Свинцовая воля

Илья ловко перехватил его руку, крепко сжал в запястье, слегка надавил на сгибе, тем самым показывая, что сломать ее для него трудности не составит. В упор глядя в глаза бандита, потерявшего от самогона разум, он сурово спросил:

– Веретено, ты по делу пришел… или с мальчишкой отношения выяснять?

Веретено хотел показать, что сломить его не так-то просто, трепыхнулся было, но ощутив отчетливую боль в запястье, которая еще немного и основательно взорвет мозг, натянуто улыбнулся, делая вид, что пошутил.

– А вы и пове-е-рили, – нараспев, по-блатному произнес он. – Я над вами угораю. Ладно, вопросов больше не имею.

Веретено неожиданно лихо сорвал с головы вкось надвинутую впопыхах кепку, скомкал ее в пальцах и с размаху ударил ею оземь.

– Извиняй, дружище Шкет, переборщил. Каюсь. Без обид. Лады?

– Лады, – неохотно буркнул мальчишка, еще не до конца веря в его доброту. – Только учти, что в другой раз не прощу, – пригрозил он, отбросил ножницы и трепетно прижал самолет к груди. – Тогда уж точно нашей дружбе конец. И на дело я с тобой больше никогда не пойду.

– Заметано! – воскликнул обрадованный Веретено. – Это по-свойски!

Бандит торопливо вынул из внутреннего кармана пиджака запечатанную газетной пробкой зеленого цвета пол-литру с плескавшейся на донышке мутной жидкостью, радушно протянул Илье.

– Выпьем за урегулирование военного инцидента между Лотарингией и Эльзасом. Так сказать, за международное сотрудничество.

– Я пас, – отказался Илья. – И тебе не советую.

– Насильно мил не будешь, – соглашаясь, кивнул Веретено и переместил руку с бутылкой в сторону мальчишки. – Глотни, Шкет, нервы хорошо успокаивает.

– У меня нервы в порядке, – буркнул Шкет. – Сам лечись.

– Понял, – хохотнул Веретено. – А я поправлюсь… без обид.

Он круговыми движениями раскрутил мутную, вонючую жидкость в бутылке, сунул горлышко в рот и торопливо допил остатки самогона.

– Ништяк, – с благоговением протянул он, занюхал рукавом пиджака и со стуком поставил пустую посудину на березовый чурбак. – Теперь к делу. Значитца так… – Веретено взглянул повеселевшими глазами на Илью, не сводившего с него насмешливого взгляда, – тебя старшой желает видеть… Разговор у него к тебе серьезный имеется. Собирайся.

– Что за старшой? – спросил без особого интереса Илья, старательно скрывая истинное отношение к этому персонажу, в душе крепко надеясь, что неожиданное приглашение и станет тем главным событием, когда его примут на общих основаниях в банду, а не будут использовать втемную, как обычную шестерку. – Не Лиходей ли? – хмыкнул он, чтобы позлить пьяного Веретено, вызвать его на откровенность. И не ошибся.

– Лиходей шелупонь, – сходу завелся Веретено. – Хоть он мне и кореш, но гнида, я тебе скажу, еще та… Бывает, сам готов его придушить, как паршивого кобеля. А наш старшой Иван Горыныч, – он возвысил голос, – это че-ло-век, у него лишнего слова не скажешь. Его все пацаны уважают. Железный человек.

– Про Змея Горыныча наслышан… от своей родной бабки Ефросиньи, – сказал Илья, притворяясь недалекого ума отсталым деревенским жителем. – А вот чтобы у человека такое отчество было, впервые слышу… Если это, конечно, никакая не кликуха.

– Ну почему же? – неожиданно обиделся Веретено за старшего, раскатав слюнявые губищи. – У него батюшку звали Горыня, – с почтением произнес он, даже поцокал от удовольствия языком. – Нормальное русское имя. Как… как Добрыня. – И не утерпел, чтобы не оскорбить собеседника, ухмыляясь во все свое разрумянившееся от выпитого лицо, с чувством превосходства сказал: – Да ты, Илюха, оказывается, отсталый человек.

Илья, торжествуя в душе, что ему хоть что-то удалось выведать о таинственном главаре банды отпетых урок по прозвищу Ливер, – впрочем, речь на самом деле могла идти вовсе и не о нем, – молча развел руками, мол, таким уж уродился, и ничего теперь не поделаешь.

Стоя поочередно то на одной ноге, то на другой, как цапля на болоте, Илья ловко намотал горячие от солнца портянки на босые ноги, топнул каблуками кирзовых сапог и сказал:

– Я готов.

В тот момент Шкет тоже без дела не стоял: проворно сунул босые в цыпках ноги в разношенные старенькие ботинки, накинул просторный пиджак на худое тело и лихо нахлобучил кепку по самые уши, топорщившиеся у него по бокам, словно небольшие листья лопухов.

– А ты куда? – вскинул удивленно брови Веретено.

– С вами.

– По поводу тебя, Шкет, распоряжения не было. Так что не обессудь.

Илья примирительно похлопал мальчишку по плечу, чтобы он был более осмотрителен и не вздумал по-новому учинить скандал, и они с Веретеном направились к калитке. Провожая суровым недовольным взглядом покачивающуюся спину Веретена, шагавшего с вызывающей расхлябанностью, с вывертом выбрасывая ноги в желтых штиблетах, Шкет сузил глаза до маленьких щелочек, собрал тугие, по-юношески алые губы в жесткую куриную гузку.

– Только попробуйте моего друга Илью хоть пальцем тронуть, – зло пробормотал мальчишка, решительно грозя им вслед испачканным кулаком, – не знаю, что я с вами тогда сделаю. Век воли не видать. – Ногтем большого пальца с черной от грязи окаемкой он чиркнул по верхним передним зубам. – Зуб даю!..

Поселок, выглядевший в глазах Ильи как беспорядочное скопление старых домов, полуразваленных хат, хибар и дощатых бараков, где в поисках выхода при отсутствии улиц можно напрасно плутать не один день, на самом деле оказался не таким уж сложным и запутанным, если знать тайные тропы. Веретено был местным жителем, и долго кружить им не пришлось: где дворами, где узкими кривыми улочками и переулками, где через тесный лаз в заборе, а где и через верх частокола они вскоре вышли на окраину городских улиц.

– Со мной, Илюха, никогда не пропадешь, – заносчиво сказал Веретено, как будто вывел живым Журавлева из какого-нибудь опасного лабиринта вроде того, который находился на греческом острове Крит, где жило чудовище с телом человека и головой быка по прозвищу Минотавр. – Так что мой тебе совет: держись меня, и тогда все будет у тебя в ажуре.

– Я подумаю над твоим советом, – вполне серьезно ответил Илья, справедливо рассудив, что такая дружба ему совсем не помешает, как человеку, внедряющемуся в преступное сообщество.

– А тут и думать нечего, – ухмыльнулся Веретено, возомнив о себе неизвестно что. – Не прогадай.

Он на ходу вынул их кармана пиджака пачку «Беломора». Красуясь перед Ильей, умелым приемчиком, должно быть, чтобы поразить его своей ловкостью, выбил выпуклым ногтем большого пальца одну папиросу; на лету поймал мундштук зубами, закурил. Пока он рисовался, из-за двухэтажного с отвалившейся штукатуркой дома, когда-то давно выкрашенного ядовито-желтой краской, которая и сейчас не потускнела, выехал трамвай восьмого маршрута, погромыхивая колесными парами на стыках рельсов.

– Черт! – выругался Веретено, торопливо сделал несколько затяжек, и щелчком выкинул недокуренную папиросу. – Айда!

Они прибавили шаг, а потом и вовсе перешли на бег, как будто соревновались между собой на скорость. Трамвай, не останавливаясь, проехал мимо, словно в насмешку, пронзительно прозвенев дребезжащим звонком, и им пришлось запрыгивать в него на ходу.

– Жить надоело? – через весь салон язвительно поинтересовалась знакомая Леонтия Семенова кондукторша, которая работала и в этот день. Широко расставив ноги в ботах, чтобы не упасть от неровного движения трамвая, она решительно направилась в их сторону. – Раз уж целы остались, – громко оповестила женщина, – попрошу оплатить проезд!

– Ты че, дура, – привычно осклабился Веретено, донельзя злой оттого, что пришлось выкинуть почти целую папиросу, – рамсы попутала?

– Я нахожусь при исполнении и попрошу меня не оскорблять, – грозно проговорила кондукторша, и с настойчивой маниакальностью протянула раскрытую ладонь. – Озолоти тете ручку… раз ты такой умный.

– Ну ты и упертая, – удивился Веретено, никак не ожидавший, что женщина окажется настолько верна своей профессии. Видя, что она не собирается идти у него на поводу и протянутую ладонь не убирает, урка злобно сверкнул на нее глазами, зловеще пробормотал: – Цыц, курица, а не то… – не договорив, Веретено резко сунул руку во внутренний карман, где у него находился выкидной нож, устрашающе процедил: – Чичас так распишу твою физиономию лезвием, что родная мать не узнает.

Кондукторша испуганно отшатнулась, вытаращила от страха глаза. Неизвестно, как бы она повела себя дальше, если бы в это время трамвай не остановился у центрального рынка.

– Разрешите откланяться? – с иезуитской ухмылкой произнес Веретено и, сорвав с головы кепку, махнул ею.

Женщина, не ожидавшая от бандита столь любезного жеста, шарахнулась в сторону так, что едва сумела устоять на ногах. Веретено скабрезно захохотал и не спеша сошел на асфальт. Намеренно остановившись против дверей, не давая войти новым пассажирам, он запрокинул лицо, с прищуром глядя на солнце, мирно источавшее живительные лучи на грешную землю.

– Благодать.

Илья, волнуясь, вытащил из кармана галифе бумажный рубль; сгорая от стыда, неловко сунул его в потную от испытанного страха руку кондукторши.

– Возьмите… за билеты. За двоих… Извините… – просительным тоном пробормотал он. – Сдачи не надо… До свидания.

Взглянув на него полными слез глазами, кондукторша лихорадочно отсчитала сдачу мелочью, суетливыми движениями оторвала билет и все это поспешно выкинула в уже закрывающуюся дверь, успев хрипло выкрикнуть:

– Не нужны мне ваши подаяния!

– Вот сука, – сказал, озлившись, Веретено, быстро поднял камень и без замаха запустил им в трамвай, но не докинул. – Черт, – с сожалением произнес он. – Только настроение испортила.

Веретено раздраженно сунул руки в карманы брюк и в расстроенных чувствах стремительно зашагал к рынку. Глядя ему в спину недобрым взглядом, с отвращением наблюдая за его странной походкой, как он чудно выбрасывает ноги, почти не сгибая их в коленках, Илья вполголоса пробормотал:

– Мудила.

Сокрушенно мотнув головой, он снял офицерскую фуражку, тыльной стороной ладони вытер вспотевший лоб, затем растопыренными пальцами зачесал назад жесткие волосы, опять нахлобучил фуражку и широким шагом направился следом за быстро удаляющейся фигурой своего коллеги по противоправному ремеслу, стараясь нагнать это чертово мурло.

Между тем кондукторша, еще не совсем отошедшая от испытанного ужаса, стояла на задней площадке трамвая и, прижав бледное лицо к стеклу, плюща мясистый нос, пристально смотрела в окно, провожая усталым взглядом парней. Потом горестно вздохнула, тяжело колыхнув объемной грудью, покатые плечи ее обессиленно поникли, и она вдруг тоскующим голосом сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Когда же правильные мужики с фронта вернутся, чтобы эту шваль с корнем выдернуть из нашей советской жизни? Этот Жорик – шпана известная, а этот вроде бы и человек серьезный, и по обличью фронтовик, да, видно, не ту стезю выбрал, не на ту тропинку ступил… на кривую.

Она медленно развернулась, полным задом оттолкнулась от стены и валко пошла по проходу между сиденьями, неожиданно зычным голосом, как будто ничего не произошло, от души, крича на весь салон:

– А кто забыл приобрести билеты, ну-ка признавайтесь по-честному? Пока дешевые имеются…

Глава 12

На рынке творилось невообразимое столпотворение: еще никогда Илье не приходилось после войны видеть такого количества народа, собравшегося одновременно в одном месте. Казалось, что сам воздух, и без того горячий, плавился от скопления стольких людей; потных, разгоряченных торговцев, покупателей и просто зевак, лица которых, как в зыбком мареве, колыхались у него перед глазами, пока он с трудом пробирался сквозь многотысячную плотную толпу.

В отличие от скромного Ильи, наглый, уверенный в своей безнаказанности и оттого до крайности дерзкий, Веретено чувствовал себя здесь в родной стихии, как карась в пруду. Он шел, неуловимо поводя узкими плечами, удивительным образом перемещаясь между телами присутствующих почти беспрепятственно, на ходу перекидываясь незначительными словами со знакомыми и незнакомыми людьми. А у одной тетки, торговавшей румяными пирожками с капустой, Веретено без спросу и уж тем более без всякой оплаты, нахально взял из корзинки два пирожка, да еще и показал ей кулак, чтобы держала язык за зубами и не вздумала позвать милицию.

– Иначе я дюже рассердюсь, – предупредил он, сверкнув лихими глазами на оторопевшую от подобного хамства необъятных размеров торговку, и шаловливо прихватил ее за мясистый бочок. – Жирная… хрюшка.

Пока обескураженная тетка беззвучно разевала рот, глядя на него ошалелыми глазами, парни уже были далече. Илья, который в силу своего характера не мог оглянуться, чтобы не проявить невольную жалость, только и смог разобрать в не прекращающемся даже на секунду гуле, как она потерянно промямлила:

– Мама.

– Держи, – протянул Веретено один пирожок Илье. – Небось уже проголодался.

Бандит откусил от своего пирожка приличный кусок и тотчас аппетитно зачмокал. От удовольствия жмурясь, как сытый котяра, с набитым полным ртом, Веретено принялся что-то невнятно ему втолковывать.

– Ты прежде прожуй, – посоветовал Илья, – а потом уж говори.

Веретено торопливо, почти не прожевывая, проглотил содержимое рта и сказал уже своим обычным голосом:

– Я говорю, сейчас пройдем торговые ряды, и мы на месте.

Торговые ряды представляли собой вытянутое огромного размера кирпичное помещение крытого типа, поделенное внутри на комнатушки, с выходящими наружу окошками с железными двойными створками. Раньше в них размещались купеческие лавки, а из распахнутых окон шла бойкая торговля скобяными, глиняными и другими нужными для горожан и деревенских жителей изделиями и мануфактурой.

Услышав доносившийся из-за угла знакомый звук тальянки, Илья приостановился, а потом быстро подошел и заглянул за стену. Там, в затишке, пристроившись на ящиках, сидели трое недавно демобилизованных фронтовиков, все они были одеты в военную форму со знаками различия и с наградами на груди. Двое солдат выглядели вполне себе здоровыми, если не считать заметной худобы и обветренных лиц, а вот третьему не повезло: это был инвалид без обеих ног. Он и играл на гармони, склонившись над инструментом так, что касался правой щекой ребристых, отороченных металлическими блестящими уголками мехов. Из его прикрытых глаз текли слезы, крупными горошинами скатывались по щекам и капали на расписные веселые меха.

Посередине дружной компании, дощатым дном вверх, лежал еще один ящик, на котором на расстеленной старой газете стояла ополовиненная четверть мутного самогона и находилась немудреная солдатская закуска: банка тушенки, шмат желтого от старости соленого сала, пара надкушенных огурцов, пучок зеленого лука и черствая краюха домашнего хлеба. Пили победители из полулитровой стеклянной банки.

– Братан, заходи, – радушно пригласили они, заметив выглядывающего из-за угла Илью. – Выпей с нами за победу.

– Мужики, не обессудьте, – отказался он и уважительно приложил руку к груди, чтобы они не подумали, что будто бы ему не хочется пить с калечным. – Некогда… дела не ждут.

– Как знаешь, – не стали настаивать фронтовики, быстро потеряв к нему всякий интерес. – Нам больше достанется.

Илья почувствовал, как ему в спину ударился небольшой камешек, оглянулся: Веретено стоял возле ниши у стены и призывно махал ему рукой.

– Чего застрял? – недовольным тоном спросил он. – Горыныч будет сердиться, что запаздываем.

Веретено носком своего фасонистого желтого штиблета два раза ударил в узкую неприметную дверь, обшитую ржавыми кровельными листами железа, и после короткой паузы ударил еще три раза.

– Уснули, что ль? – буркнул он, настороженно прислушиваясь к тишине по ту сторону двери. – Вот уроды.

Наконец где-то далеко внизу, как будто приглушенные расстоянием звуки доносились из глубокого погреба, послышались тяжелые шаги. Они приближались, становились с каждой секундой все отчетливее, и скоро кто-то хриплым суровым голосом что-то промычал.

– Открывай, – нетерпеливо крикнул Веретено, – свои.

Дверь приоткрылась, и в лицо Илье тотчас ударило затхлым запахом сырости, плесени и еще чем-то таким, отчего он явственно почувствовал вселенскую безнадегу и запустение. Невольно поморщившись, Илья непроизвольно отступил назад.

– Ты морду-то не вороти, – сказал с ухмылкой Веретено, догадавшись, что так не понравилось парню. – Зато менты сюда не ходят. А это в нашем деле самое главное. Верно я базарю, Ключник?

Открывший им бандит по кличке Ключник держал в одной руке фонарь «летучая мышь», ладонью другой усиленно упирался в скользкую от плесени стену. Руки у него были очень длинные, несоразмерные короткому телу, и широкая ладонь с короткими до безобразия пальцами выглядела, как сковорода с отломанной ручкой. К тому же заросший косматой бородой мужик имел неимоверных размеров горб, как будто приделанный к его согбенной спине искусственно. С длинными руками и в своей черной одежде он был похож на паука.

И хотя на улице было солнечно, видимо, по привычке Ключник высоко поднял фонарь, осветил лицо Ильи. Сбоку, неловко вывернув голову, он хмуро уставился на парня в военной форме непривычно блеклыми, выцветшими глазами, которые обычно бывают у незрячих. Какое-то время он без всякого интереса, с каким-то сторонним безразличием и равнодушием разглядывал незнакомое лицо, потом что-то нечленораздельно промычал, заторможенно повернулся и не спеша пошел вниз по крутым ступенькам, освещая себе дорогу.

Желтые блики, колеблясь, отражались на серых в мокрых потеках стенах, испятнанных проплешинами зеленого мха и бледно-синими лишаями; у основания стен росли черные рыхлые поганки и белые, едва ли не прозрачные, грибы.

– Немой, – успел шепнуть Веретено Илье, кивнув на Ключника, осторожно переставлявшего свои ноги, обутые в валенки с галошами, на осклизлых каменных ступеньках, – но слышит будь здоров, – предупредил он.

– И что это у вас за мода такая, – все же не удержался Илья, чтобы не спросить, – ходить в валенках?

– Ревматизьм, – хмыкнул Веретено. – Да и склад недавно военный обнесли. А там этих валенок от войны осталось… у-у! Ты лучше под ноги смотри, чтоб не навернуться. Мало не покажется… тут высота метров десять.

Стараясь не прикасаться ни галифе, ни гимнастеркой к влажным, тускло блестевшим в свете оранжевого язычка пламени, словно измазанным соплями грязным стенам, Илья аккуратно спустился вниз на бетонный пол и чуть не наступил на хвост пробегавшей мимо крысы. Ошарашенно вглядевшись в серую темноту, сохранявшуюся в дальних углах, с содроганием заметил еще несколько шустрых крыс, которые безбоязненно бегали по коридору по своим крысиным делам.

– Кыш… сатана, – брезгливо поморщился он, и сапогом отпихнул особо наглую, которая уже было собралась карабкаться по его ноге. – Подлюка!

Испуганно пискнув, крыса тотчас юркнула в нору у основания стены. Ключник же продолжал идти по узкому коридору, не обращая ни малейшего внимания на кишащих вокруг нескольких десятков крыс. Остановился он, только когда подошли к металлической двери, расположенной в проеме с полуовальным сводом. Горбун вынул из кармана замызганных брюк большой железный ключ (только тогда Журавлев и сообразил, откуда у него такая странная кличка), вставил его в замочную скважину и два раза со скрежетом повернул. Распахнув с ужасным скрипом дверь, Ключник услужливо повел рукой, молча приглашая гостя проходить в таинственное помещение, расположенное в глубине сырого подвала.

Илья опасливо шагнул внутрь. Здесь было неожиданно сухо, под кирпичными сводами горела лампочка, посредине стоял стол с приставленными к нему двумя стульями, и больше ничего. Правда, еще непонятно для чего находился дубовый пень размером в два обхвата и высотой с метр. Если не считать этого самого пня, то все напоминало ему комнату для допросов в его родном Управлении НКВД.

«Грохнут меня здесь, никто и знать не будет… где могилка моя», – невесело подумал Илья, нерешительно остановившись у двери, и тут же услышал, как позади него со скрипом закрылась дверь, и опять со зловещим скрежетом провернулся ключ в замке, запирая его одного в этом полупустом помещении.

«Попал, как кур в ощип», – едва ли с не безнадежной обреченностью вновь подумал он, но на такой короткий миг, что сам поразился своему душевному спокойствию. Потому как его подсознание, подчиняясь давним привычкам, выработанным с годами во фронтовой разведке, уже самостоятельно работало над тем, как обеспечить сохранность живого тела, в котором оно находилось. Внимательные глаза Ильи стремительно скользнули по ножкам стульев, желая удостовериться, что они не прикручены к полу, по столу, который в безвыходной ситуации может быть использован как ударный таран или щит от пуль, пускай и ненадолго, но и этого будет достаточно, чтобы сохранить свою жизнь в стычке с жестоким противником. Оценив для себя сложившуюся обстановку, Илья дополнительно отметил, что на столе стоит полная бутылка водки, открытая банка консервов килька в томате, граненый стакан, лежит нарезанная крупными кругами докторская колбаса и полбатона ржаного хлеба.

«Основательно подготовились, – мысленно подтрунил он над собой, имея в виду, что к его поминкам уже все заранее приготовлено, и в следующую секунду, от своих же мыслей, невольно улыбнулся, спокойно полез в карман за папиросами. – Чего это я раньше времени себя хороню? Бывали дела и похуже… ничего, жив остался. И в этот раз, Бог даст, выживу».

Внезапно распахнулась во всю ширину дверь, расположенная с противоположной стороны комнаты, и внутрь, пригибаясь, чтобы не удариться о притолоку, ввалился мужик необычно высокого роста. Мало того что на нем был надет окровавленный брезентовый фартук, так он еще и держал в могучих коротких руках, до локтей перепачканных кровью, разделочный топор с широким лезвием, с которого тоже капала свежая кровь, оставляя позади мужика алую дорожку.

По всему видно, этот незнакомый ему человек крупного телосложения и был тот самый Иван Горыныч. Он угрюмо взглянул из-под нависших мохнатых бровей на Илью и молча прошел к столу. Все так же, не издав ни звука, он с такой силой вонзил острое лезвие топора в пень, что оно чуть не наполовину вошло в дерево. Поглядывая время от времени на застывшего у двери парня, который наблюдал за ним одними глазами, не в силах пошевелиться от объявшего его ужаса, Горыныч тяжело опустился на стул. Под его весом стул жалобно скрипнул, но не развалился, как ожидал Илья.

«На публику работает, – подумал Журавлев, легко разгадав хитрый замысел Горыныча. – Тут и дураку понятно, что весь его неряшливый кровавый вид и вся обстановка рассчитаны для устрашения слабых духом рядовых членов банды и для таких вот новичков, как я. Надо вести себя подобающим образом, чтобы этот упырь не догадался о моем истинном отношении к происходящему и мое поведение принял как должное».

Илья заискивающе, чуть приметно улыбнулся, суетливыми движениями одернул свою гимнастику и вытянулся, как будто стоял перед генералом. Хотя в душе ему сильно хотелось, прямо до зуда в руках, ударить этого безжалостного бандюгана чем-нибудь увесистым по его маленькой квадратной голове, чтобы разом покончить с ним.

Горыныч с деловитой сосредоточенностью, все так же продолжая молчать, но при этом не забывая бросать мимолетные взгляды на Илью, сковырнул серебристую пробку, называемую в среде алкоголиков ласковым словом – косынка, налил себе полный стакан и опрокинул его в раззявленный рот, как в пропасть. Потом отломил окровавленными заросшими волосами пальцами кусок хлеба, зачерпнул им кильку из консервной банки и принялся с удовольствием жевать, уже не отводя любопытных глаз от Ильи.

Так прошло минуты две. Наконец Горыныч вытер широкой ладонью испачканные в томатном соусе губы, вновь наполнил граненый четвертной стакан, кивнул на него.