Свинцовая воля

– Это да, – мигом отозвался Барсуков, который никак еще не мог отойти от того, что на его глазах застрелили молодого оперативника. – Только этим Заворыкина уже не вернешь.

Сиротин быстро взглянул на водителя, и его цыганистые чернявые брови грозно сошлись над переносицей, глубоко ввалившиеся от усталости глаза полыхнули таким непокорным огнем, что у Барсукова по спине невольно пробежал леденящий озноб, как будто он долгое время находился на сильном морозе.

– Барсуков, – отчетливо разделяя слова, сказал капитан, – они за все ответят своей головой. Можешь в этом не сомневаться, Барсуков. А мое слово, как всем известно, это как… как… – он не мог найти более подходящего сравнения, чтобы сотрудникам стало ясно, что он от своих слов никогда не отступится и неотвратимое наказание обязательно настигнет и покарает преступников, – как… железный штырь. Если его вбить в стену, то обратно хрен ты его, Барсуков, вытащишь. Это тебе понятно?

– Понятно, – буркнул Барсуков.

– Ну и закройся, – резко ответил Сиротин, переживавший из-за гибели своего сотрудника младшего лейтенанта Заворыкина не менее водителя, а то и намного больше. Он тяжко и протяжно вздохнул, слабо, как будто в недавней перестрелке растерял всю энергию, хлопнул ладонью по спине Барсукова, болезненно сморщив лицо, угрюмо сказал: – Пошли.

Сгорбившись от внезапно свалившегося на него горя из-за утраты молодого и перспективного оперативника, Сиротин направился к машине, по-стариковски волоча ноги в сапогах. У прошитой пулями кабины он остановился, исподлобья вглядываясь в обескровленное и от этого очень бледное лицо Заворыкина, уже отмеченное печатью смерти: возле скулы, утром еще румяной и свежей, темнело коричневатое пятно, свойственное трупу.

– Выньте его… Колю.

Никишин и Барсуков бережно достали Заворыкина из кабины, положили на плащ-палатку, предусмотрительно расстеленную Мухаматулиным на влажной от росы траве, чтобы не было ему холодно. Парень лежал, неестественно вытянувшись, как будто после смерти стал больше ростом, умиротворенно глядя на стоявших вокруг него товарищей потускневшими, но все еще синими, как васильки, глазами.

– Прощай, Коля, – произнес через силу Сиротин, разомкнув спекшиеся от сухости губы, и обессиленным жестом руки снял с головы милицейскую фуражку. – Ты был настоящим другом, и память о тебе навечно останется в наших горячих сердцах.

Сиротин опять тяжко вздохнул, потом нахлобучил фуражу по самые брови, круто повернулся и размашисто зашагал к сторожке, откуда уже несколько минут пытался до него докричаться судмедэксперт Шамиль Янгалычев. Он стоял в дверях и настойчиво махал капитану рукой, сильно озадаченный видом ужасной картины убийства Тоси Емельяновой, увиденной им в тесной каморке, где ютились сторожа.

– Заворыкина завернуть в плащ-палатку и разместить в кузове, – уже на ходу распорядился Семенов, – а бандитам вызвать труповозку.

– Связи нет, – угрюмо сказал Семенов, который уже успел побывать в сторожке. – Телефон оборван.

– Тогда их тоже в кузов, – зло обронил Сиротин. – Да не церемоньтесь с ними… сволочами.

Янгалычев нетерпеливо пошел навстречу капитану, еще издали горячо делясь с ним своими первыми впечатлениями от осмотра места убийства сторожихи, которую ударили кастетом в хрупкий висок. Его очки в железной оправе, сползшие на кончик носа, могли в любой момент свалиться от неосторожного движения – настолько он был в эту минуту взвинчен.

Труп Заворыкина бережно завернули в плащ-палатку, с превеликой осторожностью разместили в кузове. Барсуков нарвал охапку пахнущей свежим дурманом росистой травы, в которой густо пестрели ромашки, васильки, другие луговые цветы, и аккуратно разложил все это на досках, чтобы товарищу, даже мертвому, было мягче лежать на твердой поверхности.

Между тем лодка с бандитами, перегруженная сверх меры краденым товаром, подходила к фарватеру. В это время по нему как раз двигался гражданский теплоход «Оленич», подавая пронзительные сигналы, чтобы в тумане не столкнуться с другим судном.

На носу лодки стоял бандит по кличке Рында, невысокого роста, но довольно широкий в плечах лысый мужичок лет под пятьдесят. Свое прозвище он получил оттого, что имел баритонистый надтреснутый голос, как будто у медного колокола в самом ответственном за его звучание месте вдруг возникла приличная трещина. Одно время Рында принимал участие в путине на Каспии, все это вместе и послужило причиной его погоняла. Рында мнил себя морским волком, носил сопревшую от многолетнего ношения бессменную синюю тельняшку и относился к остальным бандитам с вызывающим презрением, отчего был бит своими подельниками по опасному ремеслу неоднократно. Но своего отношения к ним за все время так и не изменил.

Напряженно всматриваясь в густой туман, клубившийся мириадами влажных капель перед глазами, Рында вдруг увидел буквально в нескольких кабельтовых медленно проплывающую мутную махину теплохода.

– Стоп, машина! – заорал он, как оглашенный, перепугавшись, что тяжеловесное судно разобьет их утлую лодку в щепки. – Стой, кому говорю! – вновь заорал он, обернувшись и, видя, что нерасторопный Рохля растерянно крутит головой, еще не совсем понимая причину столь поспешной остановки, метнулся к нему и сам принялся торопливо работать одним веслом, стараясь замедлить ход лодки. Не так быстро, но лодка все-таки остановилась, развернувшись правым бортом к теплоходу, опасно покачиваясь на волнах.

– Мудила, – безжалостно обозвал гребца Рында. – Салага! – добавил он через секунду, не сдержавшись от пережитого страха. – Баклан!

– Ты кого бакланом обозвал? – возмутился Рохля, не стерпев такого обращения к себе, и резко поднялся с места. – Удавлю, паскуда!

Они сцепились, раскачивая и без того низко осевшую корму лодки. А тут подоспели и расходившиеся волны от следа теплохода, который уже подавал гудки вдалеке. Дойдя до лодки, крутая волна высоко подняла ее и закачала так, что лодка черпанула правым бортом раз, другой… Еще немного воды, и она бы пошла ко дну.

– Утонем! – запаниковали взрослые вроде бы люди, неожиданно осознав своими пропитыми мозгами, что смерть находится совсем рядом, уже дышит своим смердящим дыханием им в лицо, и спасения от нее нет, потому что вплавь добраться до берега в одежде смогут не все. – Кранты нам!

– Без паники, мужики, – крикнул Илья, который с момента произошедшего между ним и Лиходеем конфликта справедливо считал себя ответственным за жизни этих нелюдей. – Выкидывайте тяжелые мешки за борт.

Бандиты, пораженные крамольными словами, ошалело уставились на Илью, как на прокаженного, замерев на месте в самых живописных позах.

– Ты что базаришь… баклан? – наконец обрел дар речи Рында. – Рамсы попутал?

– Ну! – подстегнул Илья, видя, как быстро лодка наполняется водой. – Чего встали, как бараны?!

Бандиты, еще минуту назад не готовые просто так расстаться с богатым уловом, который добыли, рискуя своими жизнями, вдруг как по команде сорвались с места и принялись поспешно кидать за борт все, что в этот момент попалось им под руку.

Вскоре лодка выровнялась, приобрела устойчивое положение.

– Ништяк, – сказал Илья, устало вытер потный лоб подрагивающей от невероятного напряжения ладонью. – Рында, садись на весла. Остальным пригоршнями вычерпывать воду.

Обдав его холодным взглядом, Рында, не проронив ни слова, хоть и с большой неохотой, но послушно занял место, заменив уставшего Рохлю. Поплевав в свои ладони, которые и без того были влажными, но, видно, так было принято у настоящих морских волков, он налег на весла. Было видно, как у него под мокрой от пота и влаги тельняшкой заметно вспухли мускулы и бугром приподнялись плечевые суставы.

Лодка медленно развернулась и взяла прежний курс, направляясь на противоположный берег, где у бандитов в лесу был оборудован тайный схрон.

Глава 11

Во дворе стояла привычная для загородной местности зыбкая тишина. Высунув мохнатую голову из конуры, шумно дышал волкодав, от нестерпимой жары вывалив набок шершавый розовый язык. С влажного языка стекала липкая, тягучая слюна. На жердочке старого, потемневшего от времени и дождей скворечника выщелкивал свою замысловатую песнь скворец, сияя на жарком полуденном солнце иссиня-черным опереньем. Где-то за забором, видно, в соседнем дворе, встревоженно кудахтала курица.

Уютно пристроившись на низеньком березовом чурбаке в тени разросшейся сирени, Илья с увлечением вырезал из липовой чурки на потеху Шкету боевой истребитель Ил-2. Удобно вытянув босые ноги, Журавлев с наслаждением шевелил бледными пальцами, чувствуя исходящую от травы легкую прохладу.

Примостившись возле него на корточках, облокотившись на свои острые грязные колени, выглядывающие из рваных штанов, сидел сам Шкет, зачарованно наблюдая за ловкой работой умелых рук старшего товарища. Бросая мимолетные косые взгляды на мальчишку, Илья представлял себе, что это его уже подросший сынок, которому он мастерит очередную новую игрушку. Думать так было приятно: может, и в самом деле когда-нибудь настанет такое время, когда он женится и заведет себе кучу детей.

– А я ведь раньше мечтал, когда вырасту, обязательно выучусь на летчика, – проглотив вздох, вдруг тихим голосом признался мальчишка.

– Чего ж тогда в бандиты подался? – вполголоса поинтересовался, как бы между прочим, Илья, не отвлекаясь от своего дела, чтобы не привлекать лишнего внимания Ноябрины, чистившей неподалеку принесенную Шкетом речную рыбу, и, судя по ее нерасторопным движениям, прислушивалась к их разговору: отчего-то сегодня она особенно рьяно проявляла к нему нездоровый интерес, непонятно чем обусловленный. – Мог бы и в Суворовское училище… Все лучше.

Задумчиво поковыряв пальцем в сопливом носу, густо усыпанном веснушками, Шкет тщательно вытер мокрый палец о штаны и без тени сожаления, а как само собой разумеющееся, обстоятельно ответил:

– Мать погибла под бомбой в сорок первом, когда фашисты бомбили завод «Шинник», а отец в тот же год на фронте сгинул. Я ее весь день искал, как будто она исчезла неведомо куда. Опознал я свою мать по клочку цветной косынки, которую ей отец до войны на праздник Октябрьской революции подарил. Там и собирать-то было нечего… Но ты не думай, я все до кусочка собрал в мешок и собственноручно похоронил ее на нашем кладбище. Даже крест вкопал, тоже сам сбил, а не своровал с другой могилы. Так я и остался горемычным сиротой. А тут еда сытная, свобода… Не то что в твоем паршивом училище.

Мальчишка замолчал, очевидно, уйдя мыслями в тот далекий день, когда разом потерял своих родителей.

– Долго ты так не наживешь, – внушительно сказал Илья, сокрушенно покачав головой. – Или сам в лагерях сгинешь, или твои же кореша свернут тебе вязы.

– Ливер заступится, – беспечно ответил Шкет. – Он знаешь, какой сильный?

Мальчишка оценивающим взглядом оглядел на вид крепкую, но сухощавую, фигуру Ильи, которая, по всему видно, особого впечатления на него не произвела, потому что в его голосе сквозили откровенно пренебрежительные нотки, когда он ответил: – Таких, как ты, он одной левой троих завалит и не заметит.

Илья мельком взглянул на Шкета, лицо которого расплылось в довольной улыбке.

– Ливер – это кто? – спросил он, тоже улыбаясь, чтобы мальчишка не заподозрил его в желании выведать секретную тайну. – Дядя твой?

– Сам ты дядя! – захохотал мальчишка и звонко выкрикнул: – Это наш пахан!

Ноябрина настороженно замерла, не поднимая головы, даже убрала мизинчиком, – чтобы не испачкать руками свое холеное лицо, – ниспадавший локон за ухо, для того чтобы лучше слышать, и предусмотрительный Илья мгновенно перевел разговор на другую тему.

– Нам бы теперь раздобыть где-нибудь консервную банку, – с сожалением, что разговор не склеился, сказал он. – Я бы тогда из жести сделал подкрылки на шасси и пропеллер. Да парочку пружинок от каких-нибудь ненужных механизмов, чтобы смастерить рессоры. Тогда наш истребитель будет выглядеть как настоящий. Один в один, только размером меньше.

– Это можно! – обрадованно воскликнул Шкет, вскочил с корточек и побежал к хозяйке дома, оглашенно крича на весь двор: – Нора, у тебя пустой консервной банки нет?!

– Тебе зачем? – отозвалась Ноябрина, с недоумением взглянув на мальчишку.

– Для дела, – коротко ответил Шкет, не расположенный к долгому разговору.

Резко затормозив босыми в цыпках ногами возле девушки, он с нетерпением воззрился на ее красивое лицо правым глазом, прищурив левый от ослепительно яркого солнца, дожидаясь положительного решения своего вопроса.

– В дровяном сарае посмотри. Недавно там видела.

Юлой развернувшись на задубевших от постоянного соприкосновения с землей и нагретым на солнце асфальтом толстокожих пятках, Шкет, сверкая грязными подошвами, стремительно побежал к сараю, находившемуся в дальнем углу тесного двора.

Проводив его долгим взглядом, девушка посмотрела на Илью. В эту минуту он как раз весь сосредоточился на кабине, со скрупулезной точностью вырезая мужественное лицо летчика, которое отдаленно напоминало юное личико Шкета. Высунув от усердия кончик языка, Илья с великой осторожностью делал ему глаза, бережно зажимая потными пальцами ручку перочинного ножика с лезвием острым, как бритва.

Несколько секунд поколебавшись, Ноябрина по-быстрому сполоснула руки под алюминиевым с погнутыми боками рукомойником и, на ходу тщательно вытирая каждый пальчик по отдельности сухой тряпкой, решительно направилась к Илье, поминутно оглядываясь на сарай, в котором скрылся мальчишка. Остановившись против Ильи, нервно теребя в пальцах тряпку, она уставилась на него прищуренными глазами. В их глубине, в сжатых до крошечных точек зрачках в эту минуту было что-то отталкивающее, такое, что даже Илье, обладавшему лихостью и молодецкой удалью, немного стало не по себе, он машинально передернул плечами.

Его непроизвольное движение, по всему видно, не ускользнуло от внимательных холодных глаз девушки, потому что ее губы тронула едва заметная улыбка, на какой-то миг обнажив с левой стороны влажные зубы. Это было похоже на дьявольский оскал, что еще сильнее не то чтобы напугало Илью, а вдруг испортило ему настроение, которое до этой минуты было настолько приподнятое, что хотелось петь.

«Начинается, – мелькнула у него неприятная мысль, и в следующую секунду он озадаченно подумал: – И что ей сегодня от меня надо?»

– Послушай… тамбовский, – начала Ноябрина вкрадчивым невинным голосом, не сводя пронзительно сверлящего взгляда с Ильи. – Хотелось бы мне у тебя одну вещь прояснить…

– Я весь внимание, – ответил Журавлев как можно спокойнее и даже насильно улыбнулся, старясь обезоружить суровую девушку своей очаровательной улыбкой. – И между прочим, меня Илья зовут, – напомнил он.

– Так вот, Илюха, – с бесцеремонной откровенностью обратилась она, напрочь отметая те условности, которые обычно сохраняются в разговоре наедине между парнем и девушкой, – просвети меня насчет того, почему это ты вдруг спас Косьму? Ведь он тебе ни брат ни сват, совсем чужой человек. К тому же бандит конченый.

«Во-он оно в чем дело, – наконец сообразил Илья, догадавшись теперь о причине ее пристального к нему внимании именно сегодня. – Вот, оказывается, что беспокоило Нору с самого утра. Интересно, чье поручение она выполняет? Ливера… или по собственной инициативе?»

– Мы ж в одной лодке находились, – решил он отшутиться, собственно, сказав сущую правду. – Как же я его мог бросить? Да и не по-товарищески это.

– Вот это мне и непонятно, – сказала она, и на несколько секунд лицо у нее стало по-настоящему растерянным, что без всяких слов говорило о том, что девушка действительно находится в состоянии полного недоумения. – Зачем тебе, молодому, полному здоровья… и симпатичному парню нужно было рисковать своей жизнью ради мужика, который тебя же при первой опасности предаст? Даже не почешется. Неужели его никчемная жизнь для тебя дороже своей? Ни за что не поверю. Ну, так что было причиной?

Илья как-то неопределенно пожал плечами, как будто и сам был несказанно удивлен своим поступком. Он поднялся с чурбака, положив на свое место недоделанную модель самолета, задумчиво почесал обросший русыми волосами затылок, ощущая подушечками пальцев бугристый шрам от удара кастетом, совершенным этим недоумком Лиходеем, и неожиданно для Норы выпалил, желая посмотреть на ее реакцию:

– А черт его знает! Если честно.

– Так не бывает, – разочарованно протянула девушка. – Причина всегда имеется. Я бы, например, так не смогла… По мне пускай хоть десяток, хоть сотня человек погибнет… – внезапно забормотала она, как ненормальная, полыхая на Илью глазами, полными отчаяния и скорби: нижнее веко у нее нервно подергивалось, словно от тика, длинные пальцы мелко дрожали, да и сама вдруг от охватившего ее непонятного возбуждения стала заметно дергать головой, грудь от участившегося дыхания высоко вздымалась, тело ходило ходуном, – мне ни на столечко не жалко. – Она на мизинце отмерила ногтем большого пальца крошечный кусочек, наглядно показывая, насколько ей не жалко всех этих проклятых людишек.

«Чего это она вдруг так разошлась, что не может себя контролировать? – с недоумением подумал Илья, одновременно с опаской и жалостью наблюдая за ее сумбурными жестами. – Ишь как колошматит».

– Мне моя жизнь дороже, – продолжала исповедоваться Ноябрина, находясь словно в горячечном бреду. – А то что ж получается? Я, значит, умру, а эти ушлепки все так же будут радоваться жизни? Видеть новые рассветы и закаты, рожать своих недоносков и так до старости. Неправильно это! – воскликнула она трагическим голосом. – Не бывать этому! Умри ты сегодня, а я завтра!

«Оно и неудивительно, – невесело хмыкнул про себя Илья. – С кем поведешься, от того и наберешься. Старо как мир».

Глядя, что она расходится все больше и больше и может своим неадекватным поведением напугать мальчишку, который должен вот-вот вернуться, Илья грубо посоветовал:

– Ты это… обороты сбавь… Ты все же девушка, – последние слова он сказал уже более мягким голосом, не желая дальше выслушивать ее ахинею, – к тому же очень красивая.

Ноябрина, по всему видно, не ожидала от парня подобной реакции, потому что на полуслове запнулась, смешалась, гордо вскинула голову, как норовистый конь, раздувая ноздри и глядя на него расширенными глазами, которые постепенно приобретали осмысленное выражение. Потом как-то быстро поникла, повернулась и опустошенная пошла в дом, слегка покачиваясь на ослабевших от пережитого волнения худых ногах, забыв про рыбу, очищенную, но еще не потрошенную.

– Просто мне по-человечески стало его жалко! – крикнул вслед Илья Журавлев, чтобы поставить в произошедшем между ними, очевидно, для нее очень важном разговоре, жирную точку, стараясь быть перед девушкой хоть в этом откровенным. – По-другому я поступить не мог!

Она, не оглядываясь, отмахнулась от него рукой, вошла в дом и плотно притворила за собой дверь.

«Обиделась, – подумал Илья. – Ну и бог с ней. Тоже мне… барыня.

Из сарая с радостным криком «Ура-а!» выскочил Шкет, размахивая над головой ржавой консервной банкой. Он вихрем пересек двор. От стремительного бега на спине у него пузырем надулась голубая выцветшая рубаха.

– Братуха, – заорал он, подбегая со счастливым лицом, – вот она, родненькая!

Шкет с ходу сунул банку в руки опешившему Илье, а сам поспешно схватил с чурбака самолет, с жадным любопытством рассматривая свое лицо у летчика.

– Это я? – спросил он, задыхаясь от охватившего его восторга. – Ну скажи, Илья, это я?

– Ты, – не разочаровал его Илья и по-отечески ласково потрепал мальчишку по вихрастой теплой голове, волнительно пахнущей солнцем, пылью и еще чем-то неуловимо тончайшим, бередившим душу, неведомо какими путями добравшимся сюда из его далекого детства, напомнив ему о родной деревне. – Конечно, ты. Кто ж еще.

– Здо-ро-во! – протянул Шкет, от восхищения затаив дыхание, не в силах расстаться с самолетом. Еще раз как следует оглядев самолет со всех сторон, он с неохотой вернул его Илье. – Доделывай быстрее. Уж больно мне хочется в летчика поиграть.

– Терпение, брат, и еще раз терпение, – улыбнулся Илья, очень довольный, что его подарок пришелся по душе мальчишке, который в силу малолетнего возраста ничего хорошего в своей жизни повидать еще так и не успел. – К завтрашнему утру будет готов.

– Ты не отвлекайся, – посоветовал Шкет, не отводя жадного взгляда от самолета в его руках. – Не балаболь много…

Он опять присел на корточки возле березового чурбака, на котором вновь разместился Илья. То и дело шумно шмыгая носом, время от времени вытирая ладонью мокрые капли под носом, Шкет с глубоким почтением стал наблюдать, как Илья умело вырезает тупыми ржавыми ножницами полоску от консервной банки для подкрылков.

Ноябрина, по всему видно, действительно обиделась очень сильно на своего жильца, на то, как он без капли сочувствия отнесся к ее невольной исповеди, поэтому пока Илья находился во дворе, так из дома и не вышла. Собственно, ему и находиться-то во дворе пришлось недолго, так как буквально через полчаса – Илья еще не успел прикрепить к шасси готовые подкрылки – явился собственной персоной Веретено. На этот раз он был без своего верного дружка Лиходея, сопровождавшего его повсюду. Лиходей, видно, был так зол на Илью, что не хотел его видеть.

Хотя, если разобраться по-честному, то, что между ними вчера произошло, было справедливо: несколько недель назад Лиходей его по голове кастетом уделал, Илья его, в свою очередь, ребром ладони в основание шеи. Парни поквитались, счет ничейный 1:1, чего ж теперь друг на друга зуб держать.

* * *

– Мое почтение, господа хорошие! – еще от калитки жизнерадостно заорал Веретено, небрежным жестом смахнул с затылка кепку, ловко поймал ее за козырек и проделал нечто похожее на реверанс. – Прошу любить и жаловать!

По его оживленному виду даже несведущему человеку легко было догадаться, что бандит находился под воздействием алкоголя. Когда же он приблизился, то всякие сомнения, если они еще у кого-то имелись, отпали окончательно, потому что от него остро разило самогонкой.

Увидев в руках Ильи самолет, Веретено привычно осклабился.

– Мальца все потешаешь?

– Сам ты малец, – насупился Шкет, исподлобья глядя на чересчур веселого Веретено. – Напился… и помалкивай в тряпочку.

– Вот ты как заговорил, си-сенок, – вытаращил мутные глаза бандит, несказанно пораженный тем, что мальчишка, который еще вчера ему беспрекословно подчинялся, вдруг осмелился перечить. – Да я тебя… я тебя…

– Угомонись, – попробовал остудить его пыл Илья, и поднялся, оставив самолет на чурбаке. – Зачем пришел?

Веретено беспомощно огляделся по сторонам, и вдруг ему на глаза попался самолет. Он быстро шагнул к нему, протянул руку с растопыренными пальцами, желая проучить мальчишку по-своему, по-бандитски.

Мгновенно сообразив, что он сейчас безжалостно сломает его самолет, с таким трудом изготовленный умелыми руками Ильи, Шкет поспешно схватил лежавшие на траве ножницы и угрожающе выставил их перед собой острием вперед.

– Не тронь, – процедил он сквозь стиснутые зубы, с ненавистью глядя на своего недавнего дружка, целясь ему в живот между распахнутыми полами пиджака.

– Шкет, да ты вконец оборзел, – опешил на миг Веретено от такого неуважительного к нему обращения; а уже через секунду он злобно вращал глазами, неумолимо надвигаясь на мальчишку, держа правую руку на замахе, намереваясь дать пацану пощечину. – Рамсы попутал?