровке Терезе, «настоящим раем… белая плитка, горячая вода, чистые полотенца, гвоздичное туалетное мыло, словом, все-все». И это в 1950-х годах. Однако, несмотря на несомненные удобства общественных бань, горожане в послевоенной Европе буквально жаждали иметь специально отведенное пространство для мытья и других естественных потребностей человека. При всей разнице стремлений англичанина, парижанки и, кстати сказать, бездомной итальянской воровки, ванная комната – обязательный атрибут комфортного обитания.

Наращивание темпов массового жилищного строительства вполне могло решить проблему личной гигиены. В послевоенной Европе малогабаритные квартиры изначально задумывались как индивидуальное пространство для одной семьи, у членов которой есть свободный доступ к гигиеническим удобствам. В СССР наряду с расширением объемов строительства комфортного жилья необходимо было поменять принципы расселения новых жильцов. Сталинские типовые лома послевоенного времени имели специализированные помещения для гигиенических целей. В первом советском СНиПе – своде строительных норм и правил, – появившемся в 1954 году, подчеркивалось: «Квартиры должны иметь… ванную (или душ), уборную…» Правда, тот же СНиП допускал «при устройстве ванн в одно-двухкомнатных квартирах… устройство объединенных санитарных узлов». Так в советском жилищном строительстве приобретали некое правовое положение будущие «гаванны» – объект насмешек шутников 1960-х и надуманный символ мизантропии хрущевской жилищной реформы. Справедливости ради следует сказать, что в жилых одно-двухэтажных зданиях, возводившихся в основном в маленьких городках и поселках, ванны считались излишеством. Такие строения предназначались для временного жилья, в этой ситуации достаточной казалась установка умывальника.

Крокодил. 1955. № 6. Рисунок М. Вайсборда

Чаще в первой половине 1950-х годов в крупных городах старались строить так называемые сталинки с ванными комнатами и изолированными туалетами. Такие квартиры, как правило, превращали в коммуналки. Условия жизни в них, конечно, были комфортнее, чем в коллективном жилье старого фонда городов или в бараках. Но должной интимизации мытья и других естественных потребностей в сталинских типовых зданиях не наблюдалось: чужие люди пользовались одними и теми же гигиеническими удобствами. Иными словами, даже в сталинках и ванну, и туалет приходилось делить с соседями. Но самое удивительное, что очереди в санузлы – серьезная бытовая проблема – не были предметом резкой сатиры. «Крокодил» всего лишь мягко пошучивал на тему ванно-туалетных неудобств. В феврале 1955 года журнал поместил на своих страницах карикатуру художника Марка Вайсборда. Сидящего в ванне мужчину поторапливает сосед традиционной репликой: «Вы скоро?» – и получает ответ: «А куда спешить. Надо мною не каплет». Автор предлагал посмеяться над отсутствием воды в душе, а не над очередью в ванную комнату – это пока считалось нормой жизни. Совсем курьезно с современной точки зрения выглядит изошутка Евгения Горохова в «Крокодиле» от 20 января 1960 года. Люди в коммуналке толпой собрались перед дверью в ванную. Ситуация не кажется им необычной. Более того, они готовы подождать. Ведь «сосед акваланг купил» и осваивал новую модную практику досуга в обычной квартире. Одновременно карикатуры, опубликованные до начала типового хрущевского строительства, лишний раз свидетельствуют, что до конца 1950-х годов индивидуальное помещение для мытья – признак роскоши и принадлежности к элитным слоям советского общества. Показателен рисунок Александра Зубова «В квартире одного перестраховщика», размещенный в номере «Крокодила» от 10 ноября 1956 года. Художник изобразил ванную комнату в отдельной квартире. Это явно немаленькое пространство, пол покрыт кафелем. Единственным недостатком можно считать не газовую, а дровяную колонку для нагрева воды, что выглядит анахронизмом. Не случайно авторы «Краткой энциклопедии домашнего хозяйства» (1959) сравнивали устройство этого прибора для подогрева воды с самоваром. Такая колонка занимала в ванной комнате много места – ведь она стояла на специальном огнеупорном постаменте. Кроме того, для получения горячей воды требовался постоянный запас дров или специальных брикетов. Их хранили в старых дровяных сараях или непосредственно в помещениях для мытья. Все это не соответствовало ни тенденциям минимализации размеров жилья, ни новым требованиям к гигиене. Всеобщая газификация могла помочь решить эти проблемы, а она, как известно, развернулась лишь в середине 1950-х годов, практически одновременно с началом кампании массового типового жилищного строительства.

Крокодил. 1960. № 2. Рисунок Е. Горохова

Крокодил. 1956. № 31. Рисунок А. Зубова

И все же эра истинной индивидуализации санитарно-гигиенической сферы наступила лишь после провозглашения принципа поквартирного распределения площади. Нововведения такого рода власть закрепила постановлением ЦК КПСС и Совета министров СССР от 31 июля 1957 года «О развитии жилищного строительства в СССР». В ряде официальных документов, сопутствующих постановлению, указывалось, что состояние государственного жилого фонда вызывает большую тревогу. Тогдашний председатель Госстроя Владимир Кучеренко прямо заявлял, что уровень благоустройства быта в советских городах отстает от западных показателей. По данным 1957 года, сохранившимся в фондах Российского государственного архива экономики, водопроводом обеспечивалось 49 % всего жилья в стране, канализацией – 45 %, ваннами и душами – 18 %! В Перми, например, в 1955 году водопровод был в 15 % всех жилых помещений города, канализация – в 2 %. Неудивительно, что сотрудники журнала «Крокодил» пока еще с удовольствием посмеивались над «представителями советской буржуазии» – обладателями персональных ванн. Именно так можно истолковать карикатуру Евгения Горохова в июньском номере «Крокодила» 1958 года. Пышная дама – явная хозяйка отдельной квартиры – присутствует при купании своего великовозрастного сына и дает следующие указания: «Сынок, не заплывай далеко. Я вся изнервничалась…» Действительно, в сталинских домах эмалированные «купели» располагали к кайфованию. Прозаик, сценарист и поэт-метареалист Юрий Арабов в мемуарном романе-мартирологе «Биг-бит» (2003) писал о ваннах дохрущевского времени: «Это было место, в котором рождались мечты. В трубах что-то гудело и плескалось, ванна напоминала подлодку, ложащуюся на дно сладких грез… В них (в ваннах. – Н. Л.) можно было лежать в полный рост и даже утонуть, если такое желание возникнет». Правда, в коммунальной квартире никто в ваннах не тонул – соседи бдительно следили за продолжительностью купания, ведь всем хотелось помыться. И, кроме того, для обычных советских горожан в середине 1950-х годов индивидуальные и специально оборудованные помещения для мытья и отправления иных естественных потребностей человека по-прежнему оставались мечтой. Невольно хочется внести маленькую правку в текст, избранный в качестве эпиграфа к книге. В ожидании новшеств в сфере санитарно-гигиенического обустройства жилья мечтатели-новоселы из оперетты «Москва, Черемушки» вполне могли бы петь:

Вот передняя наша, вот и вешалка наша,Наша ванная, Саша, наша ванная, Маша…Наши окна, наши двери, я глазам своим не верю:Есть вода, и газ, и свет, и наш личный туалет[5].

Крокодил. 1958. № 18. Рисунок Е. Горохова

Такая переработка текста дуэта «Когда по улицам брожу» – отнюдь не результат небрежного отношения автора книги к «историческому источнику» – оперетте Дмитрия Шостаковича. Вполне реальной представляется ситуация, когда сатирики Владимир Масс и Михаил Червинский «в узком кругу» рифмовали слова «кабинет» и «туалет», а не «кабинет» и «паркет» (см. эпиграф к книге). Кабинет не входил в перечень жилых помещений «хрущевок» согласно СНиПам 1958 и 1962 годов. И паркетные полы в типовом строительстве конца 1950-х – начала 1960-х годов встречались нечасто. Молодой паре на картине Юрия Пименова «Лирическое новоселье» (1965) повезло – у них в квартире паркет. А вот Валерий Золотухин в своем дневнике зафиксировал иные реалии своей жизни в «хрущевке»: «Две комнаты по 16 м2, одинаковые, разнятся цветом обоев, светлые. Полы – линолеум, разживусь – настелю паркет…» Однако вид пола на первых порах не мог испортить настроение владельцам новых квартир. Существуют документальные данные, прежде всего воспоминания, в которых зафиксирован неподдельный восторг по поводу санобеспечения нового жилья.

После длительного проживания в условиях коммунальной квартиры многие по праву считали индивидуальные удобства высшим показателем комфорта. Зять Никиты Хрущева, известный журналист Алексей Аджубей, так описывал посещение одной из только что заселенных «хрущевок»:

Когда гости собрались, хозяин (кандидат медицинских наук. – Н. Л.) перерезал ленточку открытия своей квартиры. Она висела в дверном проеме совмещенного с ванной клозета. «Впервые за сорок лет, – сказал остроумный врач, – я получил возможность воспользоваться удобствами данного заведения, не ожидая истошного вопля соседа: „Вы что там, заснули?“»

Журналистка Татьяна Максимова вспоминала: «В „хрущобу“ я попала в двухмесячном возрасте из прадедова дома… Вселение было радостным… Можно забыть о туалете во дворе и каждый день принимать душ и ванну!» Бывший ректор Московского государственного университета культуры и искусства Татьяна Киселева в июле 2001 года участвовала в экспресс-опросе газеты «Вечерняя Москва» и на вопрос «Хрущевские пятиэтажки спасли Москву или испортили ее?» ответила: «Да, „хрущобы“ – убогое градостроительное решение, но что по сравнению с этим простое счастье мыться в собственной ванне? Моя семья из шести человек жила на 17 кв. метрах в коммуналке. И когда мы получили двухкомнатную квартиру в Филях, были по-настоящему счастливы». В дневниковых записях Валерия Золотухина тоже нашлось место для описания гигиенических удобств массового жилья: «Ванна, сортир раздельные… Вода холодная-горячая пока бывает, течет нерегулярно. Есть, есть – вдруг исчезает, снова появляется. <..>Зато за 10 дней мылся уже раз 6, если в баню бы сходил, оставил 96 коп. да на пиво, вот те два рубля и сэкономил. А уж какое блаженство, когда свое и хоть спи в ванне, никто не имеет права тебя беспокоить. Хорошо! Нет, жить можно, жаловаться грех».

Весной 1959 года журнал «Крокодил» провел спецрейд по районам новостроек в Москве. Выяснилось, что «большинство жителей Юго-Запада не нарадуются на свои квартиры – с вентиляцией, горячей водой… специальными регистрами в ванной для сушки белья». Персональные «удобства» становились знаком доступного комфорта советских новоселов и логичным требованиям, предъявляемым к качеству жилья. На рубеже 1950–1960-х годов, судя по художественной литературе, так рассуждали и французские обыватели. Подруга главной героини романа Триоле «Розы в кредит» отказывается выйти замуж за рабочего Жака, ведь в квартире его родителей «ванной нет…».

В городах СССР после введения в строй малогабаритных квартир с личными ванными комнатами для одной семьи люди получили шанс освоить новые бытовые привычки. Прежде всего, это лежание или в крайнем случае сидение в ванне, практика скорее релаксации, чем гигиены. Но до истинного блаженства в душистой пене советские новоселы добрались не сразу. Жидкие мыльные растворы для гигиенических и расслабляющих процедур в конце 1950-х годов были большой редкостью. Даже волосы люди обычно мыли кусковым мылом: глицериновым, дегтярным, детским. Иногда по совету журнала «Работница» использовались и такие экзотические средства, как горчица или мыльный спирт. Правда, ускоренная химизация народного хозяйства, развернувшаяся в годы хрущевских реформ, постепенно приобщала жителей СССР к новым средствам для гигиены. В 1959 году «Краткая энциклопедия домашнего хозяйства» уже сообщала о появлении жидкого мыла под названием «Шампунь», замечая, однако, что «длительное систематическое его применение может вызвать высушивание и истончение волос»! Опасаясь пока шампуней, некоторые «продвинутые» особы пытались мыть головы в пене от одного из первых советских стиральных порошков – знаменитой «Новости». По-видимому, эта сомнительная практика получила определенное распространение. Не случайно осенью 1960 года журнал «Работница» разместил статью врача-косметолога о вреде для личной гигиены средства «Новость». Автор заявляла: «Мыть им волосы нельзя, потому что в состав порошка входят очень едкие вещества, как, например, серная кислота и щелочь, которыми можно повредить не только волосы, но и кожу». К счастью, не удалось обнаружить свидетельств попыток «полежать» в пене из отечественных стиральных порошков: «Снежинка», «Лебедь», «Универсол». Они появились уже в конце 1950-х. Чуть позже советский потребитель познакомился с моющими жидкостями «Автотурист», «Капронил», «Ракета», «Эра», «Синтол», а в середине 1960-х с импортными сыпучими средствами для стирки «Мильва», «Мильвок», «Персиль».

Истинное блаженство принес «Бадузан» – импортное пенящееся средство для купания. Любопытно, что мыльная жидкость оказалась предметом, достойным запечатления в большой литературе. Арабов в романе-мартирологе «Биг-бит» дал следующее описание «Бадузана»: «Это было первое пенящееся средство, завезенное в Москву из ГДР… Продавалось оно лишь в ГУМе и двух парфюмерных ларьках на ВДНХ, одного колпачка было достаточно, чтобы Афродита, запутавшись в пене, никогда бы из нее не вышла. „Бадузан“ пользовался ограниченным спросом, трудящиеся его не покупали, не желая платить трояк за сомнительное удовольствие и предпочитая хозяйственное мыло с оттиском на нем „65 %“. Экзотический немецкий товар брала лишь интеллигенция, да и то когда выбросят на прилавки». Писал о гигиенической мечте интеллигентов и поэт-концептуалист Дмитрий Александрович Пригов. Пенящуюся жидкость он называл «Бадусаном». В цикле стихов «Апофеоз милицанера» (1978) есть такие строки:

Жизни античной цветы запоздалые —Ванна и жидкость при ней БадусанЭтим я нежился, помню и самДа вот отнежился – больше не сталоВ смысле, в продаже исчез Бадусан.Ванна сломалася, больше не сталаВот и стою я – цветок запоздалыйЖизни античной – не верю и сам

Не прошла мимо новых гигиенических радостей и Наталья Баранская. Героиня ее повести «Неделя как неделя» неоднократно упоминает о преимуществах мытья и купания в новых отдельных квартирах: «Я люблю вечер пятницы… можно сесть в ванну…» В персональной ванной комнате героиня повести успокаивается после ссоры с мужем: «Я вскакиваю и ухожу в ванную. Там я открываю кран и умываю лицо холодной водой… <..> Сейчас я влезу под душ, сейчас приведу себя в норму… <..> Жалость и теплая вода делают свое дело – из-под душа я выхожу подобревшая и освеженная».

В начале 1960-х перемены в бытовых навыках обычных людей заметили и карикатуристы «Крокодила». В ерническом духе новую практику повседневности – «лежание в ванне» – изобразил художник Юрий Узбяков. Изошутка, помещенная на страницах «Крокодила» летом 1965 года, носила название «Не выезжая на море…». Небольшая, судя рисунку, купель могла создать иллюзию шикарного отдыха на морском берегу. В ней можно было лежать, надев остромодные ласты, шляпу от солнца, покуривая сигарету и попивая нарзан. В карикатуре, конечно, существовал намек на недоступность вожделенного южного отдыха для многих советских граждан. Но одновременно художник – скорее всего, сам того не ведая – отразил новые возможности расслабляющих удовольствий в персональных ванных комнатах.

В локусах совмещенных и раздельных санузлов «хрущевок» формировались и другие навыки ухода за собой. Время строительства малогабаритных, но отдельных квартир совпало с сексуальной революцией 1950–1960-х годов и бурным развитием химической индустрии. На смену красоте естественной, природной приходила красота искусственная. Часто она создавалась в домашних условиях с помощью не только декоративной, но и гигиенической косметики. На Западе использование средств по уходу за кожей в приватном пространстве уже превратилось в обыденность. Эта практика пока носила в основном женский характер. В первую очередь разного рода кремами, масками и лосьонами заполнялись ванные комнаты даже в скромных по размерам ашелемах. В романе Франсуазы Саган «Сигнал к капитуляции» (1965) можно прочесть следующее: «Полочка в ванной сразу выдавала присутствие женщины. Она была уставлена баночками и флаконами». Речь идет о маленькой квартирке любовника главной героини книги. Логично предположить, что отдельная квартира с индивидуальным санузлом тоже расширяла пространственные возможности использования достижений советской косметической промышленности. И соседи уже не могли потихоньку попользоваться новым мылом, стиральным порошком или кремом. А ведь такая практика существовала в коммуналках. Для примера можно привести анекдот, датируемый 1935 годом: «Молодая девушка принимает душ, сосед по коммунальной квартире подглядывает в дверную щель. – Как вам не стыдно, Петр Николаевич, вы же женатик, в летах. – Нужна ты мне больно, дуреха! Смотрю, не нашим ли мылом моешься. Что-то слишком быстро оно смыливается». Правда, до середины 1930-х годов рядовой горожанин не знал ни о шампунях, ни о разнообразных питательных или увлажняющих кремах. Соблазн заимствования подпитывался всего лишь мылом «Имша», кремом под таким же названием, возможно, борным вазелином и мазью для уничтожения угрей «Адон». Кроме того, в советском обществе культивировалось отрицательное отношение к всякого рода косметическим ухищрениям. На страницах журнала «Работница» в 1926 году можно было прочитать следующие сентенции: «Мы, коммунисты и комсомольцы, стоим за… естественную красоту, а не подмалеванную». К технике «подмалевки» нередко относили и средства ухода за кожей.

Крокодил. 1965. № 22. Рисунок Ю. Узбякова

Во второй половине 1930-х годов в контексте сталинского гламура – составной части «большого стиля» в СССР – многое изменилось. В 1936 году журнал «Работница» уже рассказывал об открытии в здании гостиницы «Москва» образцового парфюмерного магазина с косметическим кабинетом. Ведущий специалист кабинета заявила корреспонденту «Работницы»: «Оказывается, есть женщины, которые считают постыдным ухаживать за своим лицом и телом… Все, чем располагает культура, должно стать достоянием масс». Однако далеко не все представительницы «женских масс» накануне Великой Отечественной войны стали употреблять «ухаживающую косметику». И не последнюю роль здесь играли стесненные жилищные условия и отсутствие нормальных, а главное – индивидуальных ванных комнат.

В годы оттепели благодаря развитию химии появилось много средств для ухода за кожей лица, и всем им находилось место даже в пресловутых «гаваннах» – гигиенических центрах новых квартир для одной семьи. Это подтверждает «Краткая энциклопедия домашнего хозяйства» (1966): «Для хранения туалетных принадлежностей целесообразно над умывальником на высоте не менее 40 см навесить специальную полочку. Над полочкой следует укрепить зеркало… достаточно большого размера (примерно 60 на 70 см)».

В середине 1950-х – начале 1960-х годов использование продуктов синтеза жирных кислот позволило увеличить ассортимент косметических товаров. Важную роль в своеобразном «приближении» кремов и лосьонов к жизни обычной женщины сыграл впервые выпущенный в 1957 году по инициативе Государственного издательства политической литературы отрывной «Календарь женщины». Рекламируя новшество, журнал «Работница» в декабре 1956 года писал: «Имеются в календаре заметки врачей-косметологов об уходе за кожей лица и рук, за сухими волосами. <..> „Календарь женщины“ – хороший новогодний подарок советским женщинам». К середине 1960-х годов торговые сети уже предлагали женщинам кремы, которые подразделялись на питательные, защитные, очищающие и «исчезающие». Последняя продукция особенно любопытна с точки зрения косметологических новшеств. Речь шла о своеобразной основе под декоративную косметику, в современной лексике – «под макияж». О производстве такого крема в 1963 году информировал Невский мыловаренный завод. В середине 1960-х годов в арсенале средств для ухода за кожей лица появились кремы «Луч», «Молодость», «Сигулда», «Земляничный» и др. Явным новшеством стал и такой вид косметических средств, как лосьон. «Краткая энциклопедия народного хозяйства» 1959 года уже сообщала о появлении в СССР этого «косметического препарата», а в языковом пространстве он стал широко употребляться как реалия повседневности в середине 1960-х годов.

В индивидуальной ванной комнате заметно облегчалась распространенная процедура «интенсификации» женской красоты – окрашивание волос. Конечно, «менять цвет» лучше с помощью профессионала, но вечная занятость толкала женщин на подвиги «самоокраски». В ход шли прежде всего натуральные басма и хна, которые продавались в советских магазинах. Так достигали, в частности, красивого рыжего цвета, уже не используя при этом «красный стрептоцид», что в 1940-х годах считалось нормой. Успех мероприятия зависел лишь от навыка «самобарберов». Блондинками в годы оттепели женщины становились уже с помощью «Осветляющего шампуня», а не краденной в лабораториях перекиси водорода, как раньше. Кроме того, в начале 1960-х фабрика «Свобода» освоила выпуск краски «Гамма» восьми оттенков. Седину же часто тонировали с помощью синьки или фиолетовых чернил. В общем, несмотря на вечное недовольство и советской косметикой, и квалификацией парикмахеров, женщины эпохи хрущевской оттепели при должной сноровке могли себя порадовать сменой имиджа. Главное – в отдельной квартире с «гаванной» процесс окраски шевелюры носил более комфортный и менее нервозный характер, нежели в коммуналке, даже снабженной ванной длиной 180 сантиметров. Ведь соседям могли понадобиться «удобства» в самый важный технологический момент: во время смывки хны, басмы, «гаммы» и т. д. В случае их «передержки» волосы портились.

Изменения канонов гигиенического поведения, продиктованные появлением нового пространства – отдельной ванной комнаты, коснулись и мужчин. В до- и послевоенных коммуналках бритье, как правило, осуществлялось в обычных жилых комнатах. Характерное описание традиционной мужской гигиенической манипуляции можно найти в романе Пантелеймона Романова «Товарищ Кисляков»: «Он снял пенсне… и начал бриться, но уронил на комоде металлический стаканчик для воды. Сейчас же из-за стены… послышалось: – Может быть, вам горячей воды? У меня есть в чайнике. – Тут он понял… она (соседка. – Н. Л.) по звуку упавшего стаканчика догадалась, что он хочет бриться». Это ситуация рубежа 1920–1930-х годов. Мало что изменилось и в начале 1950-х. В книге Даниила Гранина «Искатели» (1954) можно прочесть: «У окна, поставив на подоконник зеркало, брился пожилой мужчина в подтяжках» – отец одной из героинь романа, семья которой живет в одной комнате огромной коммуналки. В индивидуальной же «гаванне» можно было по совету «Краткой энциклопедии домашнего хозяйства» (1966) разместить и бритвенные принадлежности. Попутно следует заметить, что в первом издании справочника по организации быта такие советы отсутствуют. И это понятно – в 1958 году, когда книгу сдавали в набор, типовые квартиры для одной семьи только начинали строиться. К концу правления Хрущева бритье опасными и безопасными бритвами полностью переместилось из жилых комнат в помещения, где была доступна вода, к тому же теплая. Ведь «хрущевки» оснащались газовыми колонками.

На индивидуальные ванные комнаты возлагалась и еще одна важная санитарно-гигиеническая функция, а именно стирка белья. Она в больших городах и в середине 1950-х годов, особенно в условиях коммуналок, представляла серьезную проблему. В микрорайонах нового строительства, как известно, планировалось возведение заведений механической стирки, но планы претворялись в жизнь медленно. На эту ситуацию уже в 1955 году, до начала эпопеи массового хрущевского строительства, реагировал «Крокодил». На рисунке Ивана Семенова в 31-м номере журнала за 1955 год толпа новоселов «осаждает» представителей местной власти и спрашивает: «А где же парикмахерская, прачечная, ателье? Ведь они были в проекте!» Начальство безапелляционно отвечает: «Там и остались…» Карикатура называется «Все в порядке», и даже беглый взгляд на нее позволяет понять, что самой важной проблемой быта жители новых районов считали стирку. На картинке из шести новоселов, донимающих чиновников, три женщины изображены с огромными узлами грязных вещей. Плохо организованными в микрорайонах типового строительства оказались и места для сушки белья. Ситуацию осложняло и устройство крыш в «хрущевках». В большинстве типовых строений чердаки – традиционное пространство для развешивания выстиранных вещей – оказывались невысокими и неудобными для хозяйственных целей. Белье приходилось сушить либо на балконах, либо во дворах, варварски нарушая гармонию благоустройства в микрорайонах. (См. в части I, главе 2.) И по-видимому, ситуация «напрягала» новоселов. «Крокодил» включился и в этот конфликт. Карикатуристы высмеивали «захватчиков» спортивных и детских площадок, а также «хозяюшек», портящих общие зеленые посадки жильцов. «Коммунальные безобразия» изобразил в своей изошутке Константин Елисеев. На рисунке из 12-го номера журнала за 1958 год – две тетки (иное определение подобрать сложно) тащат целую корзину мокрого белья, чтобы развесить в только что посаженном саду. Подпись под рисунком гласит: «Ну, вот теперь и у нас будет к чему веревку привязать». Речь идет о тоненьких деревцах, молодых саженцах. Конечно, прачечные, в которых вещи не только стирали, но и сушили и даже гладили, вполне могли спасти внешний вид микрорайонов от бытового вандализма. Однако до начала 1960-х годов открыть нужное количество учреждений стирки не удавалось ни в центральных, ни в новых районах городов. В первом издании «Краткой энциклопедии народного хозяйства» (1959) специальная статья о «прачечных самообслуживания» вообще отсутствует. И это неудивительно. В СССР в 1960 году насчитывалось всего 900 прачечных. К 1965 году их число выросло почти в два с половиной раза. Случилось это благодаря очередному правительственному решению высокого уровня – постановлению ЦК КПСС и Совета министров СССР от 10 августа 1962 года «О дальнейшем улучшении бытового обслуживания населения». В документе в директивной форме указывалось на необходимость «разработать и осуществить мероприятия по… (созданию. – Н. Л.) домашних прачечных». Их предполагалось разместить в первую очередь в «крупных жилых массивах». И конечно, речь шла о пространствах новостроек. Неудивительно, что в «Краткой энциклопедии домашнего хозяйства» (1966) уже можно прочесть следующее: «Прачечные самообслуживания размещаются в отдельных зданиях и оснащены новейшим оборудованием. Зачастую в этих зданиях размещены также предприятия химчистки одежды, стирки мужских сорочек и др. Пользоваться прачечными самообслуживания могут не только жильцы одного или нескольких домов, но и население всего микрорайона» (курсив мой. – Н. Л.). Число фабрик-прачечных росло в основном за счет домов быта в новых районах, о чем свидетельствует не только статистика, но и художественная литература. В уже неоднократно упомянутой повести Натальи Баранской о тяготах жизни советской женщины 1960-х есть обнадеживающие строчки: «Разбираю белье… собираю для прачечной… Диме надо сходить в прачечную» (курсив мой. – Н. Л.). Муж и маленький сын отправляются вместе, несмотря на то что в прачечной душно, а грязное белье плохо пахнет. Но на обратном пути гуляют и катаются на санках. Такие бытовые детали характеруют жизнь именно в районах нового жилищного строительства, где предусматривалось строительство домов быта с химчистками и прачечными. Правду хорошему бытописателю утаить сложно, хотя автор повести «Неделя как неделя» отнюдь не апологет социалистических норм обыденности. Книга Баранской – первоклассный нарратив, текст дает представление не только о гендерных проблемах эпохи оттепели, но и о повседневных практиках жителей «хрущевок». В воспоминаниях, как правило, отсутствуют описания реалии гигиены. А из литературного произведения становится очевидным, что стирка в 1950–1960-х годах – одна из трудоемких и затратных по времени домашних работ. Ведь далеко не все вещи принимались в прачечные. Вероятно, именно поэтому Баранская часто описывает замоченное на ночь детское белье или стирку с «Лотосом» – известным порошком той эпохи – своей и мужниной одежды. В общем, прачечная, хотя она и есть в микрорайоне, не панацея от грязи.

Крокодил. 1955. № 31. Рисунок И. Семенова

Крокодил. 1958. № 15. Рисунок К. Елисеева

Конечно, реальную помощь могла оказать стиральная машина – бытовой прибор, не слишком распространенный в советском быту дохрущевского времени. Известно, что в 1950 году обычные люди в СССР приобрели всего 300 стиральных машин! Сказывались и уровень материального благосостояния населения, и масштабы производства электрических приборов для домашнего хозяйства. Неудивительно, что на ХХ съезде КПСС в 1956 году было решено за пять лет увеличить производство стиральных машин на 608 %. Но в 1957 году создатели первой советской книги по ведению домашнего хозяйства, так и названной «Домоводство», давали лишь советы по отбеливанию, крахмалению и глаженью белья ручным способом. В Западной Европе, судя по художественной литературе, наблюдалась иная картина. Конечно, Франсуаза Саган ничего не писала о прозе стирки. Игнорировал эту гигиеническую практику и Джон Брейн. Герой его романа стремится войти в английское «высшее общество», а там о способах уничтожения грязи на белье не рассуждали. А для персонажей книги Эльзы Триоле бытовая техника – важнейший фактор благопристойного быта: «Мадам Донзер не скупилась на чистое белье: когда имеешь стиральную машину, не так уж важно – полотенцем больше или меньше». Точно так же рассуждает и Тереза Нума. Для итальянки, принадлежащей к асоциальным слоям населения, стиральные машины не только предмет спекуляции, но и показатель жизненного комфорта: «У нее (подруги Терезы. – Н. Л.) прекрасный дом… У них есть… электронагреватель в ванной, стиральная машина и супружеская кровать под балдахином».