Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели

Многие полагают, что инновации — успешное распространение и внедрение усовершенствований — в основном зависят от изобретений, то есть от первого акта создания человеком или группой людей некоторого усовершенствования. Многие также считают, что изобретение требует участия особенно сообразительных людей — гениев, у которых много свободного времени и имеются сильные материальные стимулы (большая выгода). Эти факторы, конечно, могут играть определенную роль. Но исследования в области культурной эволюции показывают, что есть два куда более важных фактора. Во-первых, скорость кумулятивной культурной эволюции тем выше, чем больше численность вовлеченной в нее популяции. Другими словами, чем больше сеть людей, которые что-то изучают или делают, тем больше у этих людей возможностей добиться усовершенствования, будь то благодаря краткому мигу вдохновения, счастливой ошибке, тщательному эксперименту или некоторой их комбинации. Во-вторых, скорость кумулятивной культурной эволюции тем выше, чем больше взаимосвязанность между учениками и учителями на протяжении многих поколений. Другими словами, чем разнообразнее набор учителей, экспертов и прочих, к кому есть доступ у учеников, тем более придирчиво ученики могут выбирать, у кого и чему учиться. Ученик с хорошими социальными связями может «изобретать» новые вещи, попросту копируя навыки, практики или идеи разных экспертов, а затем намеренно или случайно комбинируя их. Инновации могут возникать даже без сознательного акта изобретения — именно этот процесс, вероятно, был основной движущей силой кумулятивной культурной эволюции на протяжении большей части эволюционного прошлого нашего вида[665].

Если эта мысль вам не нравится, вероятно, вы находитесь в плену того, что историки техники называют «мифом о героическом изобретателе». Эта модель функционирования инноваций, укоренившаяся в массовом сознании людей Запада (она очень нравится индивидуалистам), превозносит единичный акт совершаемого гением изобретения. Однако ее подрывают четыре факта из истории технологического развития. Во-первых, сложные инновации почти всегда возникают в результате накопления небольших дополнений или модификаций, так что даже самые важные участники процесса вносят лишь незначительный вклад. Именно поэтому так многие из самых нашумевших инноваций создавались одновременно и независимо друг от друга несколькими людьми: ключевые идеи уже существовали, разбросанные по умам других людей, и кто-то в конце концов должен был собрать их воедино[666]. Во-вторых, большинство инноваций на самом деле представляют собой всего лишь новые комбинации уже существующих идей, методов или подходов; инструмент берется из одной области и применяется в другой. В-третьих, счастливые ошибки, удачные недоразумения и благотворные приступы вдохновения играют в изобретательском деле центральную роль и часто являются единственным отличием прославленных изобретателей от анонимных народных умельцев. Наконец, необходимость — никоим образом не мать изобретения. На протяжении всей истории человечества люди нередко многие годы игнорировали важнейшие изобретения, иногда понимая, насколько они в них нуждались, только спустя долгое время после их появления (например, пенициллин, закись азота, колесо). Хотя моры, набеги, голод и засухи неизменно обеспечивали человечеству огромный выбор экзистенциальных стимулов к инновациям, матушка-нужда редко подводила человеческую изобретательность к созданию важнейших нововведений. Вместо этого люди в основном страдали, гибли или бежали, но не изобретали пути выхода из кризиса[667].

Чтобы проиллюстрировать эти положения, рассмотрим пять важных инноваций:

1. Печатный станок (1440–1450). Иоганн Гутенберг скомбинировал несколько инструментов, технологий и компонентов, которые использовались в Европе на протяжении десятилетий. В частности, он соединил уже существовавшие к тому времени винтовые прессы, применявшиеся для изготовления сыра и вина, с технологией блочной печати и подвижным металлическим шрифтом. Эта последняя ключевая находка Гутенберга стала синтезом его полученных от отца (который работал на монетном дворе в Майнце) знаний о пластичных металлических сплавах и идеи подвижного шрифта (о которой он, возможно, услышал от странствующего мастера, чей голландский учитель экспериментировал с подвижным деревянным шрифтом). Конечно, быстрое распространение печатного станка Гутенберга было обусловлено совместимостью этой технологии с новыми религиозными требованиями к грамотности в связи с необходимостью индивидуального изучения Писания[668].

2. Паровая машина (1769). Работая над неким заказом, специалист по ремонту и изготовлению различных научных приборов и инструментов Джеймс Уатт придумал, как повысить эффективность парового двигателя Ньюкомена, добавив отдельную камеру для конденсации пара. Кузнец и баптистский пресвитер Томас Ньюкомен разработал ранний паровой двигатель в 1712 г. Он соединил опыт проектирования воздушных насосов с идеей использовать поршень, которую, вероятно, почерпнул в опубликованной в 1687 г. книге о скороварках французского гугенота Дени Папена. Одно из своих прорывных открытий Ньюкомен сделал, занимаясь усовершенствованием этой комбинации: запаянная трещина в котле его двигателя буквально «прорвалась», и холодная вода попала в паровую камеру. Из-за вызванного этим падения давления поршень потянуло вниз с такой силой, что двигатель сломался. Сила вакуума, внезапно образовавшегося из-за вброса холодной воды в пар, была очевидна. Хотя именно двигатель Ньюкомена дал старт новой эре, примерно в то же время энергию пара открыли и Дени Папен, и британский военный инженер Томас Севери[669].

3. Мюль-машина (1779). По-английски изобретение Сэмюэля Кромптона называется «прядильным мулом» (spinning mule), потому что в нем явным образом соединены ватермашина Ричарда Аркрайта (1769) и прялка «Дженни» Джеймса Харгривса (1764). Идея создания такой прялки возникла у Харгривса, когда он увидел, как ткацкий станок с одним колесом случайно опрокинулся на пол. И колесо, и веретено продолжали вращаться, но веретено стояло вертикально, что навело его на мысль о возможности использования нескольких веретен в вертикальном положении. Несмотря на отсутствие патента, Харгривс обнародовал свое изобретение, что открыло путь к перекомбинированию Кромптона. Мюль-машина быстро превратила производство хлопчатобумажного текстиля из кустарного промысла в отрасль промышленности[670].

4. Вулканизированный каучук (1844–1845). Процесс производства резины, которая сегодня используется для шин, — вулканизацию — изобрел Чарльз Гудьир. Ключевой прорыв Гудьир сделал, когда случайно поднес каучук с добавлением серы к горячей плите. Гудьир заметил, что вещество не расплавилось, а обуглилось и затвердело. Идею добавления к каучуку серы подсказал ему в 1839 г. Натаниэль Хейворд, который, работая с одним немецким химиком, обнаружил, что это устраняет неприятную липкость каучука. О полезных свойствах каучуковой смолы европейцы не знали, пока два французских натуралиста не заметили, что коренные жители джунглей Амазонки используют ее для изготовления башмаков, накидок, палаток, контейнеров и многого другого. Однако, в отличие от жителей Амазонии, европейцы, узнав о свойствах каучука, сразу же создали в Британии, Франции и США фабрики по производству ластиков, резиновых сапог и плащей[671].

5. Лампа накаливания (1879). Томас Эдисон и его сотрудники из Менло-Парка «изобрели» лампу накаливания, усовершенствовав почти два десятка ламп, запатентованных в период с 1841 по 1878 г. изобретателями из Шотландии, Бельгии, Франции и России. В Великобритании патент на аналогичную лампу в том же году, что и Эдисон, получил Джозеф Суон. Этот кумулятивный процесс можно проследить до Бенджамина Франклина, который, посещая в 1743 г. родной Бостон, наблюдал публичную демонстрацию эффекта статического электричества шотландцем по имени Арчибальд Спенсер. Франклин приобрел у Спенсера его оборудование и познакомил с этим явлением трех своих помощников в Филадельфии. В 1761 г. один из них, Эбенезер Киннерсли, продемонстрировал, что нагретые током провода могут излучать свет[672].

Я хочу сказать, что инновации движет вперед сочетание идей, озарений и технологий, а также здоровая доля везения и непредвиденных последствий. В результате любые институты, нормы, представления или психологические наклонности, которые усиливают обмен идеями между различными умами или дают удаче больше возможностей указать нам путь, будут стимулировать инновации.

Конечно, соединение разных идей — это еще не все: в случае с технологией изобретатель должен создать ее физически. Поскольку никто не обладает всеми навыками или ноу-хау, чтобы произвести все компоненты сложного изобретения, нам следует взглянуть на разделение труда или на то, что можно назвать разделением информации в обществе. На протяжении всей человеческой истории по мере масштабирования большинства обществ, а также увеличения объема культурных знаний различные группы начинали специализироваться на определенных навыках, в результате чего появлялись такие профессионалы, как кузнецы, сапожники, ткачи, крестьяне и воины. Кузнецы могли обменивать свои плуги и подковы на обувь, веревки, пшеницу и безопасность. В таком мире со сложным разделением труда кумулятивная культурная эволюция и инновации по-прежнему зависят от численности и степени взаимосвязанности популяции, но теперь люди с разными навыками, знаниями и опытом должны уметь находить друг друга, вырабатывать взаимное доверие, а затем работать сообща. Иллюстрацией тут может служить энергия пара. Джеймс Уатт писал своему партнеру Джону Робаку: «Главной проблемой при создании двигателей была для меня работа с металлом». Уатт зависел от навыков и опыта нескольких квалифицированных ремесленников, включая таких мастеров по работе с металлом, как Джон Уилкинсон, чья техника высверливания пушечных стволов оказалась незаменимой при изготовлении цилиндров, используемых в двигателях Уатта[673].

В итоге получается, что кумулятивная культурная эволюция, включая и инновации, по сути социальный и культурный процесс, превращающий общество в коллективный мозг. Человеческие общества различаются по степени инновационности в значительной мере благодаря разной скорости, с которой информация распространяется среди вовлеченных в процесс умов и между поколениями, а также в зависимости от того, насколько люди готовы пробовать новые практики или принимать новые представления, концепции и инструменты[674].

Итак, если применить концепцию коллективного мозга к Европе II тыс., то описанные мною социальные и психологические перемены могут объяснить не только вызванное инновациями резкое ускорение экономического роста, которое началось во второй половине XVIII в. (рис. 13.1), но и более умеренный экономический рост до индустриализации. В главе 9 мы узнали, что урбанизация — вторичный показатель экономического процветания — росла на большей части территории Западной Европы с начала X в. Это подтверждается и историческими данными, которые показывают, что Нидерланды и Англия переживали долгосрочный рост подушевого дохода по крайней мере с XIII и XVI вв. соответственно. Таким образом, хотя промышленная революция действительно ознаменовала собой поразительное ускорение, на самом деле она была частью долгосрочной тенденции, берущей начало за многие века до того[675].

До XVII в. экономический рост, вероятно, был главным образом обусловлен расширением внутренней коммерции и дальней торговли — результатом «коммерческой революции» XIII в., — которое базировалось на повышении уровня обезличенного доверия, справедливости и честности, происходившего параллельно с развитием рыночных норм и обострением конкуренции между добровольными объединениями. Однако отчасти этот ранний рост также был обусловлен инновациями, включая многие технологические нововведения. На заре Средневековья сельскохозяйственное производство постепенно совершенствовалось благодаря водяной мельнице (возникла в VI в. у римлян), тяжелому плугу (возник в VII в. у славян), севообороту (VIII в.), а также подковам и упряжи (IX в., вероятно, китайского происхождения). Водяные мельницы использовались для механизации производства пива (861 г., северо-запад Франции), пеньки (990 г., юго-восток Франции), ткани (962 г., Северная Италия и Швейцария), железа (вероятно, 1025 г., Южная Германия), масла (1100 г., юго-восток Франции), горчицы (1250 г., юго-восток Франции), маковых зерен (1251 г., северо-запад Франции), бумаги (1276 г., Северная Италия) и стали (1384 г., Бельгия). В позднем Средневековье, как мы видели, широко распространились механические часы и печатные станки, вызвав экономический рост в тех городах, где они были внедрены в первую очередь. Описанные мною социальные и психологические сдвиги помогают объяснить, почему европейцы развили в себе восприимчивость к новым идеям, технологиям и практикам любого происхождения. Чем больше идей они усваивали, тем больше возникало их новых комбинаций и тем быстрее разгонялся процесс инновации[676].

Почему же эти популяции становились настолько инновационными?[677]

Создание коллективного мозга

Рост коллективного мозга Европы подпитывался коэволюцией психологических и институциональных изменений, которую я описываю в этой книге. Такие психологические перемены, как увеличение обобщенного доверия, ослабление конформности, рост грамотности и независимости, запустили бурный обмен новыми идеями, представлениями, ценностями и практиками как между отдельными людьми, так и между сообществами Европы. В то же время распространение добровольных объединений и рост урбанизации, особенно увеличение числа вольных городов, должны были расширять коллективный мозг за счет сведения вместе разных людей и согласования их интересов. Четыре вида добровольных объединений — наделенные хартиями города, монастыри, гильдии и университеты — способствовали расширению обмена знаниями и технологиями по всей Европе. На индивидуальном уровне стремление людей выдвигать новые идеи и предлагать усовершенствованные методы, чтобы проявить свою уникальность, действовало в синергии с ростом уровня терпеливости, бережливости, аналитического мышления, самоуверенности и общего позитивного мышления (оптимизма). Если принять во внимание постепенное накопление этих социальных, психологических и институциональных изменений на протяжении целого тысячелетия, ускорение технологического и экономического развития Европы покажется куда менее загадочным[678].

Наша история начинается с уничтожения Церковью в Европе интенсивных институтов, основанных на родстве. Разбиение родственных групп на нуклеарные семьи должно было иметь неоднозначное влияние на коллективный мозг. В изолированных нуклеарных семьях дети ограничены мамой и папой при изучении многих важных навыков, способностей, мотиваций и техник — всего, что требует тесного контакта, длительного наблюдения или терпения. Напротив, такие основанные на родстве институты, как кланы или киндреды, обеспечивают более богатый выбор учителей и больше возможностей для обучения. Например, в клане желающая стать ткачихой девушка может учиться этой технике не только у матери, но и у своих двоюродных сестер, двоюродных бабушек или жен братьев отца. Конечно, поскольку интенсивное родство способствует большей конформности и послушанию, более опытные родственники этой девушки могут быть не особенно открыты для новых техник или перекомбинирования старых (особенно радикального). Следовательно, ученики не будут склонны искать нового или нарушать традиции, чтобы подчеркнуть свою уникальность или индивидуальность.

Тем не менее, хотя крупные родственные группы превосходят нуклеарные семьи по размеру и степени взаимосвязанности, так как они соединяют большее количество людей, нуклеарные семьи имеют потенциал стать частью еще большего коллективного мозга, если смогут выстроить дальние отношения или присоединиться к добровольным группам, которые свяжут их с обширными сетями экспертов. Более того, не ограниченные узами родства, ученики могут выбирать особенно знающих или квалифицированных учителей из этой более широкой сети. Чтобы понять, почему это важно, рассмотрим разницу между обучением стратегии севооборота у лучшего кандидата в вашей расширенной семье (скажем, дяди по отцовской линии) или у лучшего кандидата в вашем городе (богатого крестьянина с большим домом). Ваш дядя, вероятно, имел доступ к тем же сельскохозяйственным ноу-хау, что и ваш отец, хотя, возможно, он был внимательнее, чем ваш отец, или накопил какое-то количество собственных догадок. В отличие от него, самый успешный крестьянин в сообществе вполне может обладать культурными ноу-хау, которые семья вашего отца никогда не имела, и вы можете соединить его знания со знаниями вашей семьи, чтобы создать еще лучший набор процессов или практик[679].

Чтобы понять важность степени взаимосвязанности, рассмотрим простой эксперимент, который мы с Майклом Мутукришной провели над сотней студентов старших курсов. Мы создали «цепочки обучения», в которых группы участников по очереди выполняли сложное задание на протяжении 10 раундов, или «поколений». Ничего не знающие члены первого поколения заходили в лабораторию и получали задание без каких-либо инструкций: за определенное время они должны были понять, как при помощи известной своим запутанным интерфейсом программы для редактирования изображений воспроизвести сложную геометрическую фигуру. По истечении времени каждого участника просили записать любые инструкции или советы для следующего поколения — его «учеников». Важно, что участники были случайным образом разделены на две категории, в одной из которых они получали инструкции только от одного участника из предыдущего поколения (подход «один к одному»), а в другой — могли ознакомиться с инструкциями пяти участников из предыдущего поколения (подход «пять к одному»). Подход «один к одному» создает четкую культурную родословную, подобную ситуации обучения детей у родителей в нуклеарной семье, в то время как подход «пять к одному» позволяет информации широко распространяться по всему поколению, подобно тому как это происходит в добровольном объединении. После первого поколения каждая новая группа участников получала оригинальное целевое изображение, изображение или изображения, созданные учителем (учителями) из предшествующего поколения, а также соответствующие советы и инструкции[680].

Результаты поразительны. За 10 поколений средняя успешность индивидов в категории «пять к одному» значительно возросла: со среднего показателя чуть более 20 % в первом поколении до более 85 % в десятом поколении (100 % — идеальное воспроизведение целевого изображения). Напротив, у участников, действовавших в рамках подхода «один к одному», систематического улучшения в течение нескольких поколений не наблюдалось. В десятом поколении наименее квалифицированный участник из категории «пять к одному» превосходил наиболее квалифицированного из категории «один к одному».

Также мы с Майклом задались вопросом о поведении участников из категории «пять к одному». Выбирали ли они лучшего учителя из предшествующего поколения, просто копируя его действия, или же перенимали опыт и приемы нескольких учителей? Детальный анализ показал, что, хотя наибольшее влияние на участников оказывал самый опытный из учителей, они кое-что брали от почти каждого из них. В среднем ученики игнорировали только наименее квалифицированного учителя. Комбинируя приемы и идеи нескольких учителей, участники создавали, по сути, «новые изобретения», которые возникали путем соединения элементов, полученных от разных учителей.

Если бы посторонний внезапно зашел в лабораторию и застал там участников десятого поколения из категорий «один к одному» и «пять к одному», он мог бы сделать вывод, что люди в категории «пять к одному» умнее, чем в категории «один к одному». Конечно, различия в нашем эксперименте возникли из-за разницы в структуре навязанной нами социальной сети и в том, как эта структура влияла на межпоколенческую взаимосвязанность каждой группы, а не из-за различий в интеллекте участников. Но те, кто оказался в категории «пять к одному», все равно выглядели умнее[681].

Эти выводы важны с исторической точки зрения, так как мы видели, что еще в Средние века одной из особенностей социально-экономической жизни европейцев было использование людей, не состоявших с ними в родстве (и не принадлежавших им как рабы), в качестве домашней прислуги и батраков (глава 5). Прежде чем вступить в брак или начать самостоятельную жизнь, многие подростки, юноши и молодые люди устраивались на несколько лет в другие, нередко более богатые и успешные семьи в качестве помощников. Такие «временные слуги» — своеобразная черта Европы после распада интенсивных родства[682].

Этот обычай зачастую позволял молодым людям увидеть, как функционируют более богатые и успешные семьи, прежде чем начать самостоятельную жизнь. Когда новоиспеченные супруги создавали свое собственное домохозяйство — что они делали часто, поскольку Церковь поощряла неолокальное место проживания, — они могли на практике применить любые приемы, техники, предпочтения или мотивации, которые переняли за время пребывания во второй семье. Эти передаваемые через культурное обучение знания могли включать в себя все что угодно: от севооборота и использования хомута до планирования семьи или важности сдержанности в домашних спорах.

Стоящая перед новыми супружескими парами необходимость создания своих собственных независимых домохозяйств, возможно, также способствовала экспериментам. Мужчины и женщины становились самостоятельными в соответствующих сферах (пахота, приготовление пищи, шитье и т. д) в более раннем возрасте. Вместо того чтобы брать на себя ответственность после того, как умрут их деды, отцы и старшие братья, мужчины оказывались главами собственных небольших домохозяйств в среднем в 20 лет. Молодые люди более склонны к риску и менее привержены традициям, поэтому любые институты, в которых предпочтение отдается молодым, будут более динамичными. Это должно было подстегивать эксперименты и инновации[683].

Монахи и подмастерья

Помимо организации домохозяйств и ферм, свою роль в ускорении инноваций в ремесле, технических ноу-хау и промышленных отраслях сыграло распространение монастырей, подмастерьев (чья деятельность обычно регулировалась гильдиями), городских центров, университетов и обезличенных рынков. Впервые это, вероятно, началось, когда монашеские ордены превратились в транснациональные франшизы и распространились по всем уголкам христианского мира (рис. 10.5). Они несли с собой новейшие сельскохозяйственные культуры и технологии, ремесла и производственные методы. Они внедряли методики пивоварения, пчеловодства и скотоводства в самых разных регионах. К примеру, монахи создали лососевый промысел в Ирландии, сыроварение в Парме и ирригацию в Ломбардии.

В частности, орден цистерцианцев выстроил разветвленную сеть монастырей-мануфактур, где применялись новейшие технологии помола пшеницы, литья железа, дубления кож, набивки ткани и выращивания винограда. В большинстве цистерцианских монастырей имелась водяная мельница, а в некоторых — четыре или пять, для различных типов работ. Например, во французской Шампани цистерцианцы являлись ведущими производителями железа примерно с 1250 по 1700 г. Главная обитель ордена насадила в Бургундии виноградники, которые дали один из самых известных в мире сортов вина, а немецкие монастыри разработали технику выращивания винограда на террасах холмов. На обязательных ежегодных собраниях сотни цистерцианских аббатов делились со всем орденом своими лучшими техническими, промышленными и сельскохозяйственными наработками. Таким образом, цистерцианский орден создал нервные окончания, пронизывавшие коллективный мозг Европы и передававшие последние технические достижения даже в самые отдаленные монастыри (см. рис. 11.2). Строго придерживаясь аскетичного образа жизни, монахи свободно делились своими ноу-хау, стратегиями и навыками с местными общинами[684].

Тем временем в растущих городских центрах Средневековья возникли институты подмастерьев, которые создали возможность для географической мобильности ремесленников и мастеров. Эти институты, куда более обезличенные, чем те, что существовали в других обществах, стали важнейшими механизмами передачи технических навыков и ремесленных ноу-хау от поколения к поколению. Наиболее опытные мастера привлекали множество подмастерьев, которые платили за обучение разными способами, в том числе просто деньгами или своим трудом во время длительных стажировок. Порой гильдии регулировали этот процесс, как правило стремясь к тому, чтобы и мастера, и подмастерья при выполнении своих обязательств следовали их правилам[685].

Неудивительно, что мастера часто хотели обучать собственных сыновей или родственников, а не чужих. Однако, по сравнению с передачей подобных ноу-хау по прямой линии в таких регионах, как Китай и Индия, европейские мастера распространяли свои навыки в популяции гораздо шире, что способствовало более интенсивному перекомбинированию и более быстрой кумулятивной культурной эволюции. Точных сведений тут мало, но одна база данных по средневековым гильдиям Нидерландов свидетельствует, что четверо из пяти подмастерьев не были сыновьями своего мастера. Позже, в Лондоне XVII в., доля ремесленников, обученных неродственниками, составляла от 72 до 93 %. Напротив, в Индии и Китае эти показатели, скорее всего, были обратными: почти все квалифицированные ремесленники обучались у родственников или членов семьи. Даже сегодня в Китае новым работникам и не членам рода сложно освоить важнейшие ремесленные навыки; эксклюзивные техники достаются членам конкретных родов[686].

Помимо того что эти институты позволяли подмастерьям из разных семей получать доступ к лучшим мастерам (как в варианте «пять к одному» описанного выше эксперимента), они могли стимулировать скорость инноваций еще несколькими способами. Во-первых, начинающего подмастерья от полного мастера отделял длительный период обучения, частью которого была стадия странствующего мастера. Новоиспеченный странствующий мастер, как следует из названия, переходил на работу в мастерскую другого мастера, часто в другом городе. Это позволяло недавно обученным мастерам понаблюдать за тем, как работает другой специалист. Кроме того, в мастерских авторитетных мастеров часто собирались несколько странствующих мастеров из разных городов и мастерских. Другими словами, знания нескольких мастеров могли объединяться, перекомбинироваться и оттачиваться командой подмастерьев и странствующих мастеров. Опираясь на это разнообразие, ученики, ставшие полными мастерами, могли разрабатывать свои собственные фирменные подходы, к чему они, как индивидуалисты, стремившиеся поразить других своей уникальностью, несомненно, стремились. Как уже отмечалось, Гутенберг мог позаимствовать идею подвижного шрифта у бывшего странствующего мастера[687].

Во-вторых, поскольку города и гильдии были вовлечены в межгрупповую конкуренцию, высококвалифицированные мастера были нарасхват, и им могли платить за переезд в другой город вместе с мастерской. В отличие от большинства других регионов и периодов, люди средневековой Европы не были скованы тесными родственными узами и обязательствами по отношению к конкретному месту жительства, поэтому многие мастера переезжали. Например, в Вене в 1742 г. более 75 % из 4000 мастеров родились в других местах. Они были приезжими из всего немецкоязычного мира, но в основном из его центральной части, простиравшейся от Дуная до верховьев Рейна. В Англии, которая отличалась наибольшей мобильностью, в Лондон для прохождения учебы стекались юноши со всей Европы; одним из них был некий Джеймс Уатт, который обучался там на мастера по изготовлению измерительных инструментов. В-третьих, независимые и мобильные ремесленники всех специальностей стремились группироваться в одних городах, а зачастую — на одной улице или в одном квартале. Это создавало конкуренцию, стимулировало усовершенствования и давало больше возможностей учиться друг у друга. Напротив, в Китае, где ремесленные техники и навыки передавались внутри кланов, ремесленники жили рассеянно и имели глубокие корни в родных деревнях[688].

Конечно, страны, города и даже опытные мастера хотели сохранить ценные ноу-хау в тайне. Узкие корыстные интересы способствуют сохранению тайны, тогда как коллективный мозг развивается в условиях открытости и свободного обмена информацией. Однако в отличие от других обществ, в Европе семейная структура, мобильность населения, межгрупповая конкуренция и обезличенные рынки препятствовали сокрытию ноу-хау. Мастеров постоянно переманивали амбициозные города, а подмастерья искали лучших условий. Законы, препятствующие передаче информации, были непопулярны и трудновыполнимы, что позволяло процветать промышленному шпионажу. Некоторые гильдии даже начали разрабатывать четкие нормы обмена информацией между своими членами. Например, мастера-кораблестроители в Нидерландах обменивались секретами и знаниями на обязательных ежегодных собраниях. Этот обмен, вероятно, был мотивирован сочетанием поощрений за достижения — самым умным доставался престиж — и неформальных наказаний для скрытных, если те отказывались делиться[689].

Больше города — лучше мозги

Чем многочисленнее и обильнее цивилизация (население) города, тем роскошнее жизнь его жителей по сравнению с жизнью (жителей) меньшего города.

Ибн Хальдун. Мукаддима (1377)

В более широком плане распространение и рост городов расширяли коллективный мозг Европы. К концу I тыс. сельское население начало стекаться в городские центры в нескольких регионах Европы — особенно в полосе, идущей от Северной Италии через Швейцарию и Германию в Нидерланды и в конечном итоге к Лондону. Городские поселения разрастались, и суммарное число жителей городов с населением более 10 000 человек увеличилось в 20 раз — с 700 000 человек в 800 г. до почти 16 млн человек в 1800 г. За тот же срок городское население в исламском мире даже не удвоилось, а в Китае осталось на прежнем уровне[690].

Городские центры, и особенно агломерации городов, расширяют коллективный мозг тем, что сводят вместе людей, идеи и технологии. Совокупное воздействие городов, особенно когда в дело вступают индивидуалисты, ищущие взаимовыгодных отношений, приводит к появлению инноваций, поскольку идеи сталкиваются, комбинируются и порождают новые. Кроме того, города позволяют людям с разными навыками и специальными знаниями встречаться друг с другом, находить взаимные интересы и сотрудничать. Предположим, я Джеймс Уатт, и для того, чтобы воплотить мой новый проект парового двигателя, мне нужен точно просверленный цилиндр. Лучше всего мне жить в таком месте, где я смогу узнать, что такая ювелирная работа возможна, и найти человека, который ее выполнит. Чем больше и живее город или агломерация, тем лучше[691].

Могущество мегаполиса иллюстрирует рис. 13.2, где показана взаимосвязь численности трудоспособного населения современных городов США с темпами инновационной деятельности там, выраженными через общее число поданных в 2002 г. патентных заявок. Знание численности населения города позволяет нам объяснить 70 % различий между городами США в области инноваций. Высокая корреляция этих величин, которые обе отложены на логарифмической шкале, свидетельствует, что в городах действует эффект синергии. На каждое 10-кратное увеличение численности населения (например, с 10 000 до 100 000 человек) приходится 13-кратное увеличение интенсивности инноваций. Если бы роль городов сводилась только к концентрации людей, можно было бы ожидать, что 10-кратное увеличение численности населения приводило бы к пропорциональному увеличению числа изобретений. Вместо этого мы получаем 13-кратный рост. Здесь я использовал патентные заявки за 2002 г., но такая же сильная корреляция прослеживается до 1975 г., на котором доступный нам массив данных обрывается[692].

Рис. 13.2. Более крупные города генерируют больше изобретений, что выражено через число патентных заявок за 2002 г. Основано на данных по 800 городам США. Коэффициент корреляции составляет 0,84[693]

Эти сведения относятся к современным США, поэтому мы можем опасаться, что в прошлом такой взаимосвязи не было. Однако анализ интенсивности инноваций в доиндустриальной Англии тоже показывает, что численность и плотность населения в городах были решающими факторами в процессе инноваций и технических усовершенствований, в том числе и по данным о патентах. На самом деле до появления самолетов, телефонов и интернета синергический эффект городов был, вероятно, еще сильнее, чем сейчас[694].

Урбанизированные районы христианского мира росли и становились все более взаимосвязанными. Понять значение этого факта можно, представив, к какому количеству других умов, у которых можно учиться или с которыми можно сотрудничать, в принципе имеет доступ человек в городе. Для этого мы предположим, что каждый человек может получить доступ ко всем жителям своего города, а затем добавим численность населения других городов с коэффициентом, обратно пропорциональным стоимости проезда до них. Если вы живете в крупном городе, который надежно связан дешевым транспортом с окружающими городами, вы являетесь частью большого коллективного мозга — даже если не путешествуете сами. Затем мы можем усреднить этот показатель для каждой из современных европейских стран за каждое из столетий. На рис. 13.3 показано изменение взаимосвязанности городов с 1200 по 1850 г. Первое, что бросается в глаза, — это то, что, за исключением последовавшего после черной смерти спада в XIV в., взаимосвязанность городов росла по всей Европе с 1200 г. Однако в некоторых регионах она увеличивалась быстрее, чем в других. В частности, Нидерланды ускорились раньше, примерно в 1400 г., а Британия резко ускорилась примерно после 1600 г.

Рис. 13.3. Рост коллективного мозга в Европе с 1200 по 1850 г. Размер коллективного мозга показан здесь как комбинация численности населения европейских городов и взаимосвязанности между ними. Сначала мы предполагаем, что каждый человек может взаимодействовать со всем населением своего города. Кроме того, мы предполагаем, что каждый человек может взаимодействовать с жителями других городов или, по крайней мере, учиться у них, но возможность этого зависит от стоимости проезда между этими городами. Поэтому мы делим численность населения окрестных городов на стоимость проезда до них и прибавляем ее к численности населения исходного города, чтобы получить общий показатель взаимосвязанности. Затем мы вычисляем средний показатель взаимосвязанности для всей страны. Городские жители становятся более взаимосвязанными по мере роста их родных городов, увеличения населения и числа близлежащих городов, а также снижения стоимости междугороднего транспорта[695]

Рост коллективного мозга Европы повлиял на повышение экономической производительности. Например, к XII в. европейцы создали прядильное колесо для шерсти. Это изобретение, представляющее собой первое известное применение ременного привода, удвоило или даже утроило производительность труда прядильщиков шерсти. Позднее, примерно между 1300 и 1600 гг., эффективность труда ткачей при изготовлении высококачественной шерсти увеличилась под влиянием гильдий на 300 %. В нанесении позолоты на печатную продукцию производительность на протяжении одного только XVI в. выросла на 750 %. В Лондоне цена на карманные часы упала с 1685 по 1810 г. примерно на 75 %, что свидетельствует о значительном повышении эффективности производства. Конечно, часть этого роста производительности, вероятно, была вызвана тем, что люди работали дольше и больше (глава 11), но множество конкретных изобретений и технологических усовершенствований указывают и на важную роль инноваций[696].

Моя мысль тут в том, что распад интенсивного родства не только подстегнул урбанизацию в Европе, но и изменил психологию этих новых горожан, сделав их непохожими на другие популяции по всему миру. Более высокий уровень индивидуализма и обобщенного доверия вкупе с большей мобильностью в плане выбора отношений приводили к тому, что люди чаще искали и развивали отношения с людьми, не являвшимися частью их социальных сетей. Основу для таких взаимодействий обеспечивали обезличенные нормы справедливости, честности и сотрудничества, а юридические контракты делали незыблемыми всевозможные договоренности. Все эти психологические и социальные перемены должны были повышать взаимосвязанность популяций и способствовать росту интенсивности инновационной деятельности. До сих пор мы рассматривали, как на инновации повлияли монастыри, институт подмастерьев и города. Теперь давайте обратимся к двум другим типам добровольных объединений: университетам и научным обществам.

Научные общества и протестанты

Университеты, которые, как мы видели, начали распространяться в конце XII в., также способствовали иннервации коллективного мозга Европы. Хотя до относительно недавнего времени они не оказывали большого влияния на техническое обучение или инженерное дело, они все же способствовали инновациям, облегчая циркуляцию в рамках Европы образованных людей и литературы, а также способствуя быстрому внедрению механических часов и печатных станков. Университеты создали класс высоко грамотных, мобильных интеллектуалов и профессионалов, которые работали в городских сообществах по всему христианскому миру юристами, врачами, администраторами, преподавателями и нотариусами. Также университеты давали приют и некоторую автономию интеллектуалам-полиматам, в том числе Исааку Ньютону и Даниилу Бернулли, что обостряло конкуренцию среди все большего числа богатых аристократов, которые, получив университетское образование, стремились окружить себя ведущими мыслителями и учеными[697].

К XVI в. мобильное сообщество индивидуалистически и аналитически настроенных мыслителей начало формировать рыхлую сеть под общим названием «республика ученых», которая охватила бóльшую часть Западной и Центральной Европы. Члены этого виртуального сообщества слали друг другу рукописные письма, которые обычно перевозились торговцами или почтовыми службами, иногда государственными, а иногда частными. Интеллектуалы писали о своих идеях друзьям и коллегам, а также другим корреспондентам по всей Европе. Попав в ключевой узел сети, важное сообщение часто переводилось (если это было нужно), вручную переписывалось и рассылалось другим гражданам «республики». Этот механизм связывал не только мыслителей из Франции, Британии, Нидерландов, Германии и Северной Италии, но и таких живущих на отшибе интеллектуалов, как хорватский математик Марин Гетальдич, создавший первое параболическое зеркало, или краковский ученый Ян Брожек, математически доказавший, что шестиугольные пчелиные соты — наиболее эффективное решение задачи хранения меда. Оба ученых какое-то время проработали в одном из важнейших университетов «республики» (Падуанском), а Гетальдич стал другом Галилея по переписке. Крайне важно, что эти аксонные связи не зависели от политических границ: например, британские интеллектуалы продолжали общаться со своими голландскими коллегами во время трех войн между этими странами, а французские мыслители узнали о содержании Ньютоновых «Начал» (1687), несмотря на непрекращающиеся конфликты между Великобританией и Францией на протяжении всей той эпохи[698].

Вместе с тем, хотя в «республике ученых» продолжали общаться посредством рукописных писем, комбинация печатного станка, бумажной фабрики, грамотности и протестантизма обеспечивала существование симфонии книг, памфлетов, технических руководств, альманахов и в конечном итоге научных журналов и публичных библиотек, которые еще больше способствовали иннервации коллективного мозга[699].

На местном и региональном уровнях «республика» создавала и развивала по всей Европе различные философские и научные объединения. Эти научные общества периодически собирались (зачастую в салонах или кофейнях), чтобы обсудить последние достижения в области политики, науки, философии и техники. Многие из них имели свои небольшие библиотеки, а большинство устраивали ежемесячные или ежеквартальные лекции. Такие добровольные объединения были крайне важны, поскольку они связывали местных интеллектуалов с более широким слоем инженеров, предпринимателей, ремесленников и умельцев. Лунное общество Бирмингема, например, способствовало взаимодействию между такими учеными, как Бенджамин Франклин и Джозеф Блэк (первооткрыватель скрытой теплоты), механиками вроде Джеймса Уатта и Джона Уайтхерста (специалиста по гидравлике) и предпринимателями, например Мэтью Болтоном и Джоном Робаком. Если вы изобретатель (допустим, Джеймс Уатт) и пытаетесь устранить неполадки в сломанном паровом двигателе Ньюкомена, принадлежащем Университету Глазго, приятно иметь возможность поболтать с Джозефом Блэком о термодинамике, а затем обратиться к услугам кузнецов и прочих ремесленников Болтона. Рисунок 13.4 показывает изменение количества научных обществ с 1600 по 1800 г. и свидетельствует, что число таких обществ и, в частности, тех из них, что были сосредоточены на естественных науках и технике, особенно быстро росло после 1750 г.[700]

Рис. 13.4. Распространение научных обществ в Европе в 1600–1800 гг.[701]

Известный историк экономики Джоэл Мокир, доказывая важность «республики ученых» и роста числа научных обществ, отмечает, что внутри них сформировался набор социальных норм, касающихся свободного обмена знаниями. Истоки этих норм лучше всего видны в свете становления психологии, все более близкой к психологии современного человека Запада, по всей Европе. Поскольку основной целью этих добровольных объединений был обмен новыми идеями и фактами, престиж членов определялся их вкладом в форме оригинальных догадок или открытий. Существовали репутационные стимулы, побуждавшие членов этих объединений как можно скорее делиться новыми идеями с тем, чтобы их авторство было зафиксировано в сознании остальных. Кроме того, нормы требовали от членов этих обществ отвечать на критику со стороны коллег — признанных экспертов, чей авторитет основывался на их собственном вкладе. Это привело к появлению норм, поощрявших публичный обмен знаниями и каравших тех, кто хранил тайны, фальсифицировал доказательства или крал чужие идеи[702].

Наряду с обменом знаниями развивались и новые гносеологические нормы, устанавливающие культурные стандарты того, что считается «убедительным» доказательством и «обоснованным» рассуждением. Хотя исследования по этому вопросу ограниченны, некоторые работы свидетельствуют, что гносеологические нормы в разных обществах и на протяжении истории существенно разнятся. Например, даже сегодня во многих популяциях опыт, который человек пережил во сне, может считаться за доказательство и служить оправданием его действий. Мать, которая лечит своего ребенка отваром, приготовленным из семян приснившегося ей растения, может быть сочтена мудрой женщиной, если ребенку станет лучше. В других местах, как и в обществах Запада, такую мать будут оценивать негативно независимо от того, поправился ли малыш. Аналогичным образом, популяции различаются по тому, какой вес они придают мнению древних мудрецов и советам старших. В большинстве сложных обществ мудрецам древности очень доверяли. Однако в Европе по мере того, как люди вроде Коперника постепенно понимали, что во многих аспектах устройства природы, от медицины до астрономии, древние ошибались, все меньшее значение придавалось тому, подтверждались ли их мнения новыми открытиями или последними идеями. Люди и группы, опиравшиеся на более совершенные гносеологические стандарты, которые сами по себе становились предметом дискуссии, чаще находили правильные ответы, а конкуренция за престиж в этом социальном мире способствовала оттачиванию таких гносеологических норм.

Нормы научных обществ эволюционировали в институт науки Запада. Например, в середине XVII в. в окрестностях Лондона собиралась неформальная группа врачей и натурфилософов (то есть ученых). В 1660 г. этот «невидимый колледж» был официально преобразован в Королевское общество, получив от короля Карла II хартию, сделавшую его первым общенациональным научным объединением. Несколько лет спустя эта группа начала издавать второй в мире научный журнал — «Философские труды Королевского общества» (Philosophical Transactions of the Royal Society), — который выходит по сей день. С самого начала своего существования журнал проводил экспертную оценку представленных статей и тщательно следил за датами получения текстов, чтобы обеспечить приоритет новым идеям[703].

Недавние исследования подтверждают, что научные общества действительно стимулировали инновации как до промышленной революции, так и во время ее. На основе данных о выданных в Британии с 1752 по 1852 г. патентов экономист Джеймс Доуи показал, что чем больше научных обществ работало в регионе в начале десятилетия, тем больше патентов получали жители этого региона за последующие 10 лет. Эта корреляция сохранялась, если сравнивать один и тот же регион с самим собой в разные десятилетия или если сравнивать разные регионы в одно десятилетие. Она сохраняется также, если принимать во внимание только те патенты, которые оказали большое влияние, то есть привели в дальнейшем к инновациям. Воздействие таких научных обществ на инновации было как минимум не меньшим, чем у урбанизации, плотности населения, уровня грамотности и имеющейся базы знаний — все это также способствовало повышению интенсивности инноваций[704].

Проблема этого анализа в том, что патенты могут быть не лучшим показателем интенсивности инноваций, особенно в раннюю эпоху, поскольку мы знаем, что многие известные изобретатели никогда не патентовали свои изобретения. Чтобы решить эту проблему, Доуи изучил нововведения, представленные на первой Всемирной выставке, прошедшей в 1851 г. в Лондоне. Из 8200 заявок британских изобретателей для экспозиции были отобраны примерно 6400. Из этих 6400 экспонатов около 30 % получили призы за свою полезность и новизну. Анализ данных как об отобранных экспонатах, так и о лауреатах свидетельствует о важнейшей роли британских научных обществ. Чем больше членов таких обществ жило в том или ином регионе, тем больше экспонатов из этого региона было представлено на выставке и тем больше была вероятность того, что эти экспонаты получат призы. В частности, каждые дополнительные 750 членов таких обществ в регионе увеличивали приходящееся на него число экспонатов и призов почти на 50 %[705].

Но почему в одних регионах было больше научных обществ, чем в других?

Напомним, что после того, как в XVI в. протестантизм подорвал монополию Церкви, появилось множество религиозных конфессий, которые начали конкурировать между собой за прихожан. Хотя большинство протестантских конфессий решительно выступали за всеобщую грамотность, многие из них по-прежнему враждебно относились к науке, инновациям и понятию прогресса. Однако несколько протестантских конфессий воспринимали науку, технологические усовершенствования и предпринимательство по-иному — зачастую как средство исполнения Божественной воли. Анализ, проведенный Доуи, показывает, что несколько протестантских конфессий, которые позже слились в унитарианство, способствовали формированию научных обществ. В районах, где имелись общины унитариев, вероятность появления такого общества была почти в четыре раза выше, чем в других. Это означает, что в унитарианских районах научные общества, как правило, возникали почти на полвека (46 лет) раньше, чем в районах без унитариев. Со временем социальный и экономический успех этих протестантских сект подстегнул конкурентное подражание со стороны других конфессий — так что люди в большинстве своем стали более открыты для науки. Это говорит о том, что в Великобритании унитарианство способствовало созданию научных обществ, а научные общества стимулировали инновации[706].

Во Франции интенсивность инноваций также можно увязать с научными обществами, взаимосвязанностью городов и некоторыми формами протестантизма. Как и в Англии, во французских городах, где научные общества появились до 1750 г., экономика росла быстрее, по крайней мере до 1850 г. Здесь мы можем копнуть глубже благодаря данным о подписчиках на самое известное периодическое издание эпохи Просвещения — «Энциклопедию» (Encyclopédie) Дени Дидро, число которых можно рассматривать как показатель включенности городов в интеллектуальные сети. Помимо эссе ведущих мыслителей о государстве, религии и философии, «Энциклопедия» содержала материалы о новых технологиях и распространялась среди тысяч представителей городского среднего класса в 118 французских городах. Детальный анализ показывает, что чем больше (на душу населения) в том или ином французском городе было подписчиков «Энциклопедии», тем больше инноваций (экспонатов) из этого города оказалось представлено на Всемирной выставке 1851 г. и тем более этот город процветал на протяжении столетия после 1750 г. Другими словами, города, которые были прочнее включены в коллективный мозг Европы, внедряли инновации и развивались активнее, чем те, что были включены в него в меньшей мере. Зависимость между экономическим ростом и взаимосвязанностью городов прослеживается как до, так и после Французской революции, но не ранее 1750 г., так что мы не видим корреляции между накопленными к этому времени запасами ноу-хау, с одной стороны, и богатством или качеством инфраструктуры, с другой[707].

Почему некоторые французские города подключались к коллективному мозгу Европы более эффективно, чем другие?

Как и в случае с английскими унитариями, одним из важных факторов, вероятно, было распространение кальвинистского извода протестантизма в виде рассеянной по всей стране общины гугенотов. Сравнивая их около 1700 г. с французскими католиками, наблюдатели описывали гугенотов как «трезвых», «трудолюбивых» и решительно настроенных учиться чтению, письму и арифметике. Отмечалось также, что они были «деятельны в торговле» и имели для этого «настоящий талант». Полвека спустя другой автор отмечал у гугенотов «бережливость», «рвение к работе», «старомодную экономность», неприятие «роскоши и праздности» и способность «схватывать любые новые идеи». Он предположил, что «великий страх гугенотов перед судом Божьим» заставлял их концентрироваться на экономических достижениях. Эти наблюдения согласуются с современными исследованиями влияния протестантизма на психологию, о которых я говорил в предыдущей главе. Такие психологические склонности должны были заставлять гугенотов проявлять живой интерес к «Энциклопедии».

И действительно, французские города с большей долей гугенотов в XVII и XVIII вв. оформляли больше подписок на «Энциклопедию» и впоследствии достигали большего экономического процветания по сравнению с другими — вероятно, по крайней мере отчасти, благодаря более интенсивным инновациям[708]. Однако в этот же период гугеноты столкнулись с усилением преследования со стороны французского государства, и десятки тысяч из них бежали в такие страны, как Великобритания, Дания, Швейцария и Нидерланды. В ходе этого процесса Франция уступила своим конкурентам множество новаторов и предприимчивых людей. С одним из них, Дени Папеном, чья книга о паровых котлах, возможно, послужила толчком для создания паровой машины Ньюкомена, мы уже познакомились. Если бы Франция не притесняла свои религиозные меньшинства, паровой двигатель мог бы быть изобретен именно там[709].

Тем не менее протестантские конфессии, такие как кальвинизм, все еще составляли конкуренцию Церкви, способствуя, таким образом, важнейшим переменам. В ответ на стремление протестантов к образованию и практическим знаниям иезуиты пропагандировали школьное обучение, ремесленные навыки и научное мышление. Многие известные интеллектуалы французского Просвещения, включая Вольтера, Декарта, Дидро и Кондорсе, получили образование в иезуитских школах, а многие священники-иезуиты стали крупными учеными.

Возьмем более широкий план. Чтобы проиллюстрировать рост взаимосвязанности в коллективном мозге Европы, я сосредоточился на обмене идеями и ноу-хау внутри христианского мира. Однако, что очень важно, социальные и психологические изменения, вызванные церковной БСП, привели к тому, что европейцы стали впитывать идеи, практики и продукты со всего мира быстрее, чем общества, более почтительные к предкам, приверженные традициям и склонные к конформности. Важные идеи и ноу-хау, связанные с порохом, ветряными мельницами, производством бумаги, печатными станками, судостроением и навигацией, добирались до Европы — часто извилистыми путями — из процветающих обществ Китая, Индии и исламского мира. Например, в период Высокого Средневековья возвращавшиеся с Ближнего Востока крестоносцы, вероятно, привезли с собой идею использования энергии ветра. Но когда европейцы развили эту идею, они сделали оси своих мельниц горизонтальными, что более эффективно, чем вертикальные персидские. Помимо первоначального применения, помола зерна, европейские общины постепенно начали применять ветряные мельницы для все большего числа работ, включая кручение шелка, добычу нефти и производство пороха. Позже европейцы отказались от неудобных римских цифр (I, II, III и т. д) в пользу более удобных арабских (1, 2, 3 и т. д), включая символ нуля, который впервые появился в Индии. После 1500 г., когда европейцы открыли межконтинентальные торговые пути и подчинили себе огромные заморские империи, к ним хлынули продукты, технологии и практики других далеких обществ, что еще больше активизировало науку, инновации и производство: каучук, хинин, удобрения (гуано), картофель, сахар, кофе, хлопкоочистительные машины (вдохновленные индийскими «чарками») — вот лишь некоторые из них. Европейцы раннего Нового времени, несомненно, считали себя лучше других народов, но это не мешало им с готовностью перенимать полезные идеи, растительные культуры, технологии и практики, с которыми они сталкивались. Во многих случаях продукты или технологии, усвоенные коллективным мозгом Европы, быстро модифицировались и перекомбинировались для создания последующих инноваций[710].

В завершение этого раздела позвольте мне вернуться к главной мысли: конкуренция между городами, государствами, религиями, университетами и другими добровольными объединениями помогала поддерживать коллективный мозг Европы в рабочем состоянии. Короли и другие представители элиты как в Европе, так и на протяжении всей истории стремились подавить любого, у кого зарождалась новая революционная идея, технология или инновация, так как все это могло пошатнуть существующую систему власти. В Европе эта проблема смягчалась сочетанием политической раздробленности — существования множества конкурирующих государств — и относительного культурного единства, подпитываемого транснациональными сетями, сотканными различными добровольными объединениями, включая Церковь, университеты, гильдии и «республику ученых». Такое сочетание давало новаторам, интеллектуалам и искусным ремесленникам возможности, обычно недоступные их коллегам из других регионов мира. Мятежные умы — как отдельные люди, так и целые группы — могли избавиться от угнетения, сменив покровителя, университет, город, страну или континент. Каждый раз, когда король, гильдия, университет или религиозная община подавляли экономически производительных индивидов или группы новаторов, они проигрывали в конкуренции своим более терпимым и открытым коллегам. Среди североамериканских колоний Британии Филадельфия росла и процветала отчасти потому, что предлагала такую степень религиозной свободы и терпимости, которая была недоступна в городах-конкурентах. Такая межгрупповая конкуренция способствовала развитию социальных норм, культурных представлений и формальных институтов, поощрявших терпимость, беспристрастность и свободу. Позднее, в XIX и XX вв., открытость к иммиграции помогает объяснить как общую инновационность и быстрый экономический рост США, так и различия между округами и штатами страны. Те округа США, которые принимали больше иммигрантов, — даже если к этому их вынуждали обстоятельства — впоследствии оказывались более инновационными, образованными и процветающими[711].

Больше изобретательности?

Хотя основные факторы, обеспечивавшие ускорение инноваций во время промышленной революции, определялись увеличением размера и взаимосвязанности коллективного мозга Европы, там, вероятно, происходили и другие изменения, делавшие людей — даже отдельных — более способными к изобретениям. Чтобы разобраться в этом, нам нужно рассмотреть, как определенные черты складывавшейся психологии человека Запада способствовали индивидуальной изобретательности и как новые экономические и социальные условия могли усиливать эти черты в ходе своего рода реакции автокатализа. Сначала вспомним некоторые психологические черты, которые мы уже обсуждали: терпеливость, трудолюбие и аналитическое мышление. Учитывая замечание Эдисона, что изобретение (или «гений») — это 1 % вдохновения и 99 % пота, кажется вероятным, что по мере того, как люди становились более трудолюбивыми и терпеливыми, их шансы на создание успешного изобретения возрастали. Более того, непрерывное движение к аналитическому мышлению могло стимулировать инновации несколькими способами, в том числе за счет большего интереса к экспериментам, большей веры в существование универсальных законов и более сильной склонности к классификации и категоризации мира независящим от контекста способом (по биологическим видам, химическим элементам, болезням и т. д)[712].

Помимо этих психологических аспектов, важные последствия для изобретательства имела и растущая склонность к мышлению на основе игр с положительной суммой. Идея заключается в том, что люди становились все в большей мере готовы рассматривать социальные и экономические взаимодействия, особенно с незнакомыми людьми, как потенциально взаимовыгодные. Это важно, потому что, как отмечали многие антропологи (а также Дэвид Юм в эпиграфе к этой главе), аграрные популяции склонны воспринимать мир как игру с нулевой суммой. Это означает, что если некоторые люди получают больше — лучший урожай или более красивого ребенка, — то за это платят все остальные; это приводит к зависти, озлоблению и сильному социальному давлению в сторону перераспределения. Люди, воспринимающие мир как игру с нулевой суммой, вряд ли будут тратить время на совершенствование некоего инструмента, технологии или процесса, поскольку они внутренне убеждены, что любой возможный прирост производительности будет достигнут за счет кого-то другого (конечно, в краткосрочной перспективе иногда так и случается) и другие станут думать о них плохо. Кроме того, поскольку те, кто воспринимает мир как игру с нулевой суммой, склонны думать, что другие будут завидовать их успеху, они могут скрывать свои улучшения и рост производительности, мешая работе коллективного мозга. Другими словами, начиная видеть мир как игру с положительной суммой, люди становятся более склонными к технологическим улучшениям[713].

Всеобщая склонность видеть мир в понятиях игры с положительной суммой может создать условия для распространения представления о «прогрессе человечества». Историки уже давно утверждают, что эта культурная особенность сыграла свою роль в промышленной и научной революциях, не говоря уже о Просвещении. Вера в прогресс человечества и технологическое развитие, которая часто основывалась на вере религиозной, по-видимому, подстегивала многих новаторов и ученых до промышленной революции. Историк экономики Энтон Хоус, доказавший это на основе анализа данных о почти 1500 британских изобретателях, живших с 1547 по 1851 г., утверждает, что создание изобретений стимулировалось распространением «улучшательного менталитета», который передавался в основном от престижных наставников к тем, кто находился под их опекой. Как и в случае со структурой, которую создал необычный европейский институт подмастерьев, эти растущие сети должны были обеспечивать условия для широкого распространения «улучшательного менталитета» по путям, расчищенным всеобщей психологической склонностью к мышлению на основе игр с положительной суммой. Смысл здесь в том, что понятия прогресса и совершенствования более привлекательны для тех, кто смотрит на мир через призму взаимной выгоды[714].

Улучшение экономических и социальных условий, катализирующее эти медленные психологические сдвиги, должно было позволять все большему числу людей более эффективно адаптировать — в ходе онтогенеза — свое сознание к новым институтам, нормам и ценностям, с которыми они сталкивались. Новые условия включали в себя улучшение питания (больше калорий, белков и т. д) и уменьшение размера семей, что привело к снижению конкуренции между братьями и сестрами и увеличению родительских инвестиций в каждого из детей. Похоже, у людей, как и у других видов, имеется сложившаяся в ходе генетической эволюции система, адаптивно реагирующая на поступающие в начале жизни сигналы, которые в некотором смысле используются для прогноза того, сколько индивид должен вложить в свой физический рост и умственные способности в долгосрочной перспективе. Если его жизнь будет беспросветна, тупа и кратковременна, стимулов инвестировать меньше. В случае человека это значит, что дети, младенцы и даже эмбрионы, похоже, чувствуют окружающую среду (например, «мне всегда голодно и холодно»), а затем в большей или меньшей степени используют механизмы самоконтроля для того, чтобы приобрести ценимые в их окружении качества и навыки. В частности, более высокий уровень достатка побуждает молодых людей больше инвестировать в настройку собственного разума для лучшего соответствия социальным нормам и устремлениям своего сообщества, включая те, которые способствуют подъему по социальной лестнице. Например, у военной аристократии, для которой превыше всего всегда были личная честь и родословная, свидетельства достатка должны были побуждать мальчиков психологически инвестировать в интернализацию представлений о чести своей семьи, усиление верности клану, внимание к союзам соперников и развитие агрессивной реакции на любое оскорбление своего достоинства. Напротив, в городских центрах Европы раннего Нового времени, с их акцентом на школьном образовании и обезличенных рынках, из психологических качеств ценились взгляд на мир как на игру с положительной суммой, высокое доверие незнакомцам, повышенная пунктуальность, аналитическое мышление и отличная грамотность (например, как у гугенотов). В обоих случаях когнитивные изменения, связанные с этими адаптивными реакциями, делали людей «умнее» в том смысле, что они становились лучше адаптированы к созданному культурой миру, в котором им приходилось ориентироваться.

Современные наблюдения подтверждают, что повышение доступности и качества питания во время внутриутробного развития, младенчества и раннего детства способствует развитию ценимых когнитивных способностей и социальных мотиваций. Если до примерно пяти лет человек сталкивается с такими потрясениями, как голод или дефицит еды, они препятствуют развитию самоконтроля, мышления на основе игр с положительной суммой и навыков, связанных с решением абстрактных задач и распознаванием образов. Кроме того, лишения в раннем возрасте могут подавлять интернализацию ценимых социальных норм, например тех, что связаны с обобщенным доверием и сотрудничеством. В современном мире их долгосрочными последствиями становится снижение уровня образования и доходов во взрослом возрасте[715].

Исторически на протяжении многих столетий до промышленной революции производительность сельского хозяйства в досовременной Европе росла как по технологическим, так и по психологическим причинам. Однако после 1500 г. контакты с различными популяциями по всему миру привели к внезапному притоку ценных растительных культур, особенно из Америки. В частности, в Европе появились картофель, кукуруза (маис) и батат, а также такие источники питательных веществ, как томаты, острый перец и арахис. Европейцы включили в собственную структуру питания картофель и кукурузу — основу диет покоренных империй инков и ацтеков соответственно. Анализ показывает, что один только картофель ускорил рост европейских городов между 1700 и 1900 гг. по меньшей мере на 25 %. Важно отметить, что эти новые культуры не только улучшали количество и качество еды в целом, но и помогли победить в Европе голод. Эти перемены в питании и доступности продовольствия должны были ускорить как описанные мною психологические изменения, так и темпы инноваций. Интересно, что в Англии улучшение продовольственного снабжения и здоровья населения произошло как раз в преддверии промышленной революции[716].

Воздействие голода или нехватки питательных веществ на когнитивные и социальные навыки могло смягчаться и введением государственной системы социальной защиты. Если родители не могут собрать урожай или теряют работу, их дети испытывают лишения, которые в зрелом возрасте скажутся на их умственных способностях. После протестантской Реформации европейские правительства начали заменять существующие системы социальной защиты, во многом обеспечиваемые Церковью, собственными светскими системами. В Британии этот процесс стартовал при королеве Елизавете I, когда в 1601 г. английский парламент принял Старый закон о помощи бедноте. Эта ранняя система, просуществовавшая до 1834 г., возлагала обязанность заботиться о бедных на отдельные приходы, давая им право финансировать эту деятельность из местных налогов. Прямую поддержку по «Старому закону» в любой момент времени получали 5–15 % британцев. Такие более широкие и интенсивные системы социальной защиты в среднем повышали когнитивные и социальные навыки населения. Эти психологические эффекты, наряду с большей независимостью от семьи и Церкви, которую дает подобная подстраховка, помогают объяснить, почему более мощные системы социальной защиты способствуют росту инноваций как в доиндустриальной Англии, так и в современном мире[717].

По мере снижения уровней недоедания и нехватки продовольствия и официальные школы, и социальные нормы по поводу грамотности могли оказывать еще более сильное воздействие на когнитивное развитие жителей доиндустриальной Европы. Как мы видели в прелюдии, протестантизм способствовал раннему распространению грамотности и школьного обучения по Европе и вынудил Церковь разработать собственные механизмы доступа к образованию. Мартин Лютер возложил бремя просвещения юношества на государство, и появившиеся впоследствии в Германии школы стали образцом для других стран. Например, в пуританской Новой Англии в 1630-е гг. местные власти открыли государственные школы и Гарвардский колледж для подготовки священников, большинству из которых предстояло служить в унитарианских общинах. Однако родители-пуритане искали способы обучить своих детей чтению, письму и арифметике и до появления школ. Кроме того, протестанты полагали, что школьное обучение необходимо и девочкам, что вело к появлению более образованных и грамотных матерей. Как опять-таки отмечалось в прелюдии, грамотность матерей оказывает особенно большое влияние на здоровье и когнитивное развитие детей[718].

В целом есть все основания подозревать, что во многих доиндустриальных европейских обществах культивировались те психологические черты, которые делали людей более изобретательными, способствуя дальнейшему развитию коллективного мозга.

Психология и инновации в современном мире

Конструкция двигателя инноваций, который привел в действие промышленную революцию, становится понятнее, если принять во внимание подспудное, постепенное развитие психологии досовременных европейцев на протяжении как минимум восьми столетий. Конечно, тут имеют значение многие экономические и географические факторы, но если в рецепте коллективного мозга Европы и есть секретный ингредиент, то это психологический набор из индивидуализма, аналитической ориентации, мышления на основе игр с положительной суммой и обобщенной просоциальности, который формировался на протяжении веков. Связь между психологией и инновациями прослеживается и сегодня.

Рис. 13.5. Интенсивность инноваций и психологический индивидуализм. Интенсивность инноваций выражена здесь в виде числа патентов на миллион жителей в 2009 г., а индивидуализм показан с помощью сложносоставного показателя Хофстеде, географическое распределение которого представлено на рис. 1.2[719]

Рисунок 13.5 на основании данных о числе патентов показывает, что более индивидуалистичные страны гораздо более инновационны. Эта корреляция сохраняется даже после введения статистических поправок на различия в школьном образовании, географической широте, правовой защите, конфессиональной принадлежности и доли населения европейского происхождения или при сравнении стран только одного континента. Она сохраняется и если учитывать только высокоэффективные инновации — те патенты, на которые ссылаются другие, более поздние. Конечно, при таком анализе мы не можем быть уверены в причинно-следственной связи между индивидуалистическим комплексом и различиями в интенсивности инноваций в разных странах. Тем не менее именно такого рода соотношение мы и ожидали бы в свете всех свидетельств, увязывающих психологические особенности людей Запада с расширением коллективного мозга и большей инновационностью[720].

Эти данные предполагают, что — совершенно независимо от формальных институтов и государства — социальные и психологические различия между популяциями порождают значительные различия в уровне инновационности. Однако по крайней мере с середины XVIII в. инновации являются основным фактором экономического роста, процветания и увеличения продолжительности жизни. Таким образом, поняв, как культурная эволюция сформировала базовые институты семьи и брака и как они, в свою очередь, привели к социальным и психологическим сдвигам, мы можем яснее разглядеть истоки современного мира, включая богатство и бедность разных стран.

Избежать ловушки

На протяжении долгого времени — приблизительно с 1800 г. — поддержанию роста доходов населения христианского мира способствовало еще одно преимущество, о котором я пока не упоминал. Исторически многие общества по всему миру переживали резкие всплески экономического роста, но их было трудно поддерживать и еще труднее наращивать. Главная проблема тут в том, что рост благосостояния приводит к росту рождаемости: женщины рожают больше детей. Возникает то, что историки экономики называют мальтузианской ловушкой: население может увеличиваться в геометрической прогрессии (очень быстро), что затрудняет экономический рост. Однако вызванный инновациями экономический рост в последние два века (а может быть, и раньше) опережал рост населения, в результате чего средний человек стал намного богаче. До сих пор я сосредоточился на том, как психология людей Запада и связанные с ней институты способствовали инновациям, но эти же факторы ограничивали и рождаемость.

Многие необычные нормы доиндустриальной Европы, связанные с браком и семьей, должны были снижать фертильность женщин и замедлять прирост населения. Во-первых, согласно современным исследованиям, введение моногамного брака и прекращение договорных браков должны вести к снижению среднего числа детей, рожденных женщиной за всю ее жизнь. Причина тут в том, что эти изменения повышают возраст, в котором женщины выходят замуж (сокращая временнóе окно для беременности), и улучшают их положение в браке, а оба эти фактора снижают рождаемость. Во-вторых, БСП благоволила неолокальному месту проживания супругов и обеспечивала среди молодых людей высокий уровень мобильности (они больше не были связаны родственными обязательствами). В целом любые меры, отделяющие женщину от родственников и свойственников, снижают ее фертильность, поскольку она получает меньше поддержки в уходе за детьми и испытывает меньше давления со стороны напористой родни. В-третьих, в отличие от женщин из других сложных обществ, многие европейские женщины никогда не выходили замуж и не имели детей: Церковь давала им возможность не поддаться принуждению к браку, уйдя в монастырь. Наконец, школьное обучение девочек, поощряемое протестантизмом, в целом снижает рождаемость. Причин тому несколько, но одна из них проста: школа позволяет девушкам избегать раннего замужества, чтобы закончить образование. В результате экономическое процветание действительно вызвало после 1500 г. рост населения Европы, но действовавшие там институты и нормы сдерживали его и перенаправляли (посредством миграции) в города. Короче говоря, разрушение основанных на родстве институтов помогло Европе избежать мальтузианской ловушки, стимулируя инновации и одновременно подавляя рождаемость[721].

В заключение давайте подведем краткий итог этой главы. Чтобы объяснить вызванную инновациями экономическую экспансию последних нескольких столетий, я предположил, что социальные и психологические сдвиги, вызванные атакой Церкви на интенсивное родство, запустили обмен информацией по всей непрерывно расширяющейся социальной сети, которая соединила различные умы всего христианского мира. Развивая эту мысль, я выделил семь факторов, способствовавших формированию европейского коллективного мозга: (1) институт подмастерьев, (2) урбанизация и обезличенные рынки, (3) надрегиональные монашеские ордены, (4) университеты, (5) «республика ученых», (6) научные общества (вместе с их периодическими изданиями вроде «Энциклопедии») и (7) новые религиозные конфессии, которые не только способствовали распространению грамотности и школьного образования, но и придали священный статус трудолюбию, научному поиску и прагматическим достижениям. Эти институты и организации, которые, наряду со сдвигами в психологии, сделали людей более изобретательными, но менее многодетными, стимулировали инновации, одновременно сдерживая рост населения, что в конечном итоге привело к беспрецедентному экономическому процветанию.

14. Темная материя истории

Культура исключительно важна для людей как вида. На протяжении более чем миллиона лет продукты кумулятивной культурной эволюции — сложные технологии, языки и институты — направляли нашу генетическую эволюцию, меняя не только наши зубы, пищеварительную систему, ноги и плечи, но и наши мозг и психику. Центральная роль культурных изменений означала, что поколение за поколением молодые люди должны были приспосабливать и подстраивать свои разум и тело к постоянно меняющемуся ландшафту норм совместного пользования, пищевых табу, гендерных ролей, технологических нужд (например, метательных орудий или рыбной ловли) и грамматических условностей. Вместе с тем культурная эволюция способствовала формированию арсенала мыслительных уловок, включающего ритуалы, практики социализации (например, сказки на ночь) и игры, который менял психологию таким образом, чтобы люди могли более эффективно ориентироваться в своем культурно сконструированном мире. Вследствие этой коэволюции культуры и генов для того, чтобы понять психологию людей, мы должны учитывать не только их генетическое наследие, но и то, как их разум в ходе индивидуального развития (онтогенетически) и культурно адаптировался к местным технологиям и институтам — нынешним или даже существовавшим несколько поколений назад. Таким образом, нам следует ожидать широкого диапазона разнообразных культурных психологий, соответствующих нашим не похожим одно на другое обществам. Культурная эволюция психологии — это темная материя, текущая невидимым для наблюдателей потоком на всем протяжении человеческой истории.

Чтобы дать представление о взаимодействии между институтами и психологией, я начал с рассмотрения самых древних и фундаментальных институтов нашего вида — тех, что связаны с родством и религией. Учитывая их закрепленность в эволюционно сложившейся психологии нашего вида, неудивительно, что в ходе культурной эволюции основанные на родстве институты стали основным инструментом, с помощью которого кочевые охотники-собиратели организовывали свою жизнь и далеко протягивали свои сети кооперации. Однако после возникновения оседлого земледелия необходимость контролировать территорию в условиях жесткой межгрупповой конкуренции привела к интенсификации основанных на родстве институтов, что вылилось в появление кластеров норм, которые регулировали кланы, кузенные браки, совместную собственность, патрилокальное место проживания, сегментарные родословные и культ предков. По мере масштабирования обществ в сторону увеличения наиболее успешные политические институты по-прежнему сохраняли тесную связь с родством. Даже после возникновения досовременных государств с их вооруженными силами и бюрократией, занимающейся сбором налогов, основанные на родстве институты по-прежнему доминировали в жизни элиты и более низких слоев. Благодаря всему этому современное психологическое разнообразие можно отчасти объяснить, проследив, как экологические, климатические и биогеографические факторы разными способами влияли на появление основанных на родстве институтов и государств.

Параллельно с родством религии и ритуалы также менялись в ходе длительной культурной эволюции, направленной на то, чтобы задействовать различные аспекты эволюционно сложившейся психологии нашего вида для расширения социальной сферы и поощрения кооперации в рамках больших групп. Однако появление универсализирующих религий наряду с развитием космополитических империй дало культурной эволюции новые возможности для «экспериментов» с божественными предписаниями и запретами, связанными с браком и семьей. Некоторые универсализирующие религии одобряли браки с близкими родственниками (зороастризм), в то время как другие запрещали ранее распространенные союзы, например кузенные браки или браки со свойственниками. Аналогичным образом некоторые религии разрешали мужчинам брать столько жен, сколько они хотели (или могли), в то время как другие ограничивали число жен четырьмя и требовали равенства между ними (ислам). К началу I тыс. н. э. Римская империя представляла собой арену бурной межконфессиональной конкуренции, где сталкивались старая римская государственная религия, иудаизм, зороастризм, митраизм, мешанина христианских верований и множество местных культов. В ходе этой борьбы одна из разновидностей христианства нашла необычный набор касающихся брака и семьи запретов и предписаний, который в конечном итоге превратился в брачно-семейную программу Церкви.

Эти запреты и предписания, которые в течение многих веков насаждались среди христианизированных популяций Западной церковью (стрелка А на рис. 14.1), изменили социальную жизнь людей (стрелка Б) и их психологические особенности (стрелка В), разрушив организации, основанные на интенсивном родстве. Эти изменения благоприятствовали новой психологии — более индивидуалистичной, ориентированной на аналитическое мышление, склонной к переживанию вины и оценке других по их намерениям, но менее связанной традициями, авторитетом старших и общей конформностью. Кроме того, исчезновение полигинных браков и более строгие ограничения, накладываемые на мужскую сексуальность, могли подавлять стремление мужчин к повышению статуса и соперничеству, что понижало склонность к мышлению на основе игр с нулевой суммой, нетерпеливость и готовность идти на риск.

Социальные и психологические изменения, вызванные разрушением интенсивного родства, проложили путь к росту урбанизации, расширению обезличенных рынков (стрелки Г и Д) и распространению конкурирующих между собой добровольных объединений, таких как наделенные хартиями города, гильдии и университеты. Городские центры и коммерческие рынки, различным образом облегчая обезличенные взаимодействия и подталкивая к ним, еще больше стимулировали обобщенную просоциальность и беспристрастное следование правилам, поощряя такие личные качества, как терпеливость, мышление на основе игр с положительной суммой, самоконтроль и экономность в отношении времени (стрелки Е и Ж). Эти новые общественные условия, углублявшие разделение труда, в рамках которого все больше людей могли выбирать свои профессии и социальные ниши, могли способствовать формированию более дифференцированных типов личности, приведя в итоге к появлению «пятерки Запада», и укреплять склонность людей думать о других индивидах и группах диспозиционно, то есть оперируя их склонностями, а не контекстом или отношениями.

Подспудное вызревание этих психологических и социальных изменений начиная со второй половины Средневековья влияло на возникновение новых форм правления, законов, религиозных верований и экономических институтов. Например, введение законов, фокусирующихся на отдельных людях и их свойствах («правах»), совершенно понятно, если люди живут в сообществах со слабыми семейными связями, значительной мобильностью в плане выбора отношений и все более индивидуалистической психологией, склонной понимать мир диспозиционно («она — надежный человек»). Напротив, если вы живете в сообществе, где во главу угла поставлены отношения членов друг с другом и о людях судят в первую очередь по их социальным и семейным связям, выстраивание законодательства и системы правления на фундаменте прав личности не кажется чем-то разумным или очевидным. Это не «соответствует» психологическим склонностям людей.