Свинцовая воля

Он распахнул дверь, мешковато вывалился в еще не успевшую подсохнуть после дождя грязь. Упершись локтями в землю, водитель принялся торопливо стрелять, целясь в лежавшего метрах в пятидесяти от него бандита, хорошо видневшегося в свете продолжавших гореть фар.

– Это тебе, гад, за Заворыкина, – с каждым выстрелом твердил, как заведенный, Барсуков, потрясенный смертью парня. – За Заворыкина! За Заворыкина!

С той стороны раздался очередной выстрел, и фары неожиданно погасли. Барсуков в ответ наугад сделал еще пару выстрелов и поспешно стал менять обойму, переживая, что бандит воспользуется этой минутой и пристрелит его к чертям собачьим.

Едва с его стороны прекратились выстрелы, Чума действительно решил воспользоваться столь благоприятным моментом, торопливо поднялся, готовый бежать, но тут позади водителя неожиданно раздался хлесткий, как хлопок кнута, выстрел из трофейного пистолета вальтер. С самой войны с ним никак не мог расстаться капитан Александр Сиротин, временно исполняющий обязанности начальника отдела по борьбе с бандитизмом. Чума выгнулся в пояснице, простреленный в нескольких местах в грудь, выронил из рук автомат, оставшийся болтаться у него на шее на ремне, и упал на спину, судорожно засучив ногами, словно хотел убежать от смерти.

– Барсуков, ты как?! – крикнул Сиротин. – Живой?

– Живой, – тотчас отозвался водитель, в душе несказанно счастливый оттого, что начальник вовремя поспешил на помощь. – Заворыкина убили!

Он услышал, как застонал Сиротин, относившийся по-отечески к парню, только что пришедшему на службу в органы. Погибший сотрудник имел после войны два тяжелых ранения, а за храбрость, проявленную в жестоких боях, полный набор орденов Славы.

– Такого парня загубили, сволочи, – сквозь зубы процедил капитан, круто развернулся и, пригибаясь, побежал следом за своими подчиненными к складам, где уже вовсю шла перестрелка.

– За мной! – крикнул он на бегу. – Да смотри в оба!

Илья, который в это время направлялся с мешком сахара на плече к реке, упал в траву. Понимая, что ему ни в коем случае нельзя вступать в перестрелку с милиционерами (да, собственно, у него и пистолета-то как такового с собой не было, потому что Веретено, видно, еще не совсем ему доверял), дальше он стал передвигаться ползком, пятился, как рак, то и дело подтягивая к себе мешок. Перевалившись через вершину холма, Илья расторопно поднялся на полусогнутые ноги, вновь закинул за спину мешок с таким расчетом, что, если в него будут сверху стрелять, чтобы пули угодили в плотный свалявшийся сахар, и съехал по мокрой траве вниз.

– Менты, – выдохнул он на тревожный вопросительный взгляд Веретено. – На машине приехали.

– Много?

– Человек пятнадцать, – соврал Илья, его грудь тяжело вздымалась от волнения и оттого, что теперь ему придется как-то изворачиваться, чтобы не стать врагом для своих же коллег. Сбоку, искоса незаметно взглянув в напряженное лицо Веретена, он осторожно поинтересовался: – Так дашь мне оружие или нет?

После недолгого колебания Веретено отказал, как видно, все еще сомневаясь в его благонадежности, хотя, с другой стороны, лишний человек не помешал бы в сложившейся ситуации.

– Не сейчас, – буркнул он. – Займись товаром.

Илья с облегчением затаенно вздохнул и полез в лодку, выискивая глазами свободное место для мешка.

Рассвет уже входил в свои права, мутные силуэты бандитов и милиционеров становились все более отчетливыми, а уже через несколько минут людей можно было разглядеть без особого труда.

– Барсуков, – оголтелым голосом кричал наверху Сиротин, из-за угла склада отстреливаясь от наседавших на него двух бандитов, которые короткими перебежками приближались к нему, – прикрой меня!

– Добро! – отозвался Барсуков, облокотился на деревянную палету и принялся, не целясь, палить в их сторону, многообещающе буркнув: – Сейчас вы у меня не так запляшете, твари!

Сиротин стремительно выбежал из-за своего укрытия, зигзагами побежал к распахнутым воротам склада, в глубине которого затаились внезапно застигнутые приездом оперативной группы другие бандиты, очевидно, подыскивая иные пути отхода. Но вторые ворота контролировали Семенов и Никишин, и возможности у налетчиков проскользнуть мимо них незамеченными не было. Тем более что на востоке небо светлело с необыкновенной быстротой.

Должно быть, приняв это во внимание, Лиходей, Чалый и Фазан от безысходности решили прорываться прямо через плотный кордон милиции.

– Ну что, братва, – обратился к подельникам Лиходей, лихорадочно сверкая в душной темноте потемневшими от волнения глазами, – риск – благородное дело. Вначале бегет Чалый, потом я и следом Фазан, – живо распорядился он, определив себе место в середине, чтобы особо не рисковать своей драгоценной жизнью. – Первый, пошел! – отрывисто выкрикнул Лиходей и стволом пистолета толкнул Чалого в спину, придавая ему дополнительной решительности и большей скорости.

Молодой бандюган поспешно перекрестился и сиганул в дверной проем, паля из автомата во все стороны. В этот миг Чалый был похож на мелкого изворотливого беса, рискнувшего вступить в схватку с самим Богом: он пробежал по открытому пространству без всякой помехи, потому что Семенов и Никишин при его неожиданном появлении быстро легли в траву, опасаясь попасть под свистящий рой пуль.

– Что творит, подлец, – пробормотал Никишин, невольно восхищенный столь рисковым поступком бандита, и уголки его губ тронула злая усмешка. – Уйдет ведь, гад!

Семенов поспешно поднялся, хотел было с колена стрельнуть Чалому в спину, но тут из склада выскочил Лиходей, стреляя из пистолета направо и налево, и Леонтию вновь пришлось упасть на землю. Не успел Лиходей скрыться из виду, как из ворот выбежал Фазан. Испуганно прижимая локтем к туловищу висевший через плечо автомат ППШ, он на всех парах понесся следом за товарищами, преднамеренно петляя, будто улепетывающий от стаи гончих трусливый заяц.

– Да сколько же вас здесь! – удивленно воскликнул Семенов, и быстро привстав на одно колено, положил пистолет на согнутую в локте левую руку и прицельно выстрелил.

Фазану оставалось добежать до кромки склона несколько шагов, он уже питал надежду, что сегодня ему в очередной раз повезет остаться в живых, как в этот момент пуля ударила его между потных лопаток. Бандит запнулся и со всего маха упал лицом, искаженным страдальческой миной, в мокрую траву. Втянув подрагивающими ноздрями ее пресный запах, Фазан затих.

– Отлетал ты свое, – сказал с усмешкой Никишин, угадав в молодом налетчике своего старого знакомого рецидивиста, еще с малолетки кочующего по тюрьмам. – Вот и завершился наконец твой жизненный путь. Оно того стоило, чтобы так позорно погибнуть?

– Да ты, Володя, философ, как я погляжу, – хмыкнул Семенов, окинув любопытным взглядом лежавшего возле него оперативника. – Тебе бы Макаренко быть.

Никишин с видимым удовольствием пожевал кончик уса, хотел было что-то ернически ответить на это Семенову, но тут позади раздались выстрелы: как оказалось, из-за кромки бугра в них палили Косьма и Веретено, переключая на себя внимание милиционеров, чтобы дать возможность своим подельникам уйти к лодкам.

– Обложили, суки! – закричал Никишин, выстрелил несколько раз через плечо и проворно перебежал в укрытие, откуда начал стрелять уже более прицельно. – Семенов, айда ко мне!

Плотно прижимаясь животом к влажной от росы траве, Леонтий, извиваясь словно большой червяк, торопливо пересек открытое пространство, стараясь не высовывать голову из-за низкорослых метелок пырея. Расположившись рядом с Никишиным, он, как и его товарищ, принялся отстреливаться.

Тем временем Сиротин забежал на склад. Держа вальтер двумя руками, он быстро обошел просторное помещение, настороженно заглядывая во все углы и скрытые места, стараясь убедиться, что все бандиты покинули обворованный склад. За поддонами с ящиками с водкой, которая ручейком вытекала из разбитых бутылок, он неожиданно наткнулся на убитого пожилого бандита. Тот сидел в уголке, разбросав ноги, спиной вжавшись в кирпичную холодную стену. Его правая рука с черствой от работы широкой ладонью покоилась на груди: было похоже на то, что тяжелораненого подельника завалили свои же, потому как выбраться с ним не представлялось возможным, но и оставлять на произвол судьбы, чтобы его раскололи на допросе милиционеры, не имело смысла. Перед смертью пожилой уркаган, как видно, успел выставить перед собой ладонь, как бы защищаясь от пули.

– Уб-люд-ки! – выругался Сиротин, на одних каблуках круто развернулся и побежал вон из склада, потому что снаружи пальба началась с новой силой. – Ребята, – заорал он, едва очутившись на просторе, – окружай их!

После его слов от пистолетных выстрелов и автоматных очередей поднялся такой грохот, что голосов противоборствующих сторон не было слышно даже на расстоянии пяти шагов. Он видел, как Мухаматулин что-то кричал, но не мог разобрать, что именно, затем тот безнадежно взмахнул рукой и побежал через двор к реке, на ходу стреляя в медленно отступающих к берегу бандитов.

– Не давайте им уйти к лодкам! – оглушающе громко заорал Сиротин, но тотчас сорвал голос и удушливо закашлял, охватив горло ладонью. – Уйдут ведь, – прохрипел он, видя, что оставшиеся в живых налетчики находятся уже на гребне склона и вот-вот исчезнут за ним.

Сделав еще по нескольку торопливых выстрелов, бандиты в одно мгновение пропали за ворсистой от травы кромкой склона.

Первым гребня достиг татарин Мухаматулин, успев мимолетом отметить, что предусмотрительные налетчики не стали во весь рост сбегать по склону, а кубарем катились под уклон, тем самым сокращая время, чтобы добраться до своих лодок. Но снизу в него пальнули из пулемета, словно невидимой косой срезав неподалеку макушки высоких трав, и он поспешно залег, поминутно вытягивая руку с пистолетом и стреляя наугад на звуки трескучих выстрелов.

Когда остальные милиционеры подбежали к нему, они увидели, что бандиты проворно занимали места в лодках, а стоявший у кромки воды огромный, по-медвежьи косматый мужик в лохматой телогрейке и зимней шапке-ушанке, к тому же еще в валенках с самодельными литыми калошами, прикрывал их отход. Он держал тяжелый пулемет Дегтярева, который дергался в его могучих руках, изрыгая из ствола мощный огонь. Крупнокалиберные пули легко кромсали крепкий дерн, взбивая высокие фонтанчики мокрого песка на склоне.

– Мусора-а-а! – ревел косматый мужик, скаля здоровенные, как у лошади, зубы. – Смерть падлам!

Подойти к лодкам при такой огневой мощи нечего было и думать. Милиционеры, как подкошенные, упали в траву на вершине холма, спрятавшись за его выступающий край, открыли беспорядочную стрельбу по пулеметчику.

– Отчаливаем! – истошным напуганным голосом кричал у воды Лиходей, как заведенный, хлопая по спине рослого, но нерасторопного бандита по кличке Рохля. – Отчаливаем, сволочь! Чего зенки свои поганые лупишь?!

И видя, что тот все еще бестолково хлопает глазами, не зная, как поступить, потому что Веретено еще такой команды не давал, пронзительно завизжал срывающимся от досады и страха голосом:

– Пристрелю, падла! – и приставил к его затылку нагревшийся от выстрелов ствол пистолета. – Ну!

Рохля испуганно схватился за ручки весел и принялся суетливо грести, направляя лодку на середину реки, где клубился белесый туман, стараясь успеть в нем затеряться, пока менты не стали стрелять более прицельно. За бортом вспенивалась вода, она мелко пузырилась, оставляя расходящийся след на поверхности реки. Вторая лодка, управляемая двумя гребцами, отплыла следом, быстро набирая скорость, рывками уходя все дальше и дальше от берега. В какой-то момент они едва не столкнулись бортами, и Лиходей вновь истерично закричал:

– Удавлю, паскуда!

Но лодки благополучно разминулись, Лиходей немного угомонился, хмуро наблюдая за Косьмой, который отступал, пятился к воде, продолжая стрелять по гребню склона, не давая милиционерам поднять головы. Скоро у него закончились патроны, Косьма отбросил бесполезный теперь пулемет, проворно развернулся и по колено в воде, неловко взмахивая руками, торопясь, побрел к лодке, которая еще не успела далеко отплыть.

Глава 10

Как только огонь прекратился, осмелевшие милиционеры тотчас поднялись в полный рост и принялись сверху стрелять по отплывающим в лодке людям. Пули с сухим чмоканьем густо входили в воду, как будто крупные капли дождя со всей силы часто ударяли в песок, на несколько сантиметров вспучивали воду в месте касания смертельного свинца с поверхностью реки, неведомо каким чудом, не задевая огромную фигуру бандита.

До лодки оставалось не более трех метров; Косьма, воодушевленный тем, что стрелки из милиционеров никудышные, на ходу повернулся, резко выбросил вперед согнутую левую руку в локте, а правой коротко ударил в районе сгиба. И хоть никто из сотрудников НКВД его слышать не мог, широко разевая пасть, заросшую свалявшейся бородой, рявкнул:

– А это видели, ментяры позорные!

Это вызвало нервные смешки среди его подельников и легкое оживление. Из лодки послышались подбадривающие не только его, но и себя выкрики:

– Косьма, ну ты и отмочил!

– Так их в бога мать!

– Курвы, они и есть курвы!

А один, привстав, сложил ладони рупором, тужась и приседая, оглушающе громко закричал:

– Волки драные-е-е!

Косьма ухватился за борт лодки, которая уже выходила на глубину, своей широченной, тоже обросшей мелким волосом, как шерстью, лапой. К нему потянулись сразу несколько рук. В этот момент его вдруг и ударила пуля с левой стороны в грудь чуть повыше сердца: ладонь сама собой разжалась, соскользнула с мокрой доски, и бандит, отчаянно барахтаясь в ватнике, который сразу стал пропитываться речной водой, и тяжелых валенках, пошел ко дну. На какой-то миг он вынырнул и беспомощно протянул к товарищам руку с растопыренными пальцами.

– Браты, – прохрипел он, выдавливая посиневшим языком изо рта зеленую воду, потому что уже сил выплевывать не было, – не бросайте! Не дайте принять ужасную смерть!

Рохля перестал грести, придерживая лодку, все еще надеясь, что Косьма каким-либо чудом ухватится за борт, но Лиходей, к тому времени опять находившийся на взводе, не своим голосом заорал:

– Греби, твою мать! Застрелю, гнида!

– Лиходей, – обратился к нему Илья, поднявшись со своего места на мешке, где он все это время неудобно ютился, с нескрываемой болью в душе наблюдавший скорбную картину, – так не делают. Он все же ваш товарищ.

– Заткнись, сука! – теперь уже на него заорал неуравновешенный Лиходей. – Не лезь не в свое дело!

– Опомнись… брат, – все ж попробовал вразумить его Илья, обратившись к этому придурку совсем уж по-товарищески, – Косьма бы так не поступил…

– Да пошел ты! – вконец распсиховался Лиходей. – Защитник, твою мать! Застрелю, – вдруг коротко, но сурово предостерег он, и по его встрепанному виду было понятно, что этот ненормальный урка исполнит свою угрозу без особой печали, не побоявшись ответа не только перед Веретеном, но и перед таинственным Ливером. – Сядь, – процедил он сквозь зубы и вправду направил пистолет на Илью, почти касаясь его вздымавшейся от волнения груди. – Ну!

Провожая отдалявшуюся лодку умоляющими глазами, понимая, что сейчас он окончательно утонет, Косьма затухающим голосом жалобно попросил:

– Браты, не дайте принять мученическую смерть!

– Это мы могем, – ответил Лиходей, как бы даже с каким-то облегчением, невозмутимо повернулся к нему лицом и, подняв пистолет, прицелился в голову Косьмы, жмуря левый глаз. – Это мы могем, – повторил он.

Милиционеры молча стояли на берегу (прицельно попасть из пистолета с такого расстояния в бандитов было невозможно), с любопытством наблюдали за разыгрывающейся перед ними картиной отношений между бандитами, в любой ситуации привыкших думать только о себе. «Умри ты сегодня, а я завтра», – гласил кодекс уголовников всех мастей, живущих по волчьим законам, когда человек человеку не брат и товарищ, а волк. А еще отпетые урки придерживались железных правил: «Не верь, не бойся, не проси».

Выстрелить Лиходей все же не успел: Илья внезапно выбил у него из рук пистолет и одним ударом ребра ладони в основание черепа вырубил его на несколько минут.

– Так-то оно лучше, – спокойно произнес Илья, аккуратно укладывая потерявшего сознание Лиходея на мешок с сахаром. – Подсластись пока.

Бандиты, видевшие новичка в деле сегодня в первый раз, одновременно с испугом и неподдельным интересом молчаливо наблюдали за его неожиданными для них действиями: что-либо предпринять в защиту Лиходея никто даже не подумал.

– Суши весла, – приказал Илья Рохле. – Ну!

По оживленному виду Рохли было видно, что он и сам рад такому повороту, без угроз и долгих уговоров охотно затормозил веслами посудину. Не успела лодка стать на месте, а Илья, как был в гимнастерке, галифе и кирзовых сапогах, решительно прыгнул в воду.

В этот момент его и разглядел стоявший на высоком берегу Семенов. Встретить здесь пропавшего оперативника Журавлева он никак не ожидал, и настолько был впечатлен увиденным и тем, как он умело втерся в доверие к бандитам, что не мог сдержать нечаянной радости и скрыть от окружающих счастливого посветлевшего лица, совсем не подходившего к тревожной обстановке.

– Геройский парень, – вслух озвучил он свои совсем не к месту мысли.

Сиротин недоуменно посмотрел на него, но ничего не сказал.

Илья тем временем уверенно плыл к тому пятачку на воде, где только что виднелась голова Косьмы в мокрой шапке, из последних сил боровшегося за свою жизнь: он высоко задирал бледное косматое лицо, напрасно стараясь вдохнуть живительного воздуха, ошалело ворочал выпученными белками глаз от объявшего его ужаса.

Глубина в этом месте была не более трех метров. Илья нырнул и сквозь зеленую толщу воды увидел медленно идущего ко дну бандита. Цепко ухватив его за воротник телогрейки, Журавлев быстро, насколько позволяли тяжелые сапоги, заработал ногами, всплывая на поверхность.

– Мужики, помогите, – прохрипел он, отдуваясь, неловко гребя одной рукой, а второй крепко держа утопленника.

Им помогли забраться в лодку. Бывалые урки с отвращением смотрели, как Илья немедля принялся делать их подельнику искусственное дыхание рот в рот, но когда тот внезапно ожил и закашлял, изрыгая на грудь холодную липкую воду из раззявленных посиневших губ, они одобрительно переглянулись, до этой минуты особо не веря в подобный исход.

Илья ножом бесцеремонно разрезал на Косьме мокрую одежду, добираясь до раны. Увидев, что она продолжает кровоточить, Журавлев поднял голову, и тотчас уперся взглядом в Чалого, проявлявшего особый интерес к своему корешу, по-настоящему беспокоясь о его здоровье. Люди они были по характеру разные и разные имели комплекции (против огромного, как медведь Косьмы, мелкий ростом Чалый выглядел зеленым сопливым подростком), что, очевидно, их и сблизило.

– Раздевайся, – приказал Илья голосом, не терпящим возражения. – Твоя сухая исподняя рубаха требуется.

Чалый только на секунду недоуменно глянул на него, потом до него, видно, дошел смысл сказанных слов, и он принялся лихорадочно, обрывая пуговицы, снимать с себя одежду: затертый до неопределенного цвета пиджак с чужого плеча и не менее замызганную от долгого ношения холщовую рубаху. Стянув со своего ребристого торса просторную исподнюю рубаху, которая выглядела на удивление свежей, что само по себе было довольно странно, он порывисто протянул ее Илье.

– Забирай!

Умело забинтовав кровоточащую рану, Илья с облегчением вздохнул полной грудью, щедро улыбаясь во весь рот, обнадеживающе произнес:

– Ничего, Косьма, жить будешь. Не время тебе еще с жизнью расставаться.

Он снял с себя мокрую гимнастерку, с которой обильно стекала вода, стал выжимать, время от времени поглядывая на Косьму, ошалело моргавшего слезящимися глазами, еще не веря в счастливый случай, что остался жив.

Очнулся Лиходей, лежавший навзничь на мешках с сахаром. Он долго немигающим взглядом смотрел на Илью, занятого гимнастеркой, затем нехотя перевел хмурый взгляд на Косьму, который окончательно уже поверил в свое спасение и теперь скрипел зубами от невыносимой боли в груди, отдающей в лопатку и плечо.

– Все-таки вытащил… – пробормотал, недобро усмехнувшись, Лиходей, как видно, очень недовольный этим обстоятельством. – За-ме-ча-тельно…

Его глаза блуждающе скользнули по лодке, по настороженным лицам находившихся в ней бандитов и вновь остановились на Илье. Он минуту сверлил его взглядом, затем с трудом поднялся, опираясь на мешки, сел. Страдальчески морща лицо, Лиходей осторожно потер пострадавшую от сильного удара ребром ладони шею, не сводя ненавистного взгляда с невозмутимо сидевшего на своих поджатых ногах Ильи, будто его это никоим образом не касалось.

– Напрасно ты думаешь, что тебе сойдет с рук, – наконец процедил сквозь стиснутые зубы Лиходей, заметно дрожа от нервного перевозбуждения (вся его постылая мерзкая натура восставала против того, что с ним так посмели жестоко обойтись), жаждая скорой расплаты за свое унижение на виду у всех бандитов. – Я такое не прощу даже родной матери. Мы еще поквитаемся, – пообещал он. – Долг платежом красен.

Обычно добрые глаза Журавлева вдруг потемнели, стали холодными и колючими. Он сузил веки до такой степени, что его зрачки стали едва видны сквозь щелки морщинистой кожи век.

– Не забудь записать свои подлючие слова на мой счет, – не повышая голоса, ответил Илья с такими суровыми интонациями, что окружающим бандитам стало доходчиво понятно, что этот парень постоять за себя умеет. – Не то забудешь… А я уж как-нибудь смогу разобраться с твоими угрозами… Я на таких, как ты, на фронте нагляделся… Они у меня вот где. – Илья коротко чиркнул ребром ладони по своему острому кадыку. – Уяснил?

Через минуту клубившийся над рекой белесый с розовыми и фиолетовыми оттенками густой туман, медленно накатывающийся с южной стороны, подсвеченный пока еще не греющим солнцем, окончательно поглотил лодку, словно она растворилась в жидкой молочной мгле, как кошмарное привидение.

– Шлепнуть бы их из винтовки Мосина и все дела, – с сожалением произнес Никишин, глядя расстроенно, как исчезает лодка с бандитами. – Только где ее взять.

– Ушли, – трагическим голосом обронил Мухаматулин, вторя товарищу, как видно, во всем согласный с его мнением, с досадой ударил себя руками по бедрам. – Вот сколько раз говорили, чтобы винтовку с собой брать. «От нее одна морока», – косноязычно передразнил он кого-то. – А теперь такой замечательный случай вряд ли когда представится.

На восходе солнца стало еще прохладнее. Семенов зябко передернул плечами. А может, вовсе и не от холода, а было это непроизвольное движение нервное, что напрямую касалось Ильи Журавлева.

«С винтовкой, глядишь, уже и моего Илюху завалили бы, – с кислой миной на расстроенном лице оттого, что бандиты все же смогли скрыться, но в глубине души очень довольный, что Журавлев оперативно сумел внедриться в банду, подумал Семенов. – Не будешь же всех подряд посвящать в секретный план. – И тотчас обеспокоенный, что связь с ним до сих пор отсутствует, принялся усиленно размышлять, как ее наладить, в который уже раз мысленно хваля отличившегося лейтенанта из Тамбова: – Толковый парень».

– Одно радует, – глухо пробормотал Сиротин, пряча служебный ТТ в потертую кожаную кобуру, – что троих бандитов мы все же завалили…