Помоги проекту - поделись книгой:
Известные зодчие присоединились к программе возведения жилья. Широкой публике знаком в основном Виталий Лагутенко, дед рок-музыканта и лидера группы «Мумий Тролль» Ильи Лагутенко. Но были и другие архитекторы, стремившиеся вписаться в процесс строительства массового жилья, и не только по карьерным соображениям. Это Георгий Павлов, Бэлла Этчин, знаменитый Наум Остерман, создатель «дома нового быта», а также Валентин Каменский. Он подвергся жесткой критике за «украшательство», но сумел найти себя в «типовом строительстве» и даже предложить новации в этой сфере. Каменский выступал против планировок с проходными комнатами, считая необходимым создать условия для обособления жилого пространства даже в квартире на одну семью. На III съезде советских архитекторов в 1961 году он предложил на законодательном уровне запретить попытки образования коммуналок в объектах нового строительства.
К возведению «хрущевок», а главное – к проектированию микрорайонов Коньково-Деревлево, Беляево-Богородское, Теплый Стан и Бутово причастен Яков Белопольский. Куба Снопек отмечает: «Белопольский много работал над ритмом застройки, играл с высотностью, внимательно обустраивал внутренние дворы, пытался максимально приспособить и использовать особенности конкретной местности».
В общем, типовые дома строили люди вполне творческого мышления. Может быть, именно потому «хрущевки» прочно обосновались на многих территориях СССР и продолжают существовать доныне. Они, обладая четкой геолокацией, не влияли на архитектурный облик и устоявшийся ландшафт центров больших городов, как нынешние элитные встройки. Система микрорайонирования уничтожала атмосферу урбанистической тесноты и скученности, что чрезвычайно важно для комфортности быта. Ведь модернистская архитектура основывалась на принципе: «Дом, свободно стоящий в пространстве, – лучшее жилище». Ну а песик Фафик обязательно бы добавил следующее: «Аскетический экстерьер „хрущевок“ предотвращал развитие гиподинамии у жильцов из-за отсутствия лифтов, а скромный внешний декор предохранял от травм в результате падения штукатурки, покрывавшей архитектурные излишества».
И все же при всей благостности «вида снаружи» и «большие», и «средние» границы «хрущевок» формировали довольно жесткие формы типовых квартир. И в этих условиях надо было научиться жить.
Часть II. Личные места общего пользования
И геолокация, и экстерьер «хрущевок» – конечно, важные факторы появления новых практик повседневности новоселов. Однако наиболее выразительные перемены в бытовании обычных людей происходили все же в небольшом по размерам пространстве «квартиры». Определение этого локуса, а главное – описание его структурных элементов появилось уже в СНиПе 1954 года, где закреплялись нормы «сталинского типового строительства». В документе указывалось, что новые типовые квартиры (и коммунальные, и отдельные) должны включать «жилые комнаты, кухню, переднюю, ванну (душ), уборную, хозяйственную кладовку». Вся площадь делилась на жилую и подсобную. Первая включала сферы, предназначенные для сна, досуга, домашних занятий, еды и т. д. Вторая существовала для прохода в комнаты, гигиенических целей, приготовления пищи (кухня), иногда хранения вещей, не употребляемых ежедневно.
СНиП 1958 года зафиксировал положения «хрущевского типового жилья». Они отличались от тоталитарных канонов комфорта, хотя на первый взгляд заметить это нелегко. По жилищным нормам 1958 года «квартиры должны иметь следующие помещения: жилые комнаты, кухню, переднюю, ванную (или душевую), уборную и встроенные шкафы». В новостройках, появившихся в результате постановления ЦК КПСС и Совета министров от 31 июля 1957 года «О развитии жилищного строительства в СССР», предполагалось наличие не «ванн (душей)», а «ванных» или «душевых». Разница очевидна: ванна – это сосуд для омовения, а ванная – это уже помещение. Поменял название и закуток (еще один синоним слова «пространство»), именовавшийся «кладовка». В русском языке это слово обозначает «небольшое помещение без окон в жилом или общественном здании, предназначенное для хранения продуктов питания, товаров и т. п.». «Кладовка» имеет тот же смысл, что и «чулан» или «клеть» – понятия почти «домостроевские». Согласно хрущевскому СНиПу, в жилье тоже предусматривались внутриквартирные хранилища, но их уже называли «стенными шкафами». Казалось бы, мелочь, но так уходила архаика быта. Однако самая существенная перемена заключалась в смене «формы собственности». В сталинских типовых квартирах, которые в большинстве случаев оказывались коммунальными, подсобными помещениями пользовались все жильцы на правах соседства. В «хрущевках» и прихожая, и ванная, и кухня, и даже стенной шкаф были сугубо «фамильным» достоянием конкретной семьи. Театр, как известно, начинается с вешалки, а квартира – с прихожей. Это обстоятельство не подвергали сомнению ни сталинские архитекторы, ни проектировщики «хрущевок». Конечно, в высотках конца 1940-х – начала 1950-х годов существовали холлы с витражными стеклами в дверях, а иногда и ампирными окнами. Но уже в первых типовых квартирах, относящихся к массовому строительству дооттепельного времени, прихожие обрели ограниченные параметры. Согласно СНиПу 1954 года, «передние должны быть шириной не менее 1,4 м». Довольно узкими, правда не менее 1,1 метра, проектировались и так называемые «внутриквартирные коридоры», своеобразные «путепроводы» – в основном из подсобных помещений в жилые. Попутно стоит заметить, что ширина внутридомовых лестниц в сталинках составляла 1,3 метра, а площадок – 0,9 метра. Таким образом, места общего пользования в середине 1950-х годов не отличались большими размерами. В «хрущевках» все было несколько скромнее: передние сокращались на 20 сантиметров, зато коридоры внутри квартиры сохраняли свои размеры (не менее 1,1 метра). На 10 сантиметров уменьшилась величина лестничных площадок. Но эти новшества в местах общего пользования малогабаритных квартир не вызвали шока у новоселов, критики в прессе и зубоскальства в фольклоре. В книге Михаила Мельниченко «Советский анекдот: Указатель сюжетов» удалось обнаружить лишь одну шутку по поводу узких коридоров и лестниц в «хрущевках»: «В одной из… квартир идет свадьба. Двери квартиры открыты настежь… и вдруг в эту квартиру заносят гроб, проносят вокруг свадебного стола и выходят. „Вы что, с ума сошли, ведь здесь же свадьба!“ – „Вы уж извините, но нам никак на лестничной площадке нельзя было развернуться“». В общем-то это неправда. Размеры лестничных клеток в «хрущевках» просчитывались с учетом минимальных потребностей, а именно возможности разминуться на лестнице с соседом, внести вещи или даже вынести гроб двумя людьми средней комплекции. Кроме того, анекдот датирован 2005 годом и не может считаться историческим источником, в отличие от большого количества шуток на тему кухни и ванной. Эти пространства смело можно назвать ристалищами быта коммуналок. Отдельная квартира для одной семьи поменяла ситуацию. В местах общего пользования формировались новые принципы питания и каноны чистоты и личной гигиены.
Глава 1. Кухня: каноны питания в типовом жилье
В русском языке слово «кухня» имеет по меньшей мере два смысла. Так называют и помещение для приготовления пищи, и совокупность блюд с особыми вкусовыми приоритетами. Так вот, понятие «хрущевская кухня» – это прежде всего «пространство». Его реальное существование началось с переходом в 1957 году к строительству типового жилья, квартир, рассчитанных на одну семью. А уже через два года советский фольклор пополнился связанными с размерами кухонных помещений анекдотами. Один из них в сокращенном виде выглядел так: «Мы демонстрируем вам типовую однокомнатную квартиру… в современном „хрущобном“ доме. … Кухня стоячая, табуретки не помещаются. – А почему у кастрюльки ручки внутри? – Она специально сконструирована для малогабаритной квартиры». Знаменитое «армянское радио» также отозвалось своеобразной критикой на габариты кухонь в новом строительстве, заявив, что «нормальной женщине» такое помещение «узко в бедрах». А сразу после смещения Никиты Хрущева остряки сочинили следующую байку: «Что не успел сделать Никита Сергеевич? – Совместить кухню и лестничную площадку». Конечно, величина помещений для приготовления пищи требует специального рассказа, и он, безусловно, будет присутствовать в сюжете о кухне. А пока немного об общих переменах в сфере питания, которые происходили в мире после окончания Второй мировой войны.
В начале ХХ столетия в европейской культуре стал постепенно формироваться новый подход к пище: стремление к удовольствию от ее поедания, господствовавшее в буржуазных эстетико-бытовых представлениях, заменялось оценкой значимости продуктов для жизнедеятельности и здоровья. Сначала на Западе сложилась система рационализма в питании. Бурный рост городского населения потребовал перехода от традиционных приемов приготовления пищи к быстрому и хорошо отлаженному снабжению продуктами, часто заранее обработанными и приготовленными. Так появилась «быстрая» еда, упрощенная, относительно дешевая, а также стандартизированный и рационалистический стиль питания. Даже в конце 1930-х годов над ним пока подсмеивались. Достаточно вспомнить знаменитую сцену обеда из фильма Чарли Чаплина «Новые времена» (1936). На герое испытывают нелепую машину для кормления. Кинолента выглядела как довольно злая сатира на попытки внедрения автоматизации в традиционную процедуру потребления. Но остановить «индустриализацию еды» в модернизирующемся мире уже не представлялось возможным.
Рационалистический подход к питанию получил особое развитие на Западе в 1950-х годах. Научно-техническая революция позволила наладить производство удобных упаковок для продуктов и расширить выпуск полуфабрикатов и концентратов. Теперь стало возможным довольно быстро приготавливать многие блюда в домашних условиях. Фасованная продукция облегчала процесс купли-продажи продовольствия. Во всех западных странах появились торговые заведения, где использовался механизм самообслуживания покупателей. Еще в годы Первой мировой войны в США начали работать «магазины без продавцов». В начале 1950-х годов эта практика проникла и в Европу. В 1953 году в Англии насчитывалось почти 1200 продовольственных магазинов самообслуживания, в Швеции – 650, в Швейцарии – 165, в Дании – 50, в Бельгии – 29. Довольно широкое распространение, особенно в США, после Второй мировой войны получила торговля посредством автоматов. Эти новшества позволяли потребителю приобретать некоторые фасованные продукты вне зависимости от времени работы магазинов. Ведь автоматы иногда размещали просто на улице, что облегчало покупку необходимого товара.
И конечно, пищевкусовые ориентиры населения и традиционные способы обязательного приготовления еды дома менялись в условиях бурного развития заведений быстрого питания и системы доставки готовых завтраков, обедов, ужинов. Предполагалось, что последним новшеством – кейтерингом – потребитель будет пользоваться не только на работе, но и в домашней обстановке. Неудивительно, что период 1950–1960-х годов часто называют началом «эры готовых блюд». В странах Запада доставка еды из ресторанов существовала еще до Второй мировой войны. Но лишь технологии второй половины XX века, связанные с ростом производства полуфабрикатов, упаковочных материалов, расширением транспортных сетей, увеличением количества холодильников и промышленных, и домашних, превращали мечту об освобождении от лишних забот по закупке продуктов и их приготовлению в реальность. Наступление эры готовых блюд позволяло отказаться от «кухарки» (домработницы в советском варианте). А главное – изменилось представление о значимости для жилья городского типа величины кухни – разогреть готовую еду можно и в довольно скромном по размеру пространстве.
Идея постепенной девальвации роли домашней кухни в частной жизни получила развитие уже в 1920-х годах. В так называемом социальном жилье, в частности в Германии, отводились небольшие места для приготовления еды. Они соответствовали общему метражу «франкфуртских типов» квартир. Однокомнатная обычно имела площадь 22–31 квадратный метр, двухкомнатная – 31–40 квадратных метров, трехкомнатная – 41–51 квадратный метр. Не случайно немецкий архитектор Эрнст Май – разработчик жилищной программы «Новый Франкфурт» (1925–1930) – рассматривал кухню как небольшой локус для домашнего труда. Дизайнер Маргарете Шютте-Лихоцки на основе тейлоровских представлений о рациональном подходе к организации любого рабочего места сочла возможным примерно на 6 квадратных метрах устроить вполне комфортный кухонный «плацдарм». Он обладал четко выраженной функцией – приготовление пищи, не требующее больших временных затрат. Немецкой коммунистке претило использование кухонь не по назначению: для сушки белья, светского общения, нередко гигиенических процедур, попросту мытья, и тем более сна. По замыслу Шютте, в принципиально новом месте для готовки еды не предполагалось такое дремучее оборудование, как дровяная плита. Она выглядела громоздко и требовала дров или угля. И то и другое в 1920–1930-х годах даже в чистоплотной Германии нередко хранилось в кухне. Считалось, что жильцы «франкфуртских квартир» варить, жарить, а главное – подогревать пищу, а также кипятить воду для чая и кофе будут либо на газе, либо на электричестве. Но до Второй мировой войны далеко не все жилье европейцев обеспечивалось газом и для ванных, и для кухонь одновременно. Чаще всего в квартирах делали одну точку газового обеспечения – сказывались сложности производства теплораздаточного оборудования.
В скромных «франкфуртских квартирах» задумывалось создание не просто маленьких, но довольно комфортабельных по меркам того времени кухонь. Большие же пространства для готовки казались анахронизмом. От немецких архитекторов не отставали и их коллеги из СССР. И это еще одно доказательство реального наполнения выражения «советское несоветское» применительно к типовым квартирам. А скорее свидетельство взаимопроникновения идей минимализма в архитектуре жилья. В 1927 году молодой зодчий и художник Моисей Лерман разработал трансформирующуюся кухню-шкаф. Она выглядела как квадратная тумба, в нижней части располагались полки для посуды, а в верхней – нагревательные приспособления для приготовления пищи. Правда, на помощь газа и электроэнергии советские дизайнеры пока не рассчитывали. Трансформер Лермана функционировал на базе примуса, который в кухне-шкафу нагревал сразу четыре кастрюли и две духовки. После окончания готовки тумба покрывалась внушительной шахматной доской. Конечно, в мощную теплоотдачу небольших нагревательных приборов верится с трудом. Но сама по себе идея, безусловно, любопытна и созвучна западным тенденциям в оборудовании мини-кухонь. В 1927–1928 годах появился научно-популярный фильм под названием «Как ты живешь?». Его авторы, в том числе архитектор Глеб Глушенко, показывали так называемое образцовое жилище рабочего – «квартиру-комнату». Предполагалось, что в ней будет и ванна, и даже газовая плита. Кухня соединялась с прихожей и общей комнатой, границы пространства выделялись передвижными перегородками. Примерно в это же время журнал «Современная архитектура» провел конкурс эскизных проектов «жилого дома трудящихся». Почти все конкурсанты для увеличения в квартире мест отдыха старались как можно компактнее спланировать именно кухню. Для этого создавался так называемый «кухонный элемент». Он включал плиту (уже газовую), мойку, рабочий стол, холодный шкаф (предтечу холодильника), полку для посуды, емкости для разных сухих продуктов, выдвижную доску, дополнительную откидную плоскость, место для мусорного ведра и даже термос для сохранения еды в горячем виде. И все это великолепие размещалось на площади 1,5 квадратного метра при высоте 2,1 метра! Комфорт жилья достигался за счет рациональности организации пространства. Соблюдалась и определенная эстетика: рабочие зоны закрывались складной створкой-ширмой размером примерно 2 на 2,1 метра или шторой. Проекты напоминают западное социальное жилье 1920–1930-х годов, а еще больше – современные квартиры-студии.
Часть идей, связанных с новым взглядом на устройство кухонных помещений, удалось реализовать не только в Германии, но и в СССР. Сюда в начале 1930-х годов приехала целая группа немецких архитекторов во главе с Маем. За короткое время появились проекты застройки Магнитогорска, Нижнего Тагила, Щегловска, Кузнецка (Сталинска), Ленинска, Автостроя (Нижний Новгород), Прокопьевска, Сталинграда и многих других городов. В большинстве возведенных домов кухни отличались вызывающей миниатюрностью. Почти одновременно, в 1929–1930 годах в Ленинграде, в самом центре, на улице Рубинштейна, по проекту архитектора-конструктивиста Андрея Оля построили дом-коммуну гостиничного типа «для инженеров и писателей». В новом здании в небольших, но индивидуальных квартирах вообще отсутствовали помещения для приготовления пищи. Жильцы сдавали свои продовольственные карточки в общую столовую, она находилась на первом этаже здания. Так виделась идеальная организация «еды» в новом обществе.
Архитектор Моисей Гинзбург в Доме Наркомфина в Москве настоял на включении в квартирную планировку так называемого «кухонного элемента» – ниши площадью 1,4 квадратного метра! Такого рода помещения предназначались в первую очередь для «доготовки» полуфабрикатов – продукции фабрик-кухонь. Они стали советским вариантом предприятий рационалистического стиля еды, уже существовавших на Западе. Первое учреждение индустриального питания заработало весной 1925 года в Иваново-Вознесенске. При строительстве активно использовался западный опыт, приглашались немецкие инженеры, закупалась специальная техника в Германии и США.
В 1933 году в СССР функционировало 105 фабрик-кухонь. Наверное, при параллельном развитии разнообразных форм общепита – заведений национальной и вегетарианской еды, каких-нибудь блинных, пельменных, кафешек и пирожковых – обыватели быстрее бы привыкли к питанию вне дома. Многие архитекторы – авторы проектов и непосредственные созидатели типового жилья 1920–1930-х годов искренне верили, что квартиры с небольшими по габаритам подсобными помещениями предназначены для освобождения человека от излишних забот о быте. Май вообще считал, что в Советской стране уже существует коммунизм и многое из старого быта, в том числе обременительные кухонные практики, выглядят архаично. Об этом он писал в 1933 году после разрыва контракта с СССР. На самом деле после 1929 года здесь строился «сталинизм», которому не нужны были архитекторы-конструктивисты с их идеями создания внутриквартирных пространств для организации экономного по временным затратам питания.
К середине 1930-х годов время восторгов по поводу фабрик-кухонь закончилось. Первые советские центры не только быстрого, но и суперрационального питания для всего населения превратились в обычные фабрично-заводские столовые, расположенные часто прямо на территории предприятий. Одновременно в поле советской повседневности формировался некий новый конструкт, который можно условно назвать «сталинской кухней». Эта идиома, конечно же, в первую очередь о еде в условиях «большого стиля». Перефразируя название кулинарной школы «Вкус и искусство» – детища героини романа Жоржи Амаду «Дона Флор и два ее мужа» (1966), можно смело сказать, что «сталинская кухня» – это о «вкусе и политике».
В конце 1930-х советское руководство начало поощрять стремление к роскоши в сфере питания, что подтверждают письменные свидетельства, ценнейшие источники – кулинарные книги эпохи сталинизма. В 1939 году вышла в свет «Книга о вкусной и здоровой пище», на титуле которой редакция разместила посвящение: «Наркомпищепром СССР – домашней хозяйке». Издание, как и первые образцы сталинского ампира в архитектуре, являло собой символ формирующегося «большого стиля», но на этот раз в сфере питания. Незадолго до смерти Сталина, в 1952 году, и всего лишь за пять лет до начала строительства «хрущевок» появилась объемная шикарно изданная версия «Книги о вкусной и здоровой пище». В ней публиковались и дореволюционные рецепты. Они оказались нужными власти для демонстрации истинно имперской роскоши «сталинской кухни». На эту идею «работал» и специальный раздел, посвященный обустройству пространства для приготовления пищи. Правда, никаких метрических характеристик помещения авторы не предоставляли. Основное внимание они сосредоточили на советах по поддержанию гигиены: «Уборку кухни производят ежедневно утром или вечером, а раз в неделю надо убирать особенно тщательно… Если в квартире нет специального мусоропровода, необходимо иметь ведро для сухих пищевых отходов… Место под кухонной раковиной можно превратить в небольшой шкафик с дверкой и хранить в нем мусорное ведро…» Вполне гламурным выглядело описание интерьера помещения. Его стены предлагалось покрывать «керамиковыми плитками или… масляной краской». «Еще более гигиенично, – указывали авторы издания, – если пол также выстлан плитками или покрыт линолеумом, либо выкрашен масляной краской. При таких условиях помещение кухни легче мыть и содержать в чистоте». Оспорить эти предписания трудно, но осуществить в коммунальных квартирах, а тем более в бараках их было практически невозможно. А ведь в начале 1950-х годов в городах количество людей, проживавших в помещениях барачного типа, увеличилось на треть по сравнению с 1940-ми годами. В стране насчитывалось около 4 миллионов «барачных жителей». Только в Москве в бараках в 1952 году обитало почти 340 тысяч человек.
В главе «Кухня» подробно описаны всякого рода нагревательные приборы для готовки. И в этом случае текст носит почти мифологический характер – слишком много внимания уделено газовой плите. Она, как сказано в книге, «наиболее экономична и дает возможность быстро приготовить пищу». Одновременно авторы подчеркивали, что газовая плита «требует постоянного (несложного) ухода – прочистки, регулирования и т. п. Главное же при пользовании газом – это точное и строгое соблюдение установленных правил пуска газа в плиту, зажигания горелок, регулирования силы пламени, прекращения горения и пользования духовым шкафом. Как только начнется кипение, пламя надо убавить и готовить на слабом огне, так как в этом случае сильное пламя бесполезно увеличивает расход газа, не ускоряя приготовления пищи. По окончании пользования плитой и, особенно, на ночь все краны (в том числе и кран на газопроводе) нужно тщательно закрыть». Такие подробные предписания можно расценивать как свидетельство очень поверхностного знакомства большей части советских людей с бытовыми газовыми приборами.
Действительно, в царской России конца XIX – начала XX века городские обыватели, не говоря уже о сельских жителях, мало соприкасались с преимуществами готовки «на газу». До событий 1917 года в крупных российских городах существовали газовые фонари для освещения улиц, газ применялся на заводах и фабриках, в технических учебных заведениях готовили «инженеров-газовщиков». Эта же «индустриальная» тенденция использования природного газа сохранялась и после прихода к власти большевиков.
В 1922 году в стране добывалось всего 26 миллионов кубических метров газа. При таких показателях его широкое применение в быту выглядело совершенно нереальным. В 1940 году газодобыча в СССР достигла 3219 миллионов кубических метров. Но и этого было мало. Конечно, в элитном жилье типа знаменитого московского Дома на набережной в квартирах уже в 1930-х годах стояли газовые плиты, в основном американского производства. Накануне Великой Отечественной войны газ появился и в Ленинграде. В центре города удалось газифицировать почти 25 тысяч квартир. В начале 1946 года газом снабжалось всего 22 тысячи ленинградских квартир. Сказывались последствия войны и блокады. Даже после завершения в 1946 году строительства газопровода Саратов – Москва газификация развивалась неспешно. Так что пищу в конце 1940-х – начале 1950-х годов готовили в основном на «керосиновых» нагревательных приборах, в частности на керогазах. Они работали на смеси паров керосина и воздуха, что позволяло нагреть литр воды примерно за шесть минут. Такая «шустрость», несомненно, привлекала хозяек. Но в керогазе, как и в примусе, важной деталью являлся мини-насос, что повышало взрывоопасность устройства. Кроме того, оно требовало чистки и ухода. Для достижения должного эффекта использовались часто «экзотические» предметы. Несказанно повезло герою книги Виктора Драгунского Дениске Кораблеву: его соседка по московской коммуналке в середине 1950-х годов, прочищая керогаз, использовала «драненький рыжий хвостик с черными пятнами… от старой горжетки». Он дополнил Денискин карнавальный костюм «Кот в сапогах».
И все же королевой советских кухонь после Великой Отечественной войны считалась керосинка. Именно она заменила обычные дровяные плиты, на которых традиционно готовили в городских квартирах. Очевидцы – жильцы коммуналок – вспоминали: «Иногда имели кухни и плиты (дровяные. –
Керосинка действительно стала предметом сугубо индивидуального пользования. Ее очень точное описание можно встретить в мемуарах ленинградской актрисы Елены Юнгер: «Два широких, плоских фитиля, опущенные в резервуар с керосином, зажигались и закрывались чем-то вроде сплющенного металлического цилиндра со слюдяным окошечком. Сверху помещалась чугунная решетка, на которую и ставились чайник или кастрюля. Глядя через слюду, можно было регулировать огонь специальным винтиком, чтобы не коптило». Даниил Гранин вспоминал, что керосинка, в отличие от примуса, который мог взорваться и сильно шумел, «только виновато коптила и пахла керосином» и, следует добавить, работала неспешно, грела литр воды за 12 минут. Авторы «Книги о вкусной и здоровой пище», конечно, не отрицали наличия на советских кухнях примусов, керогазов, керосинок и даже дровяных плит. И все же газовое оборудование считалось приоритетным, что справедливо, но достаточно мифологично. Ведь даже в 1954 году газовые сети имелись всего лишь в 56 городах СССР.
«Сказочная книга» о еде и отчасти о дизайне кухонь в эпоху сталинизма в нищей и еще не оправившейся от войны стране пользовалась большим спросом. Ее тираж составил 500 тысяч экземпляров. Роскошно иллюстрированное издание не вызывало раздражения. Многие продукты люди видели в магазинах, а иногда и на праздничных столах. Сын знаменитого актера Василия Меркурьева и режиссера Ирины Мейерхольд, артист Петр Меркурьев, запечатлел в своих мемуарах ассортимент известного ленинградского гастронома: «Чего там только не было… рыба всякая: и холодного, и горячего копчения, и вяленая, и соленая… Там буженина, языки, балыковая колбаса и любая другая… сыры… И швейцарский тебе, и голландский…» Еда в витринах магазинов и на страницах кулинарных книг, а также информация об удобном оборудовании кухонь и шикарной сервировке стола воспринимались как некие образцы мечты, к которой хотелось стремиться. И это был величайший парадокс обыденной жизни горожан в начале 1950-х годов. Неудивительно, что острословы того времени, как свидетельствует обстоятельное исследование Михаила Мельниченко «Советский анекдот», не сочинили баек по поводу богато иллюстрированных мифов о еде эпохи сталинизма. В том и заключается суть мифологии – некой общности искаженных представлений о действительности, которые тем не менее не подвергают сомнению. И все же каждый миф живет в своем времени.
После смерти Сталина логично было ожидать появления в СССР некоего конструкта под названием «хрущевская кухня». Действительно, с 1953 года прекратилось массовое издание «Книги о вкусной и здоровой пище». Тиражирование исправленного и отредактированного «краткого курса» сталинской кулинарии возобновилось лишь в 1965 году, после отстранения Хрущева от власти. А пока в стране развивался процесс «десталинизации еды» и «минимизации кухонного пространства».
В первые два-три года после смерти Сталина оставалось прежним внешнее тяжеловесное «оформление» достоинств советской гастрономии. Газеты активно рекламировали различные деликатесы и высококалорийные продукты питания. Вполне в духе сталинского «большого стиля», показного изобилия и помпезности в приемах изготовления и оформлении блюд, были и кулинарные книги первых лет хрущевских преобразований. В издании «Кулинария» (1955) можно обнаружить следующий рецепт: «У жареного, охлажденного рябчика каждое филе надрезать острым ножом вдоль на ровные ломтики. На образовавшееся между ломтиками пространство нанести слой сыра из дичи или мусса из дичи, обровнять так, чтобы выделились полоски жареного филе и полоски сыра…. При подаче порциями рябчика положить на крутон из желе или листья салата, на ножку надеть папильотку и гарнировать корзиночками из мандаринов с фруктовым салатом, украсить зеленью, салатом и фигурками из желе». Вот такая почти имперская роскошь в еде. Книгу «Кулинария» «подписали в печать» в июне 1955 года – неудивительно, что ее авторы руководствовались принципами приторного шика «сталинской кухни». Гламур «большого стиля» еще царил и в моде, и искусстве, и в архитектуре. Однако новое руководство страны, явно ориентированное на внедрение не только в политику и идеологию, но и в повседневную жизнь целого ряда демократических ценностей, может быть, неуклюже и неумело, но активно приступило к разрушению бытовых составляющих сталинизма.
Навязчивое великолепие «сталинской кухни» явно не соответствовало демократическим тенденциям в сфере питания, которые после окончания Второй мировой войны главенствовали не только в США, но и в Европе. Увеличение импорта и внедрение в быт элементов механизации и автоматизации, характерные для жизни послесталинского советского общества, не могли не содействовать развитию новых форм торговли продуктами питания в СССР.
Реформаторские начинания в сфере питания советские люди, в первую очередь жители больших городов, ощутили с возникновением «магазинов без продавцов» – своеобразных советских супермаркетов. Открытие магазинов самообслуживания шло в русле программы «комплексной автоматизации» всех отраслей народного хозяйства СССР, утвержденной в июле 1955 года. Первые советские «супермаркеты» появились уже в конце 1954 года, а к лету 1956 года в СССР насчитывалось уже 673 магазина без продавцов. Пионером по внедрению новых форм торговли стал Ленинград. В 1955 году в городе работало 32 таких магазина, в 1956 году – 120, в 1957 году – 190. Они снабжали покупателей в первую очередь фабрично упакованной или заранее взвешенной продукцией. Фасованной еды в то время в СССР явно не хватало, а кроме того, специфичным был и ее ассортимент: макароны, крупы, концентраты каш и киселей, молоко в бутылках, плавленые и творожные сырки, рыбные, мясные, овощные консервы. Разделанные и подготовленные к процессу жарки или варки в домашних условиях мясо и рыба практически отсутствовали. В 1956 году в упаковках выпускалось всего 10–12 % мяса, поступавшего в торговую сеть крупных городов, столько же колбасы, 20–25 % сахара, 35–40 % кондитерских изделий. Несколько лучше обстояло дело со сливочным маслом: 60 % фасовалось в пачки прямо на молочных комбинатах. Таким образом, в середине 1950-х годов советский человек соприкоснулся с «быстрой едой» упрощенного типа. Так в СССР формировался окрашенный в советские тона, но вполне рационалистический стиль в питании. Но более важная роль в этом управляемом сверху процессе отводилась заведениям общепита.
Меньше чем через неделю после окончания ХХ съезда КПСС, развенчавшего культ личности Сталина, идеолога «большого стиля», частью которого была и «сталинская кухня», 1 марта 1956 года, появилось важное партийно-правительственное постановление «О мероприятиях по улучшению общественного питания». В документе указывалось: «Развитие и улучшение общественного питания в стране имеют большое значение в решении важной политической народнохозяйственной задачи – улучшении материально-бытовых условий советских людей. Общественное питание способствует перестройке быта трудящихся на социалистических началах и освобождению женщин от малопроизводительного домашнего труда». Еще в 1918 году Ленин считал необходимым принять «…неуклонные, систематические меры к (переходу к „Massenspeisung“[2]) замене индивидуального хозяйничанья семей общим кормлением больших групп семей». В годы первых пятилеток государство старалось полностью оторвать человека, в первую очередь женщину, от семейно-кухонных забот, для того чтобы направить все силы на расширение промышленного производства. «Учреждения еды» вне дома, по мнению теоретиков общепита, представлялись «наковальней, где будет выковываться и создаваться новый быт и советская общественность». В середине 1950-х годов желание власти отвлечь человека от домашнего питания проявлялось не столь агрессивно. Более того, с помощью рационализации питания предполагалось укрепить семью. Эту проблему в конце 1955 года поднимали в письмах в адрес II Всесоюзного съезда советских архитекторов и рядовые граждане:
Товарищи архитекторы! Мы, две женщины из одной семьи… считаем… что вы не помните указаний Ленина о необходимости освободить женщину от отупляющей, непроизводительной работы по приготовлению пищи в своей кухне.
Мы
Постановление 1956 года уделило внимание производству «готовой еды», рекомендовалось также расширить «отпуск завтраков, обедов и ужинов на дом». На Западе доставка блюд прямо в квартиры вполне оправдала свое существование. В СССР пока не дошли до обширной сети кейтеринга, но продажу готовых блюд к концу 1956 года предложили увеличить в три раза. Действительно, уже в начале 1957 года по такой схеме заработали некоторые столовые. Как правило, они располагались поблизости от крупных промышленных предприятий, в районах жилмассивов 1930-х годов. Газета «Ленинградская правда» от 20 января 1957 года писала про такое заведение общепита: «Эта столовая обслуживает исключительно тех, кто обедает на дому. В субботу вы можете заказать здесь для своей семьи воскресный обед: солянку, заливную рыбу, пирог с рисом, жаркое. Все это будет доставлено вам на дом в судках в точно установленный час. Доставка производится бесплатно». Во второй половине 1950-х годов в советских хозяйственных магазинах в продаже появились даже специальные трехэтажные судки для переноски таких обедов. Возможно, казенная еда не могла конкурировать по своим вкусовым качествам с домашней, но зато жизнь хозяйкам она явно облегчала. Употребление в домашней обстановке блюд, приготовленных в системе общепита, – некий промежуточный вариант между буржуазно-крестьянской индивидуализацией приготовления пищи и рационализмом в еде, свойственным эпохе всеобщей модернизации.
Горожане Западной Европы быстро привыкли покупать готовую еду, приготовленную в доступных по цене ресторанчиках, и есть ее у себя в квартире. Такие детали можно обнаружить, например, во французской художественной литературе 1960-х годов. Герой романа Франсуазы Саган «Немного солнца в холодной воде» (1969) журналист Жиль иногда предпочитает ужину в литературном клубе домашнюю трапезу из уже готовой тонко нарезанной холодной телятины. А к приезду обожаемой им Натали – новой подруги из французской провинции – покупает жареную курицу. Запеченная целиком на гриле в ресторане, но собственноручно разрезанная птица символизировала особую близость любовников.
В советских условиях альянс домашней обстановки и «казенной», то есть лишенной индивидуальности и своеобразия, еды, конечно, не носил эротического подтекста. Напротив, потребление где-то приготовленных блюд в собственном жилье рассматривалось как фактор укрепления семьи. Женщина могла не напрягаться в жару и чаду индивидуальной кухни, а уделить больше времени домочадцам и развлечениям в часы досуга. Однако для изготовления и доставки потребителю блюд, пригодных для разогревания в домашних условиях, требовалась перестройка работы заведений общепита, особая концепция еды и быстрота обслуживания. Экономить время посетителей могли, например, буфеты без продавцов и столы самообслуживания/саморасчета. Они появились еще до постановления 1956 года. Как писала «Ленинградская правда» в феврале 1955 года, в помещении кафе или столовой располагался прилавок с кулинарными и кондитерскими изделиями, а также «кофе и чаем в бачках». Около каждого продукта имелся ценник. Посетитель сам брал продукты, клал деньги на специальный поднос и забирал сдачу. В таких пока непривычных заведениях «самообслуживания» люди тратили на обед всего лишь 15 минут вместо прежних 40. В освободившееся время в той же столовой посетители покупали что-то пригодное для ужина и завтрака в домашней обстановке: котлеты, сырники, запеканки и др. Еще накануне ХХ съезда КПСС в Ленинграде, например, начали работу четыре магазина по продаже кулинарных изделий. В городе существовало 140 буфетов без продавца, 290 столовых самообслуживания, в половине из них наладили отпуск обедов на дом, появилась даже практика заказов тех или иных блюд по телефону. В прессе середины 1950-х годов перемены в общепите нередко маркировались как «ростки коммунизма».
Конечно, новые практики питания – покупка фасованных и консервированных продуктов, употребление готовых блюд из столовых в домашних условиях – могли использовать все горожане, независимо от их бытовых условий. Но в качестве истинных разрушителей канонов «сталинской кухни» должны были выступить жители типового жилья с характерными для него специфическими сугубо индивидуальными кухонными помещениями. И произошло это в массовом порядке после принятия постановления ЦК КПСС и Совета министров СССР от 31 июля 1957 года «О развитии жилищного строительства в СССР».
Вопрос об оптимальной величине кухни в типовом жилье муссировался еще при Сталине. Уже в начале 1951 года на специальном совещании московских коммунистов ведущие зодчие страстно спорили по вопросам архитектуры жилых зданий. Многим не нравились планировки экспериментальных квартир, при строительстве которых предлагалось экономить на размерах помещений для приготовления пищи. Противники минимализма настаивали: «Кухня должна иметь холодильные шкафы, мойки, стол, шкафы для посуды» – и вопрошали: «А где это разместить?» Употребление названий предметов кухонного интерьера во множественном числе можно рассматривать как оговорку по Фрейду. Скорее всего, сторонники больших кухонных пространств имели в виду коммунальные квартиры для нескольких семей. Иначе откуда у обычного советского человека в начале 1950-х годов несколько «холодильных шкафов». До Великой Отечественной войны бытовые, домашние рефрижераторы – предмет роскоши, доступный лишь высшей номенклатуре. В квартире лидера ленинградских большевиков Сергея Кирова, убитого в 1934 году, стоял американский холодильник. А при обыске у главы НКВД Генриха Ягоды в 1937 году в ряду «различных заграничных предметов» (домашнего обихода) обнаружились немецкие электрические ледники. В 1945 году обычные люди приобрели всего 300 «холодных шкафов», скорее всего трофейных. Ведь выпуск бытовых отечественных холодильников начался лишь в 1949 году. К середине 1950-х годов в домах советских граждан насчитывалось 120 тысяч домашних рефрижераторов. Это, конечно, в 400 раз больше, чем в середине 1940-х, но явно недостаточно для того, чтобы семья имела несколько холодильников. Иными словами, защитники больших кухонь в глубине подсознания грезили о новых крупногабаритных сталинских квартирах. Их потенциальные жильцы – ценные для власти люди, стахановцы, ученые, врачи. Им в виде социального поощрения предоставлялось индивидуальное жилье с просторными местами общего пользования. В отношении же основной массы населения в начале 1950-х продолжал действовать принцип покомнатного распределения жилья. Кухня в такой ситуации по-прежнему оставалась общей и, как в 1920–1930-х годах, продолжала представлять собой арену социально-бытовых сравнений и возникавших на их почве «сражений». Сколько анекдотов породила атмосфера «коммунального помещения для стряпни»! Самая популярная тема – подсыпание, подливание, подбрасывание в кастрюли неугодных соседей неких ингредиентов, не имевших никакого отношения к пище. Вот простой пример из эпохи сталинской кухни: «Муж вернулся с работы. Жена подает ему обед. „Чего у тебя суп керосином воняет?“ – „Видать, Манька (соседка. –
Газ в коммуналках, конечно, сократил время приготовления еды, но проблем не убавилось. До начала газификации жилья каждый жилец имел персональную керосинку, она, как правило, стояла на отдельном столике, реже – на дровяной плите, которой уже не пользовались. Газовые плиты в 1940–1960-х годах обычно насчитывали четыре конфорки. То есть, если в квартире проживало четыре семьи, каждой из них принадлежало одно «газоместо». В непосредственной близости готовились мясной суп, рыба, сладкая молочная каша, а иногда даже кипятилось белье. Проще становился негласный контроль за содержимым соседских кастрюлек: ведь «на газу» (с ударением на «у») они стояли гораздо теснее, чем на индивидуальных керосинках. Но справедливости ради следует сказать, что и в догазовый период кухонное сообщество коммуналок следило за спецификой питания своих членов. Блестящий бытописатель Пантелеймон Романов зафиксировал существование в одной из комнат московской коммунальной квартиры, где жил с семьей главный герой книги «Товарищ Кисляков» (1930), некоего таинственного места:
Это святилище было даже завешено ситцевой занавеской, передвигавшейся сборками на проволоке. Тут был филиал кухни и помойной ямы. Сюда ставилась на столик грязная посуда, кое-что из съестного. Здесь же стояло помойное ведро для местных нужд, так как в редкие дни приходов гостей закуски приготовлялись в этом закоулке. Это делалось из желания избежать излишнего любопытства соседей, которые всегда стремились узнать, сколько и какие закуски покупают их ближние. А потом, когда придет время платить по разным коммунальным счетам, сказать:
– Как по счетам платить, так спор затевают, а как разносолы всякие покупать, так в этом себя не стесняют!
И вот, во избежание частого повторения таких замечаний, все приготовления делались в комнате.
Ситуация практически не изменилась и в коммуналках 1950-х. Любопытная деталь, касающаяся атмосферы на коммунальной кухне, есть в фильме «Ночной патруль» (1957) режиссера Владимира Сухобокова по сценарию Михаила Маклярского и Льва Шейнина. В 1958 году сценаристы опубликовали киноповесть с аналогичным названием, где полностью воспроизвели «киношный» текст. В одном из эпизодов некий мелкий расхититель, очень трусливый гражданин Ползиков, роль которого, как всегда, с блеском сыграл актер Сергей Филиппов, жалуется на трудности своего «коммунального бытия». На деньги, нажитые махинациями с «отрезами» – кусками дефицитных тканей, – он мог питаться более чем хорошо. Однако размеры своих доходов приходилось скрывать: «Дома из-за проклятых соседей готовим два обеда! Один – из расчета получаемой зарплаты – на виду. А настоящий обед – на керосинке в комнате, при закрытых дверях!»
Пространство для приготовления пищи в квартире без ванной комнаты часто использовалось для мытья рук, лица и иных частей тела, а также стирки белья. Реальность и обыденность этой практики запечатлел Николай Заболотский (не путать с поэтом Николаем Заболоцким) на картине «Опять пятерка» (1954). Радостный школьник с сообщением об отличной оценке влетает в кухню. Он застает мать за стиркой белья и «прокручиванием» мяса для котлет. В непосредственной близости находятся оцинкованное корыто и мясорубка. Не прошли мимо описания крупных и мелких постирушек в непосредственной близости от супов, котлет и пирогов и советские литераторы. Евгений Евтушенко в стихотворении «Плач по коммунальной квартире» (1983) посвятил две строфы особенностям «прачечных радостей» в общей кухне:
Конечно, надо быть гением, чтобы романтизировать и эти детали «коммунального бытия», в котором «кухонька была исповедальней» и «в три ноздри три чайника фырчали, трех семейств соединив печали». Но поэт «плакал» об общей кухне, где хозяйничали всего лишь три семьи. Кроме того, «высокие отношения» в этом едином пространстве выстраивались в годы Великой Отечественной войны. Тогда все трудности быта казались мелкими на фоне всеобщей беды. В середине 1950-х «победителям фашизма» уже хотелось жить в нормальных бытовых условиях. В разного рода государственные организации массово поступали письма с жалобами на «квартирные неудобства» в целом и на кухонные проблемы в частности. Ленинградцы, жильцы коммуналок старого фонда, даже уже газифицированного дома на Боровой улице, писали о невозможности приготовить к нужному времени еду в узкой кухне без окон, где на несколько семей имелась одна газовая плита. А в одной из квартир на Серпуховской (центр города, около Технологического института) в 10-метровой кухне готовили пять хозяек, стояло пять столиков и одна газовая плита.
И все же основная масса советских зодчих в первой половине 1950-х годов ориентировалась на каноны сталинской архитектуры в типовом жилищном строительстве. Это отчетливо видно из материалов первого издания СНиПа, датированного 1954 годом. 1 января 1955 года новые строительные нормы уже начали действовать. С этого времени обязательным признаком квартиры как пространства, предназначенного для жилья, стала отдельная кухня. Ее размеры колебались от 7 до 15 квадратных метров в зависимости от величины квартиры. В однокомнатных, двух- и трехкомнатных жилых локусах площадью 18–22, 25–32 и 36–50 квадратных метров помещения для приготовления пищи составляли 7 квадратных метров. Но в сталинских типовых зданиях планировалось делать четырех-, пяти-, шести- и даже семикомнатные квартиры по 56–65, 80–95, 100–120 и 130–160 квадратных метров! Габариты кухонь увеличивались и составляли 8, 10, 12 и 15 квадратных метров соответственно.
СНиП 1954 года зафиксировал как обязательный элемент кухонного комфорта середины 1950-х годов газификацию типовых квартир. В феврале 1954 года появилось специальное правительственное постановление «О дальнейшем развитии снабжения газом городов РСФСР». Документ предписывал «при проектировании жилых домов в городах и рабочих поселках… в обязательном порядке учитывать в проектах и сметах работы по газоснабжению этих жилых домов». Иными словами, квартиры в новостройках, как правило, имели газовые плиты. СНиП 1954 года требовал делать «внутренний объем помещений кухонь», оборудованных газом, не менее 17 кубических метров, что соответствовало примерно 5,9 квадратного метра площади.
Конечно, всеобщая газификация нанесла серьезный удар по империи керосинок. Евгений Шварц в своих воспоминаниях-дневниках, написанных в оригинальной форме телефонной книжки, с восторгом констатировал: «Когда появилась у нас в квартире газовая плита… [и] газовая белая с раструбами, вроде пелеринки, наверху – колонка, жизнь приняла новый оттенок. Чайник закипал через две-три минуты. <..> Электричество и водопровод мы не замечаем, словно явление природы, а газ еще обсуждаем и находим в нем недостатки… Но, хваля квартиру, уже говорят: центральное отопление, телефон, газ. <..> Все готовят на газовых плитах и в газовых духовках». Драматург жил в центре Петербурга (тогда Ленинграда) вдвоем с женой в трехкомнатной квартире нового дома, построенного для писателей в 1955 году еще в стиле сталинского ампира. Власть по-прежнему заботилась о высших слоях советского общества, интересы обычного человека не слишком учитывались. При покомнатном распределении в семикомнатную квартиру нередко вселяли семь семей и на 15 квадратных метрах кухни готовили и мыли посуду семь хозяек! То есть на каждую женщину приходилось по 2 с небольшим квадратных метра кухонной площади. На них предполагалось еще разместить и небольшую индивидуальную плоскость для готовки. В общем, в сталинских типовых квартирах, по сути дела, возрождалось пространство коммунальных кухонь.
Однако довольно скоро наступили перемены. Толчком можно считать принятое в ноябре 1955 года постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве». В документе не только бичевались архитекторы – приверженцы сталинского ампира, но и намечались новые каноны возведения именно типового жилья, разработанного «с учетом лучших достижений отечественного и зарубежного строительства, на основе индустриальных методов производства». В СССР стремились использовать западные наработки решения жилищной проблемы в целом и «кухонного вопроса» в частности. Советских архитекторов вдохновляли новации знаменитого французского зодчего Огюста Перре. При возрождении Гавра после окончания Второй мировой войны он, продвигая в реальную жизнь принципы стандартизации городской среды, широко использовал каркасные модели домов и бетонные блоки. Перре в первую очередь создавал экономичное жилье, доступное людям с невысоким достатком. Неудивительно, что в квартирах часто встречались так называемые кухни-столовые, площадь которых не превышала 7 квадратных метров. Примерно такие же размеры помещений для приготовления пищи и даже ее «семейного поедания» в будние дни характерны и для парижских ашелемов 1950-х годов. Описание подобного западного «комфорта» можно встретить в романе Эльзы Триоле «Розы в кредит»: «Утром они обычно завтракали все вместе в кухне за столом, покрытым водянисто-зеленой пластмассовой скатертью, всегда сверкающей, ослепительно чистой. Кофе в белом кофейнике, масло, варенье, поджаренный хлеб… цветастые чашки, мельхиор… Радио потихоньку ворковало, но никто не старался вслушиваться в передачу, будь то песня или беседа, просто на фоне этого привычного шумка сильнее ощущался домашний уют». И все это происходило в купленной в рассрочку парижской квартире экономкласса.
Преимущества малогабаритных кухонь советские чиновники от архитектуры и жилищного строительства наблюдали во время довольно многочисленных поездок за рубеж в 1955–1956 годах. Одновременно власть провела мобилизацию сил отечественных архитекторов – скрытых и явных противников сталинского ампира. В постановлении о борьбе с излишествами указывалось на необходимость «в целях выявления лучших проектных решений организовать конкурсы с широким привлечением архитекторов, инженеров и других специалистов, а также коллективов проектных организаций». В ходе проведенного в 1956 году Всесоюзного конкурса на «составление новых типов трех, четырех и пятиэтажных домов» окончательно оформилась идея минимизации кухонного пространства. На самом деле досталось всем: и квартирам в целом, и коридорам, и санитарно-гигиеническим удобствам. Дело в том, что для решения проблемы индивидуального комфорта в скромных размерах архитекторы выбрали особый метод. Еще в 1943–1944 годах известный советский зодчий, убежденный конструктивист, работами которого восхищался сам Ле Корбюзье, первый президент Академии архитектуры СССР Виктор Веснин предлагал увеличивать жилую площадь квартир за счет сокращения, а главное – рациональной компоновки подсобной. Эта архитектурно-планировочная хитрость вошла в историю как «веснинский прием». В пандан к нему во время Великой Отечественной войны Академия архитектуры стала публиковать разработки советских специалистов в области дизайна кухонь. В 1944 году тиражом 3000 экземпляров вышла в свет брошюра Лазаря Чериковера, который одним из первых начал применять в советском жилищном строительстве принципы физиологического минимализма. Текст назывался «Типы и габариты кухонного оборудования и планировка кухонь малометражных квартир». Его автор утверждал:
Кухня, в которой правильно организован процесс приготовления пищи и имеется современное оборудование,
Из чертежей, предложенных Чериковером, становится очевидным, что кухни в типовом жилье предполагалось делать площадью не более 6 квадратных метров.
В 1956 году архитекторы нового поколения, которым явно импонировал минимализм в жилищном строительстве, предложили достаточное количество оригинальных решений планировки квартир минимального размера с довольно скромными кухонными пространствами: от 4,8 до 7,06 квадратного метра. Любопытно выглядят идеи расположения помещений для готовки в центре, между комнатами или в самой глубине жилья. Наиболее привлекательной показалась модернизированная «веснинская схема». В квартирах такого типа проход в кухню осуществлялся через жилую комнату.
31 декабря 1957 года государственный комитет по делам строительства при Совете министров утвердил измененные каноны возведения типового жилья. Они начали действовать с марта 1958 года. В нормативных документах много внимания уделялось газооснащению индивидуальных квартир. Они практически сразу задумывались как газифицированные – в СССР в это время добывалось достаточно «голубого топлива». Мгновенно отреагировал на «газовые достижения» власти «Крокодил». В 28-м номере за 1958 год появилась изошутка Евгения Ведерникова. На ней изображена прокладка огромной трубы и в ужасе разбегающиеся дровяные печки, керосинки, керогазы и примусы. На бегу они кричали: «Братцы! Наше дело – труба…»
Новое издание СНиПа разрешило устанавливать газовые плиты на четыре конфорки в помещениях уже не менее 15 кубических метров. А если строители делали вытяжку, которую тогда называли «вытяжным зонтом», то объем кухни уменьшался до 12 кубических метров! При этом в главном нормативном документе строителей и проектировщиков подчеркивалось: «Планировка и размеры кухни должны обеспечивать возможность удобного расположения оборудования. Площадь кухни должна быть не менее 4,5 м. кв. Ширина кухни должна быть не менее 1,6 м.» Если помещение для приготовления пищи все же оказывалось чуть менее установленных норм, что было характерно для однокомнатных квартир, газовые плиты заменялись на электрические, а пространство получало название «кухня-ниша».
При всей внешней четкости норм и правил, анонсированных в СНиПе, в них отсутствовало указание диапазона величин «территорий стряпни». На самом деле, судя по конкретным описаниям 22 серий типовых домов, новоселы домов гостиничного типа, о которых мечтал Хрущев, вполне могли вообще не иметь индивидуальной кухни. В таких строениях площадь квартир с удобствами составляла 13–21 квадратный метр. Существовали еще и «хрущевки-малосемейки», как правило однокомнатные, но уже с кухней 3,5 квадратного метра! Правда, таких домов, принадлежащих к одной из 22 серий, оказалось немного. В зданиях шести серий встречались кухонные помещения от 6,3 до 7,9 квадратного метра. В остальных же строениях 14 серий жильцы готовили на площади от 4,6 до 7 квадратных метров. В любом случае на среднестатистическую хозяйку в типовых квартирах второй половины 1950-х – начала 1960-х годов места приходилось больше, чем в улучшенных сталинских коммуналках.
В архитектурном сообществе минимализм кухонных локусов, как, впрочем, и всего остального, нередко объяснялся тем, что новое жилье предназначено для «нового потребителя». Он ведь ранее обитал в бараках, коммуналках и землянках и не нуждался, в отличие от советской знати, в услугах домработниц-кухарок и особой площади для них. Более того, зодчим поколения 1950–1960-х годов казалось, что этот потребитель-новосел будет восприимчив к «продвинутым» идеям компоновки жилой территории. Возможно, это было правдой. В «Крокодиле» недостатки/недоделки типового строительства – плохая звукоизоляция, тонкие стены, кривые полы, захламленные балконы, дворы и др. – бичевались с завидным постоянством. Доставалось даже совмещенным санузлам. Часто острили на тему готовки в коммуналках. А вот критических статей и шуток на тему мини-кухонь обнаружить не удалось…
И все же не весь «народ» одобрял минимализм домашних пищеблоков и далеко не всегда безмолвствовал. Сначала было недопонимание. В письмах II Всесоюзному съезду архитекторов (конец 1955 года) можно обнаружить свидетельства страха обычных людей перед перспективой вселения в «квартиру для одной семьи». Почему-то казалось, что такое жилье будет однокомнатным, вне зависимости от числа домочадцев: «Квартира в одну комнату – дети маленькие и большие. Очень часто и старички – дедушка или бабушка… Крохотная кухонька для „одной хозяйки“, она же столовая для семьи в 4–5 человек». Чуть позднее стало ясно, что «квартира для одной семьи» вовсе не «однокомнатная квартира», а кроме того, при наделении новой жилплощадью вообще-то действовали санитарные нормы. Однако страхи, связанные с малометражными, между прочим, индивидуальными кухнями, не исчезли, а лишь модифицировались.
В 1958 году на Всесоюзном совещании строителей критика обрела более конкретный характер: «Наши современные квартиры неудобны… Посмотрите, какие кухни в новом прогрессивном строительстве… Ни одна хозяйка не скажет спасибо архитекторам, так как работать в этих кухнях очень неудобно». Действительно, такая проблема существовала. Особенно сильно неудобства ощущали «новоселы» из только что снесенных окрестных деревень. Здесь располагались частные дома, их владельцы вынужденно переселились в квартиры городского типа со специфическими практиками быта. Освоение новых правил ведения хозяйства, диктуемых скромным пространством для приготовления и хранения пищи, многим давалось с трудом. Любопытные свидетельства таких ситуаций можно обнаружить в художественной литературе. Герой повести Анатолия Рыбакова «Неизвестный солдат» (1970) 17-летний Сергей Крашенинников по прозвищу Крош попадает в новый панельный пятиэтажный дом со всеми удобствами, возведенный в небольшом городке. Молодого, но коренного горожанина удивляет интерьер жилья: «Маленькая квартирка, в которую я попал… производила впечатление деревенского быта, втиснутого в городской дом. На полах цветастые дорожки. На нитках сушатся грибы. Ведра на скамейке прикрыты плавающими в воде круглыми деревянными крышками. Пахнет капустой и солеными огурцами».
Патриархальная привычка делать домашние заготовки, конечно, входила в конфликт с резкой и нередко вынужденной урбанизацией питания в условиях типового жилья. И действительно, в мини-кухнях шинковать, солить, а особенно хранить капусту было нелегко. Белорусский писатель, коммунист Иван Шамякин в 1974 году опубликовал книгу «Атланты и кариатиды» о жизни советских архитекторов. Вопрос кухонных практик литератор затронул походя, непреднамеренно, но буквально на первых страницах романа. Он с симпатией описал кухню в трехкомнатной квартире одного из главных героев – отца пятерых детей – «тесную, примитивно обставленную и загроможденную всякой всячиной». На блестящей медной проволоке, протянутой через все помещение, висят детские штанишки (при наличии собственной ванной комнаты?!), а также «большие вязанки крупного янтарного лука, поменьше – чеснока и пучки каких-то трав». «У двери на балкон стояла большая бочка…» Хозяйка традиционно квасила капусту и потом, чтобы «продукт не прокис», хранила ее на балконе. Деревянная бочка «вмещала восемь пудов капусты» (124 килограмма)! У друга семьи, зашедшего на ужин, тоже архитектора, но еще немножко и дизайнера, сразу возникла идея перестановки в кухне. Он предложил «шкафчик втиснуть между плитой и стенкой», холодильник пододвинуть к двери и найти столу другое место. Но реформаторские предложения гостя не встретили понимания. Все примирились за столом, заставленным «по-крестьянски простой, но очень аппетитной закуской – огурцы, капуста, селедка, грибки, жареное сало с домашней колбаской, картошка…». Осуждать такое гастрономическое великолепие нелепо даже сегодня в эпоху всеобщего стремления к «здоровому питанию». Кроме того, хозяйка явно готовила стол под выпивку и неспешную беседу о жизни и перспективах советской архитектуры. И вот здесь уместно обратить внимание на кухню как на культурный феномен.
В научной литературе сегодня можно встретить оценку помещения, вообще-то предназначенного для приготовления пищи, как некой зоны «свободы в несвободной стране», как пространства «творчества, сотворчества, обсуждения художественных проблем». В качестве источника такой информации обычно фигурируют воспоминания. Правозащитница Наталия Садомская рассказывала, например, о том, как в пятиметровый локус иногда набивалось по 20–25 человек, страстно обсуждавших культурно-политические проблемы! Песик Фафик бы сказал, что это миф, и посоветовал бы руководствоваться методологией здравого смысла. Устраивать политическое ристалище с буйными дискуссиями, этакий домашний «гайд-парк» в пространстве, не превышавшем 5 квадратных метров без учета мебели, трудно. На такой площади, даже стоя плечом к плечу как в автобусе, могли разместиться не более пяти человек, если не сидеть друг у друга на плечах. Да, конечно, первые жители «хрущевок» в маленьких, но индивидуальных кухнях, сидя на тонконогих табуретках, могли негромко поговорить о политике, послушать «вражеские голоса» по «транзистору», попеть под гитару песни Окуджавы и Высоцкого. Хрущевская кухня, безусловно, помогала пошушукаться с двумя, максимум тремя друзьями-подругами, пока в комнатах засыпали маленький ребенок и пожилые родители. Сюда же можно было уединиться, покинув общее застолье, гостевой стол, за которым могли собраться люди и разных возрастов, и разных устремлений. Между холодильником, газовой плитой, раковиной-мойкой за маленьким столиком свободно выкуривалась сигаретка и выпивалась рюмочка-другая без косого взгляда хозяйки. Ведь в субкультуре оттепели алкоголь играл не последнюю роль. Питерский литератор Валерий Попов заметил: «Мы (поколение 60-х годов. –
Возвращаясь к описанию канонов питания в советском массовом жилье, следует заметить, что они не всегда соответствовали общеевропейским тенденциям «рационализации еды» и часто входили в конфликт с новым кухонным пространством. В общем, для комфортного существования следовало обставлять мини-кухни с помощью эргономических приемов, а также осваивать современные практики приобретения, хранения продуктов и приготовления пищи. И в планы политического руководства страны такие бытовые новации включались. В постановлении 1957 года «О развитии жилищного строительства в СССР» подчеркивалась важность задачи «организовать в необходимом количестве изготовление малогабаритной мебели и встроенного кухонного оборудования для квартир нового типа».
Почти сразу инициативу центральной власти поддержали на местах, во всяком случае в Ленинграде. Здесь главной политической фигурой в то время считался ставленник Хрущева, ярый сторонник типового строительства Фрол Козлов. Уже в августе 1957 года появилось решение ленинградского руководства «Об утверждении типовых проектов оборудования кухонь квартир жилых домов в Ленинграде». Для обладателей малогабаритного жилья начали делать кухонные гарнитуры. Они включали навесной шкаф и кухонный стол трех размеров, шкаф под мойку, навесной шкаф для посуды, обеденный стол 60 на 70 сантиметров и табуретки трех видов (стремянка, круглая и квадратная). А в конце 1959 года в Ленинграде и вообще провели эксперимент: новоселам предложили въехать в дома с уже обставленными кухнями. Газета «Ленинградская правда» писала в конце зимы 1959 года: «Семья… входит в новую квартиру… В кухне прекрасное, сверкающее белизной оборудование… шкафчики-столики со встроенными мойками, навесные шкафчики, обеденный стол, табуретки». Советы по размещению мебели и техники можно было увидеть и в центральной периодической печати. Весной 1960 года «Строительная газета» сообщила о выставке кухонной мебели: «В кухне на площади в 6 кв. м. кроме плиты, рабочего стола-шкафа, шкафа-мойки и настенных полочек-шкафчиков разместились холодильник, стиральная машина и небольшой обеденный стол с тремя табуретками».
В 1959 году в свет вышло первое издание «Краткой энциклопедии домашнего хозяйства». В двухтомной книге редколлегия разместила довольно объемную статью под названием «Кухня». В контексте текущих инициатив власти в сфере жилищного строительства статья начиналась следующими словами: «Кухня – помещение для приготовления пищи; в кухне может также производиться стирка и глажение белья; в квартирах,
Действительно, к концу 1950-х годов бытовые компрессионные и абсорбционные холодильники появились в домах горожан. Самым престижным считался 165-литровый ЗИЛ. В комедии «Жених с того света», снятой в 1958 году режиссером Леонидом Гайдаем по сценарию Владимира Дыховичного и Мориса Слободского, есть такая фраза: «Обстановка стильная, ну, разумеется, холодильник ЗИЛ». Но жителям типовых малогабариток он был недоступен не только по причине высокой цены, но и из-за своих габаритов – его ширина составляла 67 сантиметров. По планам же предметного наполнения малогабаритных кухонь «электрическому шкафу» для хранения продуктов отводилось 50–55 сантиметров. Неудивительно, что спросом именно у новоселов типовых домов пользовался «Саратов» – относительно компактный и сравнительно дешевый, правда пока с небольшой морозильной камерой. В 1960 году население купило 518 тысяч холодильников.
И все же холодильники входили в разряд дефицитных вещей. И это зафиксировал фольклор. В конце 1950-х хрущевская инициатива о временной отсрочке погашения советских ценных бумаг получила хлесткое название «замораживания займов» и породила множество анекдотов. Один из них зафиксировал не только иронию советского обывателя по поводу хрущевских финансовых манипуляций, но и бытовые реалии времен оттепели. Шутники предлагали самостоятельно сделать холодильник – дефицитный предмет обихода в советской действительности: «Взять любой ящик и оклеить его изнутри облигациями старых займов. Они ж заморожены». Государство в свою очередь тоже предложило населению способ дешево и быстро получить вожделенную кухонную технику – выиграть ее в денежно-вещевой лотерее. Уже в первом фестивальном тираже 1957 года на 26 билетов выпал ЗИЛ и на один – дешевый «Север» без морозильной камеры. В 1961 году в апрельском розыгрыше «участвовало» 27 холодильников марки «Саратов-2» – самой популярной среди новоселов типового жилья.
Социологические опросы начала 1960-х годов зафиксировали рост интереса к приобретению домашних холодильных шкафов. Они, по мнению респондентов, должны были улучшить качество жизни обычных людей. Логичным выглядело предложение: «Все семьи снабдить дешевыми холодильниками, а в новых домах их [надо] монтировать при строительстве». По мере увеличения числа отдельных квартир возрастал и спрос на холодильники. В середине 1960-х годов населению продали почти 2 миллиона этих остро необходимых приборов. Так в советской реальности постепенно появлялись черты западного быта. В случае с холодильниками можно наблюдать развитие иного отношения горожан к ведению домашнего хозяйства. Изменилась традиционная установка на ежедневное приготовление еды: борщ и щи, плов, гуляш и компот стало можно состряпать минимум на два дня. Такие практики питания, безусловно, облегчали существование владельцев кухонь небольших размеров.
Новые способы хранения пищи пошатнули привычку каждый день ходить в магазин. Уходили в прошлое традиционные магазинные реплики: «Нарежьте 150 грамм колбаски. За ужином съедим, а то завтра будет несвежая». Это, конечно, касалось всех горожан – владельцев холодильников. Но жители типовых домов особенно остро ощущали преимущества кухонной техники – инфраструктура пространства новостроек налаживалась неспешно. Известно, что в сталинских типовых домах на первых этажах обычно располагались продовольственные магазины. Об этом свидетельствуют материалы СНиПа 1954 года. Но уже в конце 1950-х стало очевидным, что размещение торговых точек и общепитовских заведений непосредственно в жилых зданиях ухудшало «санитарно-эпидемиологическую ситуацию», а попросту способствовало появлению тараканов и крыс. Близлежащие территории захламлялись невывезенной тарой, в первую очередь ящиками. Конечно, такое встречалось и в старых районах крупных городов, но чаще в местах благополучных сталинок. Все это не вписывалось в новую концепцию жилого пространства «для строителей коммунизма».
Вопрос о размещении продовольственных магазинов решил новый нормативный документ «Правила и нормы планирования и застройки городов», утвержденный в декабре 1958 года. В новостройках «предприятия торговли» предписывалось открывать «в отдельно стоящих специальных зданиях». Ограничивались и торцевые пристройки к домам для торговли продуктами. Действительно, такие сооружения могли повредить внешние стены «хрущевок», явно не приспособленных к «излишествам». Из 22 серий новых домов, возведенных после постановления 1957 года, лишь в одной – К-7, прозванной лагутенковской, – в ее московской вариации весь первый этаж, кроме лестничных площадок, отводился под торговый зал. Вместо панельных стен стояли стеклянные витрины, опиравшиеся на мощный металлический каркас. Увидеть такой вариант магазина уже невозможно – все лагутенковские дома пошли под снос.
Торговых точек в виде отдельных зданий предполагалось строить немало. Радиус обслуживания у каждой из них, согласно нормативам, составлял не более полукилометра. Это позволяло минут за десять дойти до местного лабаза. Замысел заслуживал всяческого одобрения, тем более что количество магазинов самообслуживания – прогрессивной и прозападной формы торговли – в СССР увеличивалось. С 1955 по 1964 год их число выросло в 30 раз. В 1962 году ленинградцы познакомились с работой только что открывшегося магазина «Стрела» – крупной торговой точки, занимавшей площадь 800 квадратных метров. Продавалось здесь более 850 наименований заранее расфасованных продуктов: уже привычная бакалея в коробках, бутылочное молоко, масло в пачках и бутылках, не говоря уже об алкоголе. Сенсацией стала продажа мяса, рыбы и фруктов в целлофановой упаковке. Ленинградцы ходили в «Стрелу», как в музей. Еще больший восторг у обычных людей вызывал открытый тоже в 1962 году, но уже в Москве, экспериментальный магазин «Прогресс». Он относился к категории так называемых магазинов-автоматов и поражал посетителей отсутствием в торговых залах продавцов. Весь процесс купли-продажи, вплоть до расчета, осуществляли специальные агрегаты. «Прогресс» специализировался на реализации молочных продуктов.
Конечно, и «Прогресс», и «Стрела» – проекты во многом демонстрационные. Они могли засвидетельствовать успешное претворение в жизнь идеи о создании материально-технической базы построения коммунизма в СССР. Кое-что даже удалось осуществить – в 1964 году в стране насчитывалось 350 магазинов-автоматов. Одновременно в обиход обычной жизни горожан входила привычка пользоваться разными автоматическими устройствами как инструментами розничной торговли. Наиболее известными из них, конечно, являются шкафообразные автоматы для газировки. Их реальное существование в 1960-х годах запечатлел Леонид Гайдай в комедии «Операция „Ы“» (1965). Ее герой, не унывающий ни при каких обстоятельствах студент Шурик (актер Александр Демьяненко), после удачно сданного экзамена долго и с явным удовольствием пьет газировку, которую за 1 или 3 копейки с легкостью производит чудо техники. И это реальность, а не кинематографическая выдумка. В начале 1960-х годов в СССР насчитывалось почти 30 тысяч таких автоматов. Они «торговали» спичками, папиросами, карандашами, тетрадями. Но наладить автоматическую продажу большого ассортимента продуктов оказалось не так легко. СССР по-прежнему отставал здесь от Запада, и поэтому неудивительно, что «Крокодил» периодически подшучивал над уровнем автоматизации советской торговли. Наум Лисогорский в 16-м номере за 1959 год изобразил вечные поломки автоматов, а Иван Сычев в 23-м номере за тот же год показал, какие усилия приходилось прилагать для бесперебойной работы супертехники.
Неудачной оказалась попытка создать устройство для реализации сосисок: оно работало только при строго определенном весе и размере продукта, что соблюсти никак не удавалось. Лучше всех трудился транспортер для картофеля – своеобразное чудо техники конца 1950–1960-х годов. С его помощью клубни подавались из складских помещений к прилавку. Уже в конце 1958 года в магазинах Ленинграда, например, работало почти 300 подобных агрегатов. Появились во второй половине 1950-х – начале 1960-х годов и неизвестные ранее автоматические приспособления – дозаторы для продажи в магазинах разливного молока. Они приобрели особую актуальность после того, как в мае 1957 года Хрущев выдвинул идею «догнать США по производству мяса, молока и масла». В результате уже весной 1958 года представители Комиссии советского контроля зафиксировали дефицит молока и молочных продуктов в стране. А в Ленинграде вообще разразился своеобразный «молочный кризис». В конце апреля 1958 года 99 из 102 имевшихся в городе специализированных молочных магазинов почти неделю работали по полдня из-за отсутствия товаров. И тем не менее в одном из декабрьских номеров журнала «Крокодил» за 1958 год появилась карикатура Константина Ротова «Держись, корова из штата Айова!». На рисунке наперегонки неслись на тележках, запряженных дойными коровами, американский ковбой и советская доярка. Чего больше было в изошутке: одобрения «линии партии» или хорошо закамуфлированного сарказма, определить трудно, особенно если знать непростую судьбу художника. С 1940 года Ротов сначала отбывал срок в исправительно-трудовых лагерях за «неправильное изображение советской действительности», а потом, в 1948 году, отправился на пожизненное поселение в один из поселков Красноярского края. Реабилитировали художника лишь в 1954 году. «Держись, корова…» – одна из последних работ блестящего рисовальщика: в январе 1959 года он умер. И все же карикатура информирует не только о нелепой игре в догонялки, но и о своеобразном «молочном» братстве стран-соперниц. И американский фермер, и рязанская колхозница используют совершенно одинаковую тару для перевозки молока – большие металлические бидоны. Но на этом сходство кончалось: в США молока хватало, а в СССР нет.
Еще выразительнее связь между советскими и западными бытовыми новшествами видна на примере распространения бумажных упаковок для молочных продуктов. Эта практика впервые появилась в СССР почти одновременно с типовыми экономдомами, в самом конце 1950-х годов. До этого времени молоко продавали либо в розлив, либо в тяжелых стеклянных бутылках – по 1 и 0,5 литра. Легкие бумажные пирамидки объемом 0,25 и 0,5 литра начал производить первый в стране опытный молочный завод-автомат. Он располагался в Красном Селе, небольшом городке под Ленинградом. На красносельском молокозаводе использовали шведский расфасовочный автомат «тетрапак». Осенью 1960 года в Хабаровске заработал пищевой комбинат, где появилась линия по розливу молока в «треугольники» – так в СССР часто именовались упаковки «тетрапак». Новая технология заменяла продажу молока в бидончики – мелкую, до 3 литров объемом, алюминиевую тару, сосуд с крышкой и ручкой. В мировой практике очень скоро пирамидки заменили четырехгранниками – более экономичной упаковкой. По подсчетам экономистов, при заполнении пирамидальных упаковок в СССР ежегодно выливалось около 20 тысяч тонн молока. И все же зря лившиеся молочные реки не остудили любви горожан к не требующим мытья одноразовым бумажным упаковкам, к тому же еще и очень легким.
Последнее качество особенно радовало жителей новостроек. Здесь быстро росли дома, медленно появлялись магазины, а также отсутствовали колхозные рынки. Любопытно, что об этом последнем обстоятельстве сочли возможным заявить даже создатели оперетты «Москва, Черемушки». В эпизоде освоения новоселами жилого микрорайона звучат, сопровождаемые мелодией, такие слова:
Неудивительно, что новоселы мечтали о приближенном к жилью и структурно сбалансированном пространстве для покупок продуктов, а градостроители продолжали размышлять, как этого можно достичь. В марте 1960 года газета «Правда Востока» разместила статью под обнадеживающим названием: «Это придет к нам завтра». Автор материала писал: «Много времени нужно хозяйке, чтобы сделать все необходимые для семьи покупки. Часто тяжелую сумку она несет с базара еще и в магазин, расположенный в центре города… А если все это сделать не выходя за пределы одной площади?» Так рассуждали проектировщики нового жилого района в Ташкенте, жители которого вообще не могли представить своего существования без рынков. Именно поэтому в центре нового Чиланзарского микрорайона предполагалось спроектировать просторную площадь, где «раскинутся рыночные ряды… вырастут двухэтажные здания магазинов». Такое строительство началось в Ташкенте в 1963 году, но прервалось страшным землетрясением 1966 года. А вот в районе московских Новых Черемушек уже в 1962 году появился большой и вполне соответствовавший законам типового строительства продовольственный рынок.
Поделиться книгой: