Помоги проекту - поделись книгой:
Микрорайоны стали и первыми городскими локусами, где официально отводились места для автолюбителей. До Великой Отечественной войны обыватель выполнял в основном функцию зеваки, наблюдавшего на улицах больших городов довольно редкие машины, в основном иностранного производства. В 1940 году в СССР произвели всего 5,5 тысячи легковушек. После войны количество автомобилей, находившихся в частном пользовании, увеличилось за счет трофейных, а главное – новых отечественных машин.
В начале 1950-х годов в СССР уже сложилась некая иерархия легковых автомобилей. Ее отразил в стихотворении «Смена» (1952) Сергей Михалков:
Конечно, сразу после смерти Сталина автомобиль не стал для миллионов советских людей средством передвижения, а автолюбительство – популярным и приятным занятием, но определенные изменения можно было наблюдать и в этой области. Хрущевское руководство выстраивало свою иерархию автомобилей. Любопытно, что в собрании сочинений Михалкова, выпущенном в 1981 году, стихотворение «Смена» подверглось редактированию, и описание «престижной лестницы» легковых машин выглядело по-другому:
В декабре 1956 года начался выпуск автомашины «Волга», а с конца 1957 года и разработка народного автомобиля эпохи десталинизации – «Запорожца». Он выглядел довольно неказисто, за что и получил прозвище «горбатый». Автомобиль имел всего 17,5 лошадиной силы, зато весил немного, так как корпус машины делался из довольно тонкого железа. Неслучайна фраза начала 1960-х: «Консервная банка системы „Запорожец“». Тем не менее это был первый доступный обычным людям автомобиль. Он появился в годы хрущевских реформ и вполне соответствовал эпохе малогабаритных квартир и всеобщей минимизации быта, а также общемировым и, прежде всего, европейским тенденциям. Как известно, в 1948 году французы сделали миниатюрный «Ситроен» 2CV мощностью 9 лошадиных сил. В 1949–1955 годах в Италии популярностью пользовался «Фиат» 500-с (16,5 л. с.). А в ГДР в 1957 году выпустили знаменитый «Трабант» (18 л. с.) с частично пластиковым корпусом.
Первую модель советской малолитражки разработали в 1957 году в Москве, а в 1959-м техническую документацию «горбатого» передали в Украинскую ССР, где через год с конвейера сошла первая партия «Запорожцев». Стоила машина 800–900 рублей в ценах 1961 года. Средняя зарплата тогда составляла 100–120 рублей.
Интерес народа к личному транспорту возрастал. Более того, персональный автомобиль, если легкомысленно истолковать ленинское определение материи, превращался в часть «реальности, которая дана человеку в ощущениях». Иными словами, уже присутствовал в сфере тактильности, визуальности, звука, запаха. В общем, как говорил персонаж актера Вячеслава Невинного, автослесарь из фильма Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля» (1966), осматривая «Волгу» Семицветова (Андрей Миронов), спекулянта из комиссионки: «Поглядим… Послушаем… Пощупаем… Понюхаем». И это действительно становилось возможным.
Превращение автомобиля из роскоши в средство передвижения советского человека явно входило в планы хрущевского руководства. Оно наращивало промышленные мощности: в 1951–1955 годах в СССР произвели 393 200 легковушек, а в 1956–1960 годах – уже 596 900. Кроме того, велась и своеобразная идеологическая подготовка: в стране начали пропагандировать новую форму активного отдыха – автотуризм. Чуть ли не первым откликнулся Михалков. В 1956 году он написал пьесу «Дикари». Ее герои приехали на юг на собственных машинах. Пока это были демократичные «Москвичи»: один – потрепанный четырехсотый, другой – четыреста второй, оттепельной модификации 1956 года. На тему автотуризма советские кинематографисты сняли несколько кинофильмов. В 1957 году на экраны вышла картина режиссера Андрея Тутышкина «К Черному морю» – сладенькая любовная история, знаковость которой все же бесспорна. Но апофеоз восхваления автотуризма – это, конечно, комедия «Три плюс два» (1963) режиссера Генриха Оганесяна. Киносценарий написал Сергей Михалков, слегка осовременив свою же пьесу «Дикари». И это вполне объяснимо. Со времени ее написания на советском автомобильном рынке произошли значительные перемены. Именно поэтому мужское племя дикарей – доктор физико-математических наук, дипломат и ветеринар – приехали в Крым уже на «Волге», а женское, в составе укротительницы и актрисы, на «Запорожце». Усиливали желание стать владельцем собственного авто и возобновившиеся в СССР с 1957 года денежно-вещевые лотереи. Еще одно поразительное стечение обстоятельств – в этот же год началась эпопея строительства «хрущевок». В первом же розыгрыше, названном «фестивальным», так как он был приурочен к VI Всемирному фестивалю молодежи и студентов в Москве, власть предоставила населению шанс за 5 рублей (цены 1947–1960 годов) стать обладателем автомобиля. В результате за всю тиражную кампанию сорок счастливцев получили по «Москвичу» и столько же – по «Волге». Так случалось не часто, но надежду на «халяву» власть упорно подогревала. Не отставал и журнал «Крокодил». Стоит взглянуть на рисунок Юрия Федорова, помещенный в одном из «крокодильских» номеров за 1958 год. «Купи, детка, мне мыло, папе спички, а на сдачу лотерейный билет» – такие указания дает мать дочери, отправляя ее в магазин. «Мама, вот сдача», – объявляет девочка и везет на веревочке «Волгу» – выигрыш в лотерее.
К 1960 году производство легковых автомобилей в СССР выросло по сравнению с 1945 годом почти в 28 раз. Увеличилось, конечно, и число автовладельцев. В 1956–1960 годах частные лица в СССР приобрели 281 тысячу машин, а в 1961–1965 годах – уже 329 300. Правда, радость обладания «средством передвижения» заметно омрачалась необходимостью самостоятельного обслуживания автомобиля. Автолюбительство и до, и после ХХ съезда КПСС по уровню затрат физических сил оказывалось сродни тяжелой работе. С удивительной точностью и большим юмором это описали братья Стругацкие в повести «Понедельник начинается в субботу» (1965):
Дома меня ждал мой «Москвич» и необходимость делать как ЕУ, так и ТО. С ЕУ еще можно было примириться, это всего-навсего Ежедневный Уход, всякое там вытряхивание ковриков и обмыв кузова струей воды под давлением, каковой обмыв, впрочем, можно заменить при нужде поливанием из садовой лейки или ведра. Но вот ТО… Чистоплотному человеку в жаркий день страшно подумать о ТО. Потому что ТО есть не что иное, как Техническое Обслуживание, а техническое обслуживание состоит в том, что я лежу под автомобилем с масляным шприцем в руках… Под автомобилем жарко и душно, а днище его, покрытое толстым слоем засохшей грязи…
Кроме того, легковушки портились из-за отсутствия нормальных условий содержания. Дело в том, что большинство личных авто в 1940–1960-х годах практически не использовалось зимой. Железо, из которого их делали, гнило зимой, зимней резины не было вообще. Все это усугублялось непростыми и очень разнообразными климатическими условиями в СССР. В общем, машинам требовались гаражи. Конечно, их изобрели не в эпоху оттепели. Уже в начале XX века в Петербурге в новых домах, расположенных в центре, часть так называемых «каретных сараев» переоборудовали под очень немногочисленные помещения для легковых машин. Во времена сталинского «большого стиля» здания для элиты, как правило, имели помещения для частных автомобилей, хотя номенклатура, генералитет и высшая интеллигенция предпочитали использовать служебный транспорт.
С расширением производства легковушек и возможности их приобретения уже в конце 1950-х годов жители городов столкнулись с нехваткой гаражей и даже открытых автостоянок. И следует отметить, что при формировании микрорайонов хрущевских новостроек эту проблему тоже предполагалось разрешить. «Правила и нормы планирования застройки городов» предписывали: «При проектировании застройки микрорайона должно быть предусмотрено размещение… торговых и коммунально-хозяйственных помещений (
Все выглядело вполне предусмотрительно, но строительство государственных гаражей разворачивалось очень медленно. Неудивительно, что властные структуры пытались разрешить проблему с помощью средств автовладельцев. Уже осенью 1960 года появилось постановление Совета министров РСФСР «Об организации кооперативов по строительству и эксплуатации коллективных гаражей-стоянок для автомобилей индивидуальных владельцев». В документе указывалось:
В целях улучшения хранения легковых автомобилей индивидуальных владельцев и обеспечения их гаражами-стоянками Совет Министров РСФСР постановляет:
1. Признать целесообразным организовывать кооперативы по строительству и эксплуатации коллективных гаражей-стоянок для автомобилей индивидуальных владельцев… Указанные кооперативы осуществляют эксплуатацию гаражей-стоянок на правах кооперативной собственности и на началах самоокупаемости.
2. Разрешить исполкомам Советов народных депутатов передавать гаражи, освобождающиеся в связи с укрупнением автомобильных хозяйств, а также другие свободные помещения, пригодные для переоборудования под гаражи, в ведение домоуправлений, которые должны предоставлять их под гаражи-стоянки автомобилей индивидуальных владельцев по договорам в арендное пользование в первую очередь владельцам автомобилей, проживающим в домах этих домоуправлений.
Но даже кооперативные гаражи возводились неспешно. Знаменитый режиссер Эльдар Рязанов вступил в гаражный кооператив в 1969 году. К концу 1970-х годов рязановская машина по-прежнему не имела «достойного жилья». Это, по воспоминаниям кинематографиста, подтолкнуло его к созданию сатирического фильма «Гараж» (1979). Личный печальный опыт стал источником творческого вдохновения. Однако Рязанова опередил журнал «Крокодил». На его страницах карикатуры на гаражную тему, прежде всего в микрорайонах, появились почти одновременно с развертыванием массового жилищного строительства. Своеобразный триптих художника Бориса Савкова, опубликованный в 15-м номере «Крокодила» за 1960 год, отражает противоречивость ситуации. Рисунки, с одной стороны, «бичуют» новоселов, захламляющих придомовые территории не только мусором, но и личным транспортом, а с другой – демонстрируют пренебрежение строителей к проблемам гаражей и автостоянок. Есть в карикатуре и совсем «скрытая информация» – свидетельство наличия у жителей «хрущевок» собственных автомобилей. Последнее обстоятельство требовало ускорения процесса строительства гаражей. В этом контексте довольно оптимистично выглядит изошутка художника Евгения Мигунова под ерническим названием «Огараживают» в 10-м номере «Крокодила» за 1964 год. Как известно, огораживание – это, согласно «Большой российской энциклопедии», «процесс массовой экспроприации крестьянства крупными землевладельцами… Выражалось в сгоне крестьян с земли с последующим обнесением ее изгородями». Традиционно считалось, что огораживание следует рассматривать как проявление первоначального накопления в Европе. Советский неологизм «огараживание» – словечко с подтекстом, как, впрочем, и сам рисунок. Карикатура фиксирует наличие автомобилей именно у жителей пятиэтажек, иронизирует по поводу окружения жилья гаражами, искажает узаконенные параметры размещения хозяйственных объектов на территории микрорайона и намекает на вполне капиталистическое разрастание личной собственности граждан СССР.
И все же автолюбительство постепенно демократизировалось и превращалось из изысканного занятия представителей советской элиты в досуг обычного человека. Об этом, в частности, свидетельствует появление в 1960-х годах в русском языке лексем для обозначения тех или иных явлений, связанных с использованием автомашины. Филологи зафиксировали 58 совершенно новых сложных слов, первую часть которых составляет корень «авто». В их число входили такие понятия, как «автолюбитель» и «автолюбительство», «автослесарь», «автостоп» и «автостоповец», «автотуризм», «автотурист» и т. д. Кроме того, лексикон советского человека пополнили слова: «гидроусилитель», «запаска», «кемпинг», «мотель», не говоря уже о названиях принципиально новых марок машин – «Волга», «Запорожец», «Чайка». Конечно, полностью обеспечить советского обывателя «четырехколесным другом» не удалось. В конце 1960-х годов автомобильная промышленность СССР не успевала удовлетворить растущий спрос на свою продукцию. Приобрести машину становилось очень сложно. На предприятиях создавались специальные комиссии, занимавшиеся распределением автомобилей. И все же именно в годы оттепели в общественном сознании сформировалось представление о том, что автомобилистом-любителем может быть не только Герой Советского Союза, академик или очень крупный чиновник, но и военнослужащий, инженер, квалифицированный рабочий – в общем, обычный человек. Это и означало «демократизацию» автолюбительства. Она в первую очередь коснулась жителей именно новых пространств жилищного строительства. Здесь имелись свободные территории, как примыкающие к стройплощадкам, так и находившиеся внутри микролокусов.
Однако, несмотря на прогрессивное насыщение и новым невоенизированным спортом, и детскими площадками, и местами для будущих клумб и кустов сирени, и потенциальными гаражами для потенциальных автомашин, микрорайоны на первых порах нравились не всем. Слишком идеальным, далеким от реальности казался части новоселов текст песни о Черемушках из оперетты Дмитрия Шостаковича – по сути дела, гимна «хрущевок»:
Очень раздражали и строительный мусор, и необустроенность дорог внутри и вне микрорайонов, и трудности с транспортом. Любопытно, что эти проблемы стали фоном оптимистической живописи Юрия Пименова – в первую очередь серии картин «Район завтрашнего дня». Одна из них называлась «Первые модницы нового квартала» (1961). Пока еще не закопанные трубы магистрального водопровода – единственный сухой путь, по которому девушки пробираются то ли на танцы, то в кино. Не менее выразительно знаменитое полотно «Свадьба на завтрашней улице» (1962). По зыбким мосткам, проложенным через грязь неасфальтированных дорог между корпусами «хрущевок», идет группа веселых людей. Впереди нарядные и счастливые молодожены. Колоритна и другая пименовская живописная работа «Движущие границы города» (1963–1964). На маленьком асфальтированном пятачке перед новым типовым домом – несколько колясок, а дальше – ухабы строительных площадок. Еще одна картина – «Тропинки к автобусам» (1966). Этот холст демонстрирует транспортные проблемы новостроек – по снежной целине от жилых массивов к шоссе, где есть городской транспорт, протоптаны стежки-дорожки. Передвигаться по ним зимой, конечно, и скользко, и неловко. Но сзади виднелись микрорайоны вожделенных отдельных квартир, на фоне которых трудности пути домой и из дома казались вполне преодолимыми. Пименов не ерничал по поводу проблем нового строительства, он их просто фиксировал и верил, что все рано или поздно обязательно устроится.
Более жестко реагировали на проблемы микрорайонов сатирики «Крокодила», но по времени от Пименова они отставали. Художник изображал грязь и неустройство уже в 1961–1962 годах. «Крокодильцы» осмелели лишь во второй половине 1960-х, когда строительство «хрущевок», то есть только пятиэтажек, прекратилось. Трудности же микрорайонной жизни остались, более того, они переместились в новые пространства. Художник Евгений Ведерников в 34-м номере «Крокодила» за 1966 год изобразил «страдания» автомобилистов, пытающихся проехать через строительный плацдарм. Лучше всех с поездкой справлялся тракторист. Он же уговаривал других шоферов, застрявших в грязи: «Потерпите, сейчас проедем новый микрорайон – и будет хорошая дорога». В следующем номере появилась карикатура Владимира Добровольского. Огромная очередь тянется к будочке с вывеской «Чистка обуви». Чистильщик, не отрываясь от работы, спрашивает клиента: «Никак новый микрорайон заселили?» Сюжет перекликается с картиной Пименова «Франтихи», на которой две молодые особы моют в луже резиновые боты, прежде чем спуститься в метро и начать фланировать по центру Москвы. Но пименовское полотно написано в 1958 году. За восемь лет появились новые микрорайоны, в старых хрущевских уже было заметно чище.
Как и Пименов, сатирики «Крокодила» обратили внимание на транспортно-грязевые трудности. Уже упоминавшийся Ведерников в третьем номере журнала за 1967 год, когда уже не строили «хрущевки» в их первозданном виде и сместили с руководящих постов самого Хрущева, опубликовал рисунок со следующей подписью: «В конце концов, чего не сделаешь для удобства новоселов». Эту фразу произносил некий «строительный начальник», стоя на крыше нового дома, так как это единственное незахламленное место в новом микрорайоне. Для новоселов пришлось оборудовать своеобразную канатную дорогу. Она позволяла перемещаться между домами.
Обстановка микрорайонов периода строительства «хрущевок» нередко раздражала новоселов, среди которых встречалось немало жителей только что снесенных деревень. В нарочито просталинском романе Ивана Шевцова «Во имя отца и сына» (1964–1968) описана ситуация, возникшая в семье одного из главных положительных героев, старого рабочего Лугова. Все его родственники переехали в новый дом, построенный заводом, а глава пролетарской династии остался жить в деревянном гнилом домишке в Марьиной Роще. Не поехал из-за сада, который когда-то давным-давно разбил возле своей избушки: «По правде говоря, в его саду на маленьком пятачке росли, сцепившись кронами, всего две старые яблони, очень старая груша, три молодые вишни, куст сирени и куст жасмина». Старик зимой топил печку, воду носил из ближайшей колонки. В общем-то передовой и разумный человек, он понимал, что Москва «шагнула веселыми шагами многоэтажных домов уже за железную дорогу, сметая со своего пути трухлявую рухлядь деревянных хибарок», что «новая жизнь наступала стремительно и неотвратимо». И все же Лугову не хотелось покидать насиженное место, и он пытался найти тому оправдание: «Дескать, не дома жалко, а сада, вот этой зелени под окном. Он любил копаться в земле: сажал цветы, удобрял почву, ухаживал за деревцами. В новом доме этого ведь ничего не будет». Со временем все стало с точностью до наоборот. Предусмотренные СНиПами и особенно «Правилами и нормами планирования застройки городов» «зеленые» зоны около домов стали раздольем (еще один синоним слова «пространство») для любителей что-нибудь посадить. Вокруг «хрущевок» появились быстро растущие кусты сирени, черемухи, жасмина. А совсем заядлые садоводы сажали яблони, груши, вишню. И если урожай маленькие новоселы умудрялись съесть еще до созревания, то более взрослые соседи наслаждались буйным цветением плодовых деревьев уже через три-четыре года после вселения в новые дома.
Недовольны насильственным переселением в новые микрорайоны были и владельцы частных домиков с большими приусадебными огородами. Эта категория новоселов теряла приработок – выращивание зелени, которая в городах ценилась почти на вес золота. Маленький пучок, состоящий из одной-двух веточек петрушки, такого же количества укропа, кусочков площадью со спичечный коробок корня сельдерея, брюквы и моркови, назывался у ленинградцев почему-то «корешки». Хватало этой зелени на один суп, а стоила она до 1961 года по 10 копеек за набор – и те же 10 копеек после реформы. Как известно, на «хрущевскую копейку» можно было купить коробок спичек, а на «сталинскую» – увы, нет. В общем, пригородные «зеленщики» зарабатывали и на спички, и на хлеб, и на масло. Образовавшиеся на окраинах больших и малых городов микрорайоны подорвали мелкий бизнес советских людей. Не радовали бывших селян и довольно ограниченные с их точки зрения размеры квартир, которые, как известно, выдавались в соответствии с нормами – 9 квадратных метров жилой площади на человека. А если еще была и какая-нибудь живность, на которую никаких метров не полагалось, переселение обретало трагический характер. Карикатуристы «Крокодила» не оставили проблему без внимания. Анатолий Елисеев и Михаил Скобелев в 1963 году (№ 32) опубликовали рисунок, где изобразили снос загородного дома. Его жители – старушка и три кошки – отказываются покидать привычное место. Не действовали ни просьбы чиновников, ни ордер на квартиру, ни бульдозер с агрессивно поднятым ковшом. Хозяйка выставила ультиматум: «Не выеду до тех пор, пока Васеньке, Мурочке, Барсику не дадут по отдельной комнате». Эти коллизии приобретали особую остроту именно в крупных городах, так как в небольших поселениях, где тоже строились «хрущевки», новоселам полагались еще и сараи в локусах микрорайона. Там можно было пристроить и питомцев, и деревенский скарб – лопаты, грабли, топоры, старые бочки и т. д. и т. п.
Шутка из «Крокодила» забавна и одновременно полна скрытого смысла: «хрущевки» были ристалищем современной урбанистической и патриархальной деревенской повседневности. И сражения носили серьезный характер. Ведь городские черты в жизни обитателей микрорайонов появились не сразу, и часть новоселов тяготили трудности быта территорий типового строительства. Петербурженка Елена Чижова так описывала «марсианский пейзаж» бывшей ленинградской деревни Купчино: «По правилам местной грамматики… (двором. –
Но были и другие судьбы. По воспоминаниям Андрея Битова, вполне обжились в микрорайонах ленинградских новостроек, в том же самом Купчине, прозаики Виктор Голявкин и Валерий Попов, а также поэт Семен Бытовой. Они получили квартиры от Союза писателей. Техническая интеллигенция заселяла ведомственные и бесплатные «хрущевки» пензенского массива Старая Западная Поляна. Рядом с массивом нового строительства находились вузы Пензы, которые нуждались в научно-педагогических кадрах. Приглашенным преподавателям предоставляли квартиры в строящемся микрорайоне. Сын одного из приезжих ученых вспоминал: «Когда приехали в Пензу, словно попали в другую цивилизацию: третий этаж, балкон, централизованное отопление, колонка, горячая вода». А главное – рядом жили в основном коллеги, вузовские работники. Описание подобной ситуации можно найти в опубликованном дневнике Валерия Золотухина. В марте 1967 года артист получил наконец в Кузьминках – одном из районов московских новостроек – отдельную квартиру: «Мои окна выходят в парк, много деревьев и пространства под окнами. Виден балкон и окна Игоря Петрова (артиста Таганки. –
Но самая яркая фигура в пространстве микрорайонов массового жилого строительства – это поэт, художник-график, скульптор, основоположник московского концептуализма в искусстве и литературе, «герцог Беляевский», Дмитрий Александрович Пригов. Он настаивал, чтобы его всегда именовали по имени и отчеству, а главное – называл себя пионером заселения локуса бывшей подмосковной деревни Беляево. Она стала одним из тех мест, куда «вдруг небольшие пятиэтажные дома как бросились вширь… как заполонили все собой». Так писал Дмитрий Александрович Пригов в книге «Живите в Москве», а в эссе «Беляево 99 и навсегда» уточнял, что оказался в микрорайоне «хрущевок», «когда вокруг не было еще ни метро, ни строений, и только высился наш одинокий белый блочный сиротливый домик». Это было в 1965 году. Первые пять лет Пригов обитал в «махровой», то есть пятиэтажной, настоящей «хрущевке». В 1970 году он переехал в новый вид стандартного жилья – девятиэтажку. Такие дома стали возводить в самом начале 1960-х годов, и они тоже считаются малогабаритками первого поколения. До самой смерти в 2007 году литератор прожил в Беляеве. Он вдохновлялся геометрией микрорайона, восхищался его территориальной свободой и, наверное, предвидел потенциальные перемены ландшафта и оценки геолокации бывшей деревни. В подтверждение этого – небольшой отрывок из приговского наследия:
Помню, как, прожив несколько лет в благостном и ненасильственном Беляево… решил я ознакомить своего пятилетнего сына с истинными красотами городского строительства и архитектуры. То есть с историческим центром святой Москвы. Ну доехали. Походили. Посмотрели. Неосмысленный ребенок и говорит мне:
– Поедем назад к нам, в Беляево. Здесь так тесно и страшно. А у нас светло и просторно.
Вот вам и вся архитектура с ее претензиями и амбициями.
В общем-то на этой цитате можно было бы и закончить повествование о микрорайонах – «больших границах малогабаритного жилья». Однако картина все же будет не полной без сведений о географии «хрущевок» на территории СССР в целом. Как известно, типовые дома с 1957 года строились стремительно. В 1955 году новые квартиры составили чуть больше половины всего возведенного жилья, в 1960 году – 88 %, а в 1965 году – уже 95 %! Фундаментальные послевоенные сталинки в первую очередь восполняли пробелы в урбанистическом пейзаже. Там уже в конце 1930-х годов возникли кварталы строений в духе тоталитарного «большого стиля». «Хрущевки» же коренным образом меняли облик прирастающих городских территорий. Ведь стандартные дома возводились во всех советских республиках почти одновременно и, прежде всего, на окраинах крупных и средних населенных пунктов. 70 % всех жилых построек располагалось на вновь осваиваемых территориях, в пределах новых границ городов. Примерно 30 % домов возводилось внутри ранее сложившейся городской черты, на месте снесенного «малоценного фонда»: ветхих строений и бараков. Конечно, объем домостроения зависел от величины территорий и плотности населения. На конец 1960 года в СССР построили почти 2 миллиона 600 тысяч квартир, из них 1 миллион 554 тысячи – в РСФСР. Остальные – чуть больше миллиона – в союзных республиках, прежде всего в УССР. Как известно, ее площадь составляла всего лишь 604 тысячи квадратных километров, тогда как Казахстан располагался на 2717 тысячах квадратных километров.
Уже первые образцы массового жилищного строительства отражали географические и бытовые особенности различных регионов СССР. И это была чисто советская черта, которая определялась размерами страны. На Западе в это время архитекторы пытались внедрить интернациональную стандартизацию домостроительства. Но все же здравый смысл восторжествовал. Летом 1957 года в Берлине прошла конференция, посвященная типовому жилью в странах СЭВ[1]. В результате появился документ, который историки архитектуры называют «манифестом архитектурного строительства». Сообщество зодчих полагало, что «новое проектирование никоим образом не должно быть синонимом подавления национальной идентичности, природных и исторических особенностей какой-либо страны». Такая позиция оказалась чрезвычайно актуальна именно для СССР, государства с огромной территорией, чрезвычайно пестрой по географическим и климатическим характеристикам. Уже в СНиПе 1954 года существовали положения о необходимости учета особенностей геолокации строящихся жилых зданий. Планировочные нормы требовали «привязки к месту» – вся страна делилась на четыре климатических района. Документ предписывал в разных геоклиматических зонах строить дома с разной высотой потолков – в I, II, III – 3,0 метра, а в IV – от 3,3 до 3,5 метра. Хрущевский СНиП 1958 года подтвердил намерения возводить типовое жилье «с учетом бытовых и климатических особенностей районов строительства». Согласно документу, «отнесение к тому или иному климатическому району населенных мест» должно было производиться «с учетом местных природных особенностей на основании метеорологических данных, полученных от областных управлений гидрометеорологической службы». Правда, для удешевления, а следовательно, для ускорения строительства высота потолков не должна была превышать 2,5 метра «во всех климатических районах». Одновременно новые нормативы предусматривали «отклонения… в пределах 2 %», а для населения юга «во избежание перегрева жилых помещений в летнее время» предлагалось «предусматривать соответствующие местным условиям защитные устройства от солнечной радиации». То есть стандартизацию жилья нельзя называть всеобъемлющей. Незыблемой величиной был, пожалуй, лишь микрорайон – большая граница малогабаритных квартир, «основная предметная единица застройки советского города». Здесь и складывались новые коды оттепельной повседневности. Они отчасти совпадали с тенденциями развития быта обычного человека на Западе.
Средние границы пространства «хрущевок» – здания специфического типа – по своим внешним параметрам в основных чертах копировали западные образцы массового индустриального строительства жилья. Иными словами, экстерьер «хрущевок» не уступал европейским образцам: все сдержанно и весьма лаконично. Но в СССР типовые дома, в отличие от своих европейских близнецов, родились в атмосфере бурных идеологических страстей. И это можно считать сугубо советской характеристикой. Известно, что идея необходимости развития массового индустриального жилья появилась не в середине 1950-х годов. И Запад, и СССР прошли довольно длительный период «постановки эксперимента». В советской ситуации на рубеже 1920–1930-х годов даже опробовался опыт возведения домов из пемзобетонных плит. Эту практику пропагандировал немецкий архитектор Эрнст Май. Экстерьер жилых зданий характеризовался крайним аскетизмом. К мысли о важности стандартизации часть советских зодчих обратилась и после Великой Отечественной войны, когда проблема жилья обострилась до чрезвычайности. В этих условиях любое удешевление архитектурных проектов «работало» на пользу населения. В 1947–1948 годах в Москве развернулось широкое экспериментальное строительство крупнопанельных домов в районе Песчаных улиц и Соколиной горы. В архитектурно-строительном сообществе росло осознание необходимости замены традиционного метода возведения жилья из кирпича, а также удешевления проектной стоимости зданий за счет сокращения не всегда уместного украшательства. Весной 1948 года на архитектурные темы пошутил «Крокодил», разместив в 14-м номере подборку рисунков Генриха Валька под общим названием «Проекты и дефекты». Один из затронутых сюжетов напрямую связан со «средними границами» стандартных малогабаритных домов, с их экстерьером. Забавный рисунок Валька создан на вполне реальной основе. В поселке Первоуральского трубного завода при строительстве «двадцати четырех двухэтажных домов» проектировщики задумали украсить жилье 250 колоннами «сложного ионического образца». Подпись под рисунком гласила: «Коли надо, коль не надо, – Всюду колоннада». В это же время лексикон части зодчих пополнился термином «излишества». В августе 1948 года он фигурировал в постановлении президиума Союза советских архитекторов. Одновременно власть начала поощрять разработку стандартных проектов жилых домов. В 1951 году появились лауреаты Сталинской премии за выдающиеся изобретения и коренные усовершенствования методов производственной работы. Это была целая группа архитекторов, конструкторов, управленцев, инженеров, которые внедрили в жизнь индустриальные методы строительства многоэтажных жилых домов в Москве. «Ветер перемен» в архитектурной среде явно крепчал под влиянием подобных государственных акций. Летом 1951 года состоялось собрание академиков архитектуры, посвященное типовым проектам массового жилищного строительства. А менее чем через год, весной 1952 года, в Москве в Доме архитекторов прошло бурное публичное обсуждение типовых проектов жилых секций, разработанных Академией архитектуры. Можно считать, что все это были попытки найти верные и лаконичные формы жилого пространства и решить наконец пресловутый «квартирный вопрос». Ведь пока типовые дома для обычных людей строились в очень небольшом количестве. Даже в Москве в 1954 году такие здания составляли всего 18 % от числа всего возведенного жилья. Процесс тормозила косность академического сообщества архитекторов. Крупные зодчие предпочитали руководствоваться известным слоганом: «Архитектура – это застывшая музыка». Они создавали нередко весьма тяжеловесные «симфонии в кирпиче», зачастую декорированные множеством сомнительных деталей. В 1952 году на проспекте Стачек в Ленинграде появился многоквартирный шестиэтажный дом с башней по проекту архитекторов Валентина Каменского и Андрея Модзалевского. Они украсили свое творение не только венками и якорями, но и рядом трехчетвертных колонн. Здание завершала круглая ротонда, которая придавала всей башне образ факела. Его якобы скопировали с декора погребального храма египетской царицы Хатшепсут! Все это вполне соответствовало великолепию сталинского ампира. Но на фоне нехватки жилья и пока еще господствовавшего принципа покомнатного распределения жилой площади и в обществе, и в архитектурно-строительной среде росло недовольство нелепой помпезностью зданий. Власть явно собиралась дать команду «фас», чтобы натравить бывших конструктивистов и сторонников индустриальных методов возведения жилья на «академиков от сталинского ампира». Ведь «постановка эксперимента» – постройка нескольких типовых зданий в Москве – удалась. Пришло время повсеместной «зачистки пространства». Дальнейший сценарий оформления «средних границ» «хрущевки» развивался в строго советском стиле. Все ждали указаний сверху, и они последовали после смены политического руководства.
Новые тенденции в архитектуре жилья почти сразу отразили карикатуристы «Крокодила». Уже в первом номере за 1954 год появился рисунок Евгения Гайкина под названием «Творческие искания». Редакция сочла возможным разместить маленькую преамбулу к изосатире: «Некоторые детали оформления новых зданий напоминают ножки роялей или флаконы духов». Сам же рисунок сопровождала следующая подпись: «Флаконы „Белой сирени“, „Камелии“, „Эллады“ на моих проектах уже украшают здания, а дальше хоть плачь – остается один „Букет моей бабушки“».
Откликнулись на критику сталинского ампира и кинематографисты. Тогда молодой и пока еще не слишком обиженный властью Александр Галич в соавторстве с маститым лауреатом двух Сталинских премий Константином Исаевым написал сценарий под названием «Верные друзья». Уже известный кинорежиссер Михаил Калатозов снял довольно милую светлую кинокомедию о том, как три старых друга решили совершить путешествие по реке на плоту. В фильме много хорошей музыки и песен, которые известны и сейчас. В общем, это, конечно, винтаж, но смотрится и сегодня. Калатозову в 1954 году удалось сделать вполне оттепельное кино. Одна из сквозных линий фильма – бичевание «номенклатурной спеси». Конечно, такие мотивы можно увидеть и в более ранних советских кинокартинах. В фильме Григория Александрова «Волга-Волга» (1938) главный отрицательный герой – зарвавшийся чиновник Бывалов в исполнении Игоря Ильинского. В 1954 году носитель бюрократического чванства – уже участник строительства сталинских высоток академик архитектуры Нестратов (актер Василий Меркурьев). Такие совпадения не могут быть случайностью. Они свидетельствуют об угрозе, нависшей над апологетами зодчества «большого стиля». В детстве Нестратова дразнили «индюком» за важность и напыщенность. Эти не лучшие качества по замыслу создателей фильма прорываются у преуспевающего архитектора и во вполне зрелом возрасте. В сценарии есть, например, такие реплики, вложенные в уста бюрократа от зодчества: «Да не верьте вы строителям, друг мой дорогой. Они, друг мой дорогой, люди сезонные, а мы с вами строим на века!» Или фраза рабочего, задействованного на строительстве очередной высотки: «Академик Нестратов выше второго этажа не поднимается, а тут тридцать пятый». Кроме того, друзья периодически «охлаждали» хвастливого Нестратова. Сопровождалось это словами «А не макнуть ли нам академика?», после чего хвастуна должны были действительно макнуть головой в речку. Такова была практика детской дружбы. Перспектива макания действовала отрезвляюще, ведь киношный академик вообще-то был человек неплохой. Так что перевоспитание сторонника сталинского ампира в кинофильме обошлось без жертв. По-иному ситуация складывалась в реальной жизни. И крокодильская шутка о флаконах духов как шаблонов для декорирования жилых зданий в советской действительности, и подтрунивание киношников – первые знаки беды. А она надвигалась на сторонников идеи «строить на века» без учета реальных потребностей повседневности первого послевоенного десятилетия. По-настоящему «зачистка», можно сказать «архподготовка», началась после Всесоюзного совещания строителей, архитекторов и работников промышленности строительных материалов. Оно состоялось в Москве в декабре 1954 года. Перед самым окончанием Всесоюзного совещания перед его участниками выступил Хрущев. Он заявил: «В нашем строительстве нередко наблюдается расточительство средств, и в этом большая вина многих архитекторов, которые допускают излишества в архитектурной отделке зданий, строящихся по индивидуальным проектам. Такие архитекторы стали камнем преткновения на пути индустриализации строительства. Чтобы успешно и быстро строить, надо проводить строительство по типовым проектам, но некоторым архитекторам это, видимо, не по душе…» После такого заявления многие присутствующие впали в шоковое состояние. Известнейший искусствовед и историк архитектуры Селим Хан-Магомедов вспоминал:
И вот в одночасье все рухнуло. Были письма в ЦК КПСС (1954) группы мало известных в то время архитекторов (Г. Градов, Н. Щетинин, Прозоровский, Пожарский), которые критиковали творческую направленность советской архитектуры, оценивая ее как эклектическую стилизацию.
Эти письма объединили, размножили и разослали в научные и проектные учреждения. Ознакомились с этими письмами и сотрудники НИИТИ АА СССР. Из коллектива Института содержание этих писем никто не поддержал. Все рассматривали эти письма как незначительный инцидент.
И для подавляющего большинства советских архитекторов было полной неожиданностью, что руководство страны выступило на стороне авторов этих писем. Как гром с ясного неба прозвучала тогда для нас речь Хрущева на совещании строителей 7 декабря 1954 г. Я слышал эту речь, находясь в зале заседаний Госстроя СССР (на Театральном проезде), куда транслировалось совещание строителей. Я хорошо помню, как после речи Хрущева мы большой группой шли к метро и обменивались впечатлениями. Все, что говорил Хрущев о развитии жилищного строительства, о внедрении крупных панелей, о снижении стоимости строительства, ни у кого не вызывало сомнений. А вот вмешательство власти в художественные проблемы формообразования в архитектуре и в стилистику у всех вызывало недоумение и неприятие. Я помню даже такие реплики: «Дурак, куда он вмешивается».
Особенно возмутил всех Градов, который выступал до речи Хрущева, поддержавшего его. Градов прямо критиковал стилистику советской архитектуры. Он ненавидел ордерную классику и говорил: «Когда я смотрю на Адмиралтейство, меня душит классовая ненависть». Кроме того, Градов предложил вместо Академии архитектуры создать Архитектурно-строительную академию.
Сразу ясно, что будущий великий Хан-Магомедов, как и многие другие, ни за карикатурами «Крокодила» не следил, ни фильма «Верные друзья» не видел. А кроме того, не читал и журнала «Архитектура СССР», где с весны 1954 года систематически публиковались статьи о типовом и крупнопанельном строительстве. И власть, и противники сталинского ампира настойчиво готовили плацдарм для массированного наступления будущих «хрущевок». Очень старался «Крокодил». На страницах журнала с устойчивой периодичностью печатались карикатуры на любителей «излишеств». Изопубликация Гайкина 1954 года носила характер добродушного подшучивания над нелепыми страданиями архитекторов-украшателей. В 1955 году «излишества» уже клеймились как явления, тормозящие процесс улучшения жизни людей. В первом номере «Крокодила» за 1955 год появилась карикатура Константина Ротова со следующей редакционной преамбулой: «В погоне за наружным украшением здания архитекторы-проектировщики часто забывают об удобствах внутренней планировки жилищ». Непосредственно под рисунком можно прочесть следующее: «Правда, жить в этом доме неудобно, зато снаружи он, говорят, красив!..» Архитекторов явно обвиняли в пренебрежении к нуждам быта. В том же номере Борис Лео тоже «ущипнул» украшателей. Он продемонстрировал нелепое расточительство апологетов сталинского ампира, что на самом деле было правдой. Под рисунком можно прочесть: «Издержались на колоннах – на достройку дома денег не осталось».
Летом 1955 года гонения приблизились к апогею. В передовой статье июльского номера журнала «Советская архитектура» за 1955 год отмечалось: «Архаика и излишества в архитектурной отделке сооружений – все это вступило в острое противоречие с требованиями передовой индустриальной техники и экономии строительства… Преобладающим критерием является назначение здания, техническая и экономическая целесообразность». В августе 1955 года объявили рассадником устаревших взглядов и ликвидировали Академию архитектуры. «Академики Нестратовы» теперь уже реально ощутили всю сложность своего положения. А осенью 1955 года сотрудники «Крокодила» начали клеймить любителей «излишеств» как ярых сталинистов. В 30-м номере журнала появилась карикатура Наума Лисогорского под названием «В семье архитектора» с любопытным текстом: «Мамочка, посмотри, какой торт папа купил… – Что ты болтаешь, это же проект его нового дома!» На первый взгляд и слова, и рисунок кажутся просто забавными. Но на самом деле это был настоящий антисталинский выпад. Сталинским тортом остряки конца 1940-х – начала 1950-х годов в узком кругу именовали знаменитые московские высотки. Название странного «кондитерского изделия» позднее вошло в большинство глоссариев советского арго и в «Толковый словарь языка Совдепии». И вот в середине 1950-х годов «приторный» термин используется в лексике вполне официального одобренного властью, хотя и сатирического издания. «Крокодил» явно демонстрировал свою антитоталитарную позицию.
Трудно сказать, обратили ли внимание на это обстоятельство академики от архитектуры, но буквально через четыре дня, 4 ноября 1955 года, появилось постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве». Документ в довольно резких выражениях критиковал «показуху», царившую в советской архитектуре. Пилястры и колонны, башенки и фигурные карнизы объявлялись «не соответствующими линии КПСС и Советского правительства в архитектурно-строительном деле, направленной, прежде всего, на удовлетворение нужд широких масс трудящихся». Власть обязывала перестроить работу проектных и строительных организаций и нацелить их силы на создание типовых проектов жилых зданий. Для этого предлагалось проводить конкурсы с обязательным премированием победителей. Одновременно уже в чисто советской традиции постановление инициировало процесс «зачистки» сторонников сталинского ампира. Архитекторов Леонида Полякова, Александра Борецкого, Евгения Рыбицкого лишили звания лауреатов Сталинской премии из-за допущенных архитектурных излишеств при строительстве гостиницы «Ленинградская» и жилого дома на улице Чкалова в Москве. С высокими должностями расстались несколько архитекторов за «допущение ими излишеств и расточительства государственных средств при проектировании и строительстве и за неправильное руководство проектными организациями». Ломались и карьеры, и судьбы людей. Все эти инициативы власти шли в контексте десталинизации советской действительности и советской архитектуры. Новое политическое руководство страны действовало решительно не только в Москве, но и на местах. Драматично развивалась ситуация в Ленинграде. В ноябрьском постановлении ЦК КПСС указывалось, что именно в городе на Неве сторонники старых методов жилищного строительства сознательно тормозили внедрение типовых проектов. В Ленинграде началась кампания критики «украшателей». 13 ноября 1955 года в редакционной статье «Ленинградской правды» резкой критике подвергли целый ряд архитекторов. Они, по мнению партийных инстанций, придерживались «порочных и архаичных эстетских взглядов» и продолжали «идти по пути ложного украшательства и недопустимых излишеств, пренебрегая интересами государства, интересами людей, для которых они строят». Неудивительно, что уже 15 ноября 1955 года Ленинградское архитектурно-планировочное управление приказало «в месячный срок подготовить предложения по пересмотру проектно-сметной документации по строящимся в Ленинграде объектам с целью решительного устранения в проектах излишеств в архитектурной отделке, планировочных и конструкторских решениях». В Ленинграде начали воплощаться в жизнь планы Хрущева, который, судя по его собственным воспоминаниям, всячески осуждал «старорежимные штучки» и архитекторов, строивших «не для народа, а для господ».
В январе 1956 года вопросы жилищного строительства бурно обсуждались на конференции Ленинградской городской партийной организации. В выступлениях руководителей города звучали уже прямые заявления об ответственности за «любовь к излишествам» главного архитектора города Валентина Каменского. В ходе разгрома ленинградской архитектурной школы Каменского отстранили от проектировочной деятельности, но оставили в должности главного архитектора для «исправления ошибок».
Первый секретарь Ленинградского областного комитета КПСС, ставленник Хрущева Фрол Козлов прямо заявил о том, что и главный архитектор Ленинграда, и директор института «Ленпроект» «пренебрегали типовым проектированием и поощряли других архитекторов создавать вместо экономичных, удобных жилых домов „уникальные произведения“, рассчитанные на увековечивание имен их авторов». Это была неприкрытая атака на «сталинистов» от архитектуры, предпринятая за месяц до ХХ съезда КПСС. Очередной форум коммунистов в феврале 1956 года не только официально осудил культ личности Сталина, но и решил ускорить темпы жилищного строительства «за счет широкого применения типовых проектов, внедрения индустриальных методов работ… недопущения архитектурных излишеств…». И вскоре, менее чем через два месяца после развенчания сталинизма, «Крокодил» дал «рецепт» осуществления грандиозных планов. 20 апреля 1956 года в журнале появился рисунок Юлия Ганфа под названием «Крокодильская кибернетика». Художник изобразил некий «упростительно-удешевительный агрегат для архитектурно-проектных организаций» (УУА) – верного помощника сторонников типового строительства. Действительно, большинству архитекторов и проектировщиков пришлось, что называется, «перестраиваться на марше». Выразительно описал технику этой перестройки человек, непосредственно соприкасавшийся с разгромом архитектуры сталинского неоклассицизма, – зодчий Владимир Овчинников. Он отозвался на «зачистку» внешнего декора новых жилых зданий стихотворением «Отходная-архитектурная».
Конечно, не все в реальной жизни было таким смешным, как у сатириков «Крокодила», и таким скоротечно трагическим, как у поэта-архитектора. В реальности велась, может быть, поспешная, но огромная работа по перестройке принципов массового строительства вообще и по оформлению экстерьера жилых домов в частности. В 1956 году прошел всесоюзный конкурс проектов жилых домов с квартирами, рассчитанными на одну семью. Организовала мероприятие Академия строительства и архитектуры СССР. Она заменила созданную в 1934 году Всесоюзную академию архитектуры, сталинское помпезное учреждение, сосредоточенное прежде всего на развитии ордерного зодчества. Сразу началось и опытное возведение типовых зданий. И это уже была не «постановка эксперимента», а «реализация проекта».
В обыденном создании и даже в исследовательской литературе ныне бытуют суждения о вульгарном схематизме внешнего облика и полной безликости новых жилых зданий, намеренном упрощении их объемно-пространственного построения. Можно встретить утверждение, что «для производства на домостроительных предприятиях были созданы проекты домов с прямоугольной конфигурацией плана, зачастую без балконов и лоджий». Все эти «безобразия» происходили на фоне прекращения практики «периметральной застройки кварталов с замкнутыми пространствами дворов». Действительно, уничтожение «дворов-колодцев» благодаря реализации принципов конструкции микрорайонов – чистая правда. А вот представление о полном единообразии типовых зданий – это влияние мифологического флера вокруг «хрущевок». И это утверждение вовсе не преувеличение, а следствие подробного рассмотрения технических характеристики 22 серий малогабаритного жилья, возведенного в СССР после постановления ЦК КПСС и Совета министров СССР «О развитии жилищного строительства в СССР», принятого в июле 1957 года. Итак, немного скучной статистики. Из 22 серий три начали строить в 1957 году, девять – в 1958-м, семь – в 1959-м и три – в 1961–1963-м. Внешний облик «хрущевок» был далеко не монохромен. Восемь образцов из двадцати двух изначально имели облицовку мелкой квадратной плиткой, каменной крошкой, цветным кирпичом. Эти же дома даже раскрашивали обычно в пастельные тона, но с яркими торцами.
Нелепым выглядит утверждение об отсутствии балконов: эти архитектурные детали присутствовали в семнадцати сериях из двадцати двух. Невольно возникает мысль о том, что «ученые критики» типовых домов никогда их в жизни не видели! И это большое упущение – не воспользоваться приемом «включенного наблюдения» объекта своего исследования. Ну, если такая исследовательская методика кажется неприемлемой, можно хотя бы пролистать журналы «Крокодил». Там часто размещались шутки именно по поводу балконов. Выразительны две карикатуры Юрия Федорова. Первая появилась в 32-м номере за 1958 год, называлась «Архитектурные излишества» и сопровождалась следующим текстом: «Архитектор создал проект дома с балконами. А жильцы… оформили их гирляндами, отделали различными сортами древесины, дополнили керамическими украшениями, украсили орнаментом из овощей, фруктов, фигур животных, птиц и так далее». Еще забавнее рисунок под названием «Весенние балконы (по индивидуальным проектам)» в 11-м номере за 1967 год. Но его надо не пересказывать, а внимательно рассматривать – все очень поучительно.
Неточно и расхожее утверждение о поголовной «блочности» «хрущевок». В семи сериях из двадцати двух в качестве строительного материала использованы разные варианты кирпича. В остальных пятнадцати поражает разнообразие материалов, из которых делались наружные стены. Показатели их толщины колеблются от 21 до 51 сантиметра, а в двух третях таких зданий стены – в диапазоне 35–40 сантиметров.
В проекты пяти из двадцати двух серий входили мусоропроводы – бытовые устройства довольно сомнительных санитарно-гигиенических характеристик, чаще всего рассадники мух, тараканов, крыс и источники неприятных запахов. Отнюдь не однообразно выглядели величины высоты потолков жилых помещений. По СНиПу 1958 года предполагалось, что полоток от пола должен быть отделен на 2,5 метра. В реальности в девяти образцах зданий новоселы получали квартиры с высотой потолков 2,48 метра, а в тринадцати – от 2,5 до 2,72 метра. В общем, эпитет «монотонная» не слишком подходит к характеристике «хрущевской архитектуры». Конечно, поклонникам мема о «хрущевке» это словосочетание кажется кощунственным. А ведь архитектура на самом деле существовала!
Поделиться книгой: