Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели

Рис. 14.1. Блок-схема основных процессов, описанных в этой книге

В предыдущей главе я рассмотрел, как после трансформации родственных связей и роста урбанизации в Европе культурная эволюция расширила коллективный мозг христианского мира и изменила ключевые аспекты психологии европейцев так, что это способствовало инновациям, снижало рождаемость и стимулировало экономический рост. Мы увидели, как эти идущие до сих пор социальные и психологические изменения постепенно вызвали бурный обмен идеями, представлениями, практиками и методами посредством разросшейся сети взаимосвязанных умов, каждый из которых имел мотивации для выдвижения новых догадок и опровержения прежних предположений. Это происходило множеством различных путей, включая рост грамотности (благодаря протестантизму), распространение научных обществ и нарастание потока ремесленников, ученых и купцов, путешествующих между далекими друг от друга европейскими городами. Этот расширяющийся коллективный мозг дал толчок Просвещению, стимулировал промышленную революцию и до сих пор продолжает поддерживать экономический рост во всем мире.

Теперь, держа в уме эту выжимку, вернемся к трем основным вопросам, которые я задал еще в главе 1:

1. Как мы можем объяснить всемирное психологическое разнообразие, и в частности разнообразие, описанное в этой книге (таблица 1.1)?

Для общего объяснения психологического разнообразия нам необходимо изучить, как по-разному разворачивалась история в разных регионах, и рассмотреть коэволюцию человеческого мышления с различными институтами, технологиями и языками. В том, что касается конкретно психологических закономерностей, перечисленных в таблице 1.1, я сосредоточился на эволюции институтов, связанных с (1) интенсивным родством, (2) обезличенными рынками и урбанизацией, (3) конкуренцией между добровольными объединениями и (4) сложным разделением труда с высокой индивидуальной мобильностью.

2. Почему общества Запада особенно необычны и так часто занимают крайние положения в общемировом спектре особенностей психики и поведения?

Христианская секта, развившаяся в Римско-католическую церковь, наткнулась на набор брачных и семейных норм, которые разрушили в Европе интенсивные институты, основанные на родстве. Эта низовая трансформация социальной жизни подтолкнула европейские общества на ранее недоступную траекторию социальной эволюции и сделала возможным появление добровольных объединений, обезличенных рынков, вольных городов и т.д

3. Какую роль эти психологические различия сыграли в промышленной революции и происходившей последние несколько столетий глобальной экспансии Европы?

К Высокому Средневековью вызванные Церковью социальные и психологические сдвиги сделали некоторые европейские сообщества восприимчивыми к представлениям о правах личности, индивидуальной ответственности, абстрактных принципах, универсальных законах и первостепенной роли внутренних психических состояний. Это подготовило психологическую почву для того, чтобы на ней взошли побеги представительных органов власти, конституционной легитимности и индивидуалистических религиозных верований, а также западных права и науки. Такие изменения ускорили уже шедшие социальные и психологические преобразования, которые придавали импульс инновациям и экономическому росту.

Ружья, микробы и другие факторы

К 1000 г. н. э., когда трансформация Европы только начиналась, мир уже был крайне неравномерно развит в экономическом плане и, вероятно, весьма разнообразен с точки зрения психологии. Благодаря раннему возникновению производства еды на Ближнем Востоке, в Индии и Китае, наиболее процветающие и урбанизированные общества находились именно в Евразии. Отметив эту закономерность в своей книге «Ружья, микробы и сталь» (Guns, Germs, and Steel) лауреат Пулитцеровской премии Джаред Даймонд высказал предположение, что Евразия, и особенно Ближний Восток, получила огромную фору в формировании сложных обществ потому, что там произрастали многие наиболее урожайные растительные культуры и обитали самые подходящие для одомашнивания млекопитающие. Евразия была родиной диких предков пшеницы, ячменя, проса, овса и риса, а также коров, лошадей, свиней, коз, овец, водяных буйволов и верблюдов. В то же время на Американском континенте высокопроизводительных и подходящих для одомашнивания растений и животных было немного. Чтобы превратить дикую кукурузу в основной продукт питания Нового Света, потребовалось множество генетических изменений, то есть это был очень долгий процесс. Что касается одомашнивания животных, то в Америке были приручены ламы, морские свинки и индейки; среди них не было таких рабочих животных широкого назначения, как волы, лошади, водяные буйволы или ослы, которые могли и тянуть плуг, и перемещать тяжести, и крутить жернова. В Австралии подходящих для одомашнивания сельскохозяйственных культур и животных было даже меньше, чем в Америке[722].

Это неравенство во флоре и фауне усиливалось тем обстоятельством, что развитие сложных обществ Евразии ускорялось благодаря их географической вытянутости с востока на запад. Это способствовало быстрому появлению и распространению новых культур, сельскохозяйственных знаний, одомашненных животных и технологических ноу-хау. Как отмечалось в главе 3, такая географическая особенность способствовала интенсивной конкуренции между обществами, которая вела к росту их политической и экономической сложности.

В совокупности составляющие элегантной гипотезы Даймонда хорошо объясняют, почему возникновения самых крупных и могущественных обществ следовало ждать сперва в Евразии, а не в Америке, Австралии, Африке, Новой Гвинее или Океании, и даже указывают, где их стоит искать — на «счастливых широтах», проходящих через Китай, Индию, Ближний Восток и Средиземноморье[723].

Гипотеза Даймонда во многом объясняет глобальное неравенство, которое мы наблюдаем в мире по состоянию на 1000 г. Последующие исследования подтвердили его идеи и показали, что такие биогеографические факторы, как наличие подходящих для одомашнивания видов, ирригационный потенциал и ориентация континентальных осей, коррелируют с развитием интенсивного земледелия, которое, в свою очередь, способствует раннему зарождению государства. Такие популяции, имевшие фору по сравнению с популяциями других регионов, впоследствии создали более крупные общества и городские поселения, более сложные политические иерархии, более развитые экономики и технологии[724].

Однако где-то после 1200 г. сильная положительная корреляция между этими стартовыми условиями и последующим экономическим процветанием ослабевает: взлет переживают европейские популяции, которые не были пионерами ни в формировании государств, ни в возникновении земледелия. На самом деле ведущие экономики этого периода — Англия, Шотландия и Нидерланды — располагались там, где в евразийском контексте земледелие и государство появились относительно поздно. В последние два столетия именно там, а также в созданных переселенцами из Великобритании обществах вроде США наблюдался экономический рост, подобного которому человечество еще не знало (рис. 13.1)[725].

Моя трактовка истории глобального неравенства подхватывает изложение в тот момент, когда объяснение Даймонда обрывается — около 1000 г. — и выводит на первый план коэволюцию институтов и психологии. В плане глубинной истории подход Даймонда хорошо объясняет, почему в начале II тыс. Саид аль-Андалуси мог считать, будто арабы и несколько других цивилизованных народов превосходят как северных, так и южных «варваров». Древние общества Ближнего Востока и Средиземноморья, восходящие к самым ранним центрам земледелия на Земле, оставили исламскому миру Саида огромное культурное наследство, которое обеспечивало его господство вплоть до XVI в. Биогеографический подход Даймонда, однако, не помогает нам объяснить, почему промышленная революция началась в Англии или почему шотландское Просвещение вспыхнуло в Эдинбурге и Глазго. Только с учетом социальных и психологических изменений, вызванных реорганизацией семьи под воздействием Церкви, мы можем понять своеобразный путь Европы и вытекающие из него закономерности глобального неравенства, сложившиеся в последние несколько столетий[726].

Однако признание воздействия долгой предыстории наличия сложного общества на культуру и психологию помогает понять, почему некоторые общества, например Япония, Южная Корея и Китай, смогли относительно быстро адаптироваться к экономическим формам и глобальным возможностям, созданным людьми Запада. Вероятно, здесь имеют значение два фактора. Во-первых, все эти общества имеют долгую историю земледелия и общенационального государственного аппарата, развитие которых способствовало эволюции культурных ценностей, обычаев и норм, поощряющих формальное образование, трудолюбие и готовность откладывать удовлетворение. Все это в некотором смысле ранее возникшие культурные адаптации, удачно сочетающиеся с новыми институтами, позаимствованными у обществ Запада. Во-вторых, их бóльшая ориентация на вертикальное управление позволила им быстро принять и внедрить ключевые основанные на родстве институты, скопированные с обществ Запада. Япония, например, начала копировать институты западного гражданского и семейного права, включая запрет на полигинные браки, в 1880-е гг. — во время реставрации Мэйдзи. Аналогичным образом, как отмечалось ранее, коммунистическое правительство Китая в 1950-е гг. инициировало программу по упразднению кланов, многоженства, договорных и кузенных браков, а также исключительно патрилинейного наследования (обязав выделять дочерям равную долю наследства). Власти Южной Кореи приняли в 1957 г. гражданский кодекс западного образца, который требовал для заключения брака согласия жениха и невесты, а также запрещал полигинные браки и браки с родственниками и свойственниками ближе четвероюродных. С тех пор целый ряд законодательных нововведений еще больше отдалил южнокорейское общество от патриархального интенсивного родства. В 1991 г. наследование наконец стало двусторонним, и теперь сыновьям и дочерям выделяются равные доли имущества. Во всех этих азиатских обществах европейская модель брака, которая начала доминировать в средневековой Европе под влиянием Католической церкви, была стремительно внедрена решением сверху[727].

Главное отличие этих азиатских обществ XIX–XX вв. от доиндустриальной Европы состоит в том, что они сумели скопировать и адаптировать работающие версии представительных органов власти, западного законодательства, университетов, научно-исследовательских программ и современных рыночных структур таким образом, что у них получилось напрямую подключиться к глобальной экономике. Современные формальные институты теперь в какой-то мере доступны «в готовом виде», хотя их эффективность и зависит от культурно-психологических особенностей населения[728].

Мой подход может объяснить также, почему общества с особенно долгой историей земледелия, например египетское, иранское или иракское, не восприняли в полной мере современные формальные политические и экономические институты, впервые появившиеся в Европе. В этих обществах — вероятно, по религиозным причинам — сохранились довольно интенсивные формы родства. Судя по всему, во многом из-за предписанных Кораном обычаев наследования (дочери должны наследовать половину того, что наследуют сыновья) ислам способствовал распространению или, по крайней мере, сохранению редкого в целом эндогамного брака, когда дочери выходят замуж за сыновей брата своего отца. В частности, по мере того, как земледельческие и скотоводческие общества принимали ислам, необходимость оберегать родовые владения от возможной потери земли каждый раз, когда дочь выдается замуж в другой клан, способствовала заключению внутриклановых браков с целью избежать постоянного истощения богатства, основной формой которого во многих обществах этого типа и является земля. Этот обычай поощряет особенно интенсивные формы родства, которые, как я уже описал, благоприятствуют определенному образу мышления и чувствования, равно как и определенным формальным институтам (например, явно не демократии)[729].

Достаток и психология

Многим людям Запада присущ набор расхожих убеждений, который предполагает, будто любые наблюдаемые психологические различия между популяциями обусловлены различиями экономическими — в доходах, богатстве и материальной стабильности. В этой интуитивной догадке есть доля истины. Психологические сдвиги могут происходить факультативно (на лету), когда люди внезапно сталкиваются с дефицитом; или же они могут нарастать, пока младенцы и дети в процессе взросления психологически и физиологически подстраиваются к более изобильной или менее неопределенной среде — я описал такие эффекты при рассмотрении влияния на инновации систем социальной защиты (глава 13). Они также могут возникать по мере того, как люди адаптивно усваивают наиболее успешные стратегии, мотивации и мировоззрение от тех, кто входит в их сообщества или социальные сети, — разные психологические склонности, подходы и способности окажутся в разной мере успешными в более или менее бедных, ограниченных или неопределенных условиях[730].

Однако у нас есть мало оснований подозревать, будто рост богатства стал той искрой, которая зажгла огонь современного мира. В христианской Европе рост доходов и материальной стабильности, по крайней мере на первых порах, был следствием, а не причиной изменения основанных на родстве институтов и психологических моделей. Чтобы убедиться в этом, рассмотрим четыре момента. Во-первых, исторический порядок событий предполагает, что богатство, доход и материальная стабильность — будем обозначать их все словом «достаток» — не могут быть первопричинами, поскольку они хронологически следуют за описанными мной институциональными и психологическими процессами. В частности, если судить по юридическим документам, терминологии родства, церковным хроникам и другим источникам, изменения в европейской системе родства с большим отрывом предшествовали росту достатка. Точно так же, судя по литературоведческим данным, сведениям о передвижении отдельных людей и юридическим документам, первые психологические сдвиги в сторону индивидуализма и независимости произошли еще до существенного роста достатка. Во-вторых, как я уже неоднократно отмечал, многие исследования психологических особенностей, представленные в этой книге, вводят статистические поправки на влияние богатства, дохода и даже субъективного ощущения материальной обеспеченности. Иногда эти показатели достатка действительно отчасти коррелируют с психологическими чертами людей, но чаще они не имеют вообще никакого эффекта. Когда влияние достатка все же проявляется, оно обычно невелико по сравнению с другими выделенными мною факторами: религией, основанными на родстве организациями, обезличенными рынками и межгрупповой конкуренцией[731].

Чтобы уяснить эту мысль, давайте рассмотрим третий момент: предсказываемые закономерности психологического разнообразия проявляются как в высших, так и в низших слоях населения. Во всех стратифицированных обществах элита хорошо питается, богата и обычно чувствует себя в материальной безопасности (по крайней мере, по сравнению с беднотой) — поэтому она должна повсеместно демонстрировать психологические эффекты достатка. Вспомните, в частности, дипломатов из ООН, менеджеров крупных корпораций или руководителей высшего звена, описанных в главе 6. Все они ни в чем не нуждаются, однако их склонности к (1) обобщенной честности (незаконная парковка, рис. 6.11), (2) универсальной морали (ложь в суде для защиты легкомысленных друзей, рис. 6.7) и (3) непотизму (наем родственников на руководящие должности) очень сильно различаются, и эти различия могут быть объяснены нашими показателями интенсивности родства и воздействия Церкви. На самом деле среди представителей обеспеченной элиты мы наблюдали примерно такое же психологическое разнообразие, как и при репрезентативных общенациональных опросах или в экспериментах со студентами. Это заставляет предположить, что достаток играет незначительную роль в возникновении общемирового психологического разнообразия[732].

Это станет еще очевиднее, если рассмотреть движущие силы промышленной революции. В Европе раннего Нового времени большей частью богатств владела элита. Богатство платит за армии, а армии обеспечивают безопасность. Если бы психологию людей Запада порождал достаток, именно европейские аристократы должны были бы стать авангардом предпринимательства в эпоху промышленной революции. Вместо этого, как мы видели, городские индивидуалисты, ремесленники и духовенство из среднего класса и инвестировали в первые акционерные общества, и изобрели печатный станок, паровой двигатель и мюль-машину. Элита же, напротив, лишь непрерывно влезала в долги, растрачивая деньги на всякую роскошь вместо того, чтобы инвестировать или откладывать средства на далекое будущее. Это прямо противоречит ожидаемому результату гипотезы о появлении психологических особенностей людей Запада под влиянием достатка[733].

Существенное психологическое разнообразие мы видим и на другом конце спектра достатка. Вспомним различия в обобщенной просоциальности, наблюдаемые по всему миру у охотников-собирателей, скотоводов и земледельцев, ведущих натуральное хозяйство. Во многих из этих популяций люди живут менее чем на два доллара в день. Голод, ураганы, засухи, травмы и болезни представляют реальную угрозу для любого человека и его близких. Однако исследователи не только выявили среди этих популяций значительное психологическое разнообразие, но и выделили наиболее важные факторы, объясняющие стремление людей непредвзято относиться к незнакомцам — факторы, которые, в свою очередь, связаны с рыночной интеграцией и религией. Эта корреляция сохраняется даже после статистического учета незначительного и неоднозначного влияния достатка[734].

И тут мы подходим к четвертому моменту. Хотя некоторые исследователи утверждают, что рост богатства и повышение материальной стабильности могут прямо влиять на некоторые психологические особенности, например на терпеливость или доверие, многие другие из описанных в этой книге характеристик никогда не демонстрировали корреляции с достатком. Например, никто не объяснил и не показал, как рост благосостояния заставляет людей мыслить аналитически, учитывать намерения при вынесении моральных суждений или испытывать вину вместо стыда.

Таким образом, рост богатства, доходов и материальной стабильности — часть нашего сюжета, вероятно оказывающая на него определенное влияние; но этот рост не был ни исходной искрой, ни наиболее важной движущей силой психологических сдвигов последних пятнадцати веков.

Связано ли глобальное психологическое разнообразие с генами?

Объясняя происхождение психологии людей Запада и истоки промышленной революции, я утверждал, что психология менялась в ходе культурной эволюции и процессов индивидуального развития, но в целом не в результате естественного генетического отбора. Это надежная позиция, учитывая все, что мы теперь знаем о том, как культурное обучение, институты, ритуалы и технологии меняют нашу психику, мозг (вспомните грамотность) и гормоны (вспомните моногамный брак), не меняя наших генов[735].

Однако возможно, что культурные и экономические процессы, о которых я пишу, сами создавали селекционное давление на гены, благоприятствующее некоторым из тех же самых психологических особенностей. Не игнорировать такую вероятность важно по нескольким причинам. Во-первых, как отмечалось выше, ход культурной эволюции влиял на генетическую эволюцию нашего вида еще в каменном веке. Куда позднее аграрная революция и одомашнивание животных еще сильнее изменили геном человека; они тысячелетиями воздействовали на него множеством способов, в том числе благоприятствуя генам, которые позволяют людям более эффективно переваривать молоко и алкоголь. Таким образом, представление о том, что культура может влиять на нашу генетику, сегодня является вполне устоявшимся. Во-вторых, и наш эволюционно сформировавшийся племенной психотип, и склонность мышления человека Запада рассматривать поведение людей как обусловленное их личными качествами (диспозиционализм) заставляют нас видеть врожденные или сущностные различия там, где их нет. Такое когнитивное искажение подтолкнуло некоторых исследователей к мысли, что любые наблюдаемые или предполагаемые психологические различия между популяциями обусловлены генетическими различиями. Ввиду устойчивости этого искажения нам тем более важно добиться предельной ясности в отношении имеющихся доказательств[736].

В целом многие рассмотренные в этой книге направления научных исследований заставляют прийти к предположению, что культурные процессы являлись определяющими при формировании того психологического разнообразия, которое наблюдается по всему миру, а также отдельно внутри Европы, Китая и Индии. Хотя воздействие естественного отбора на гены могло медленно откликаться на мир, созданный описанными мною религиозными верованиями, институтами и экономическими процессами, есть ряд причин полагать, что вклад генов в современное разнообразие незначителен. А если он и имеется, то, возможно, действует в направлении, обратном обычно предполагаемому.

Выражаясь максимально обобщенно, процессы культурной эволюции быстрее и мощнее естественного отбора, воздействующего на гены. Это значит, что в масштабе столетий (как в данном случае) культурная адаптация будет преобладать над генетической, но в долгосрочной перспективе — на протяжении многих тысячелетий — генетическая эволюция может оказать более заметное влияние и во многих случаях завести ситуацию дальше, чем это могла бы сделать одна лишь культура. Более того, адаптивно добиваясь психологического «соответствия» людей их институциональной среде, культурная эволюция часто (но не всегда) ослабляет силу естественного отбора, действующего для решения тех же адаптивных задач. Как я уже писал, классическим примером этого процесса является многотысячелетняя эволюция генов, позволяющих взрослым расщеплять лактозу. Отбор в направлении этих генетических вариантов начался после того, как человеческая культура пришла к разведению рогатого скота (коров, коз и т. д). Свой ответ тут имелся как у генетической, так и у культурной эволюции. Некоторые популяции разработали технологии изготовления сыров и йогуртов, позволяющие взрослым людям получать питательные вещества из молока, не обладая какими-либо особыми генами. Лишь в других популяциях, в культуре которых такие практики не возникли, распространились генетические варианты, позволяющие взрослым расщеплять лактозу[737].

Применительно к более позднему периоду преобладание культурной эволюции над генетической можно наглядно продемонстрировать на результатах исследований генетического и культурного вклада в успешность учащихся в XX в. В популяциях европейского происхождения исследователи выявили около 120 генов, связанных со школьной успеваемостью. Потенциально гены могут влиять на образование различными способами, в том числе воздействуя на готовность людей спокойно сидеть за партой, быть внимательными, использовать противозачаточные средства, избегать наркотиков и выполнять домашние задания, а также внося свой вклад в их когнитивные способности как таковые. Интересно, что исследования, проведенные в США и Исландии, показали, что естественный отбор снижал частоту этих генов, что приводило к сокращению длительности школьного обучения на 1,5 месяца за поколение. Иными словами, частота генов, уменьшающих вероятность продолжения школьного обучения, в этих популяциях росла. Однако это генетически обусловленное движение против школьного образования оказалось нейтрализовано культурной эволюцией, двигавшейся в противоположном направлении. В тот же период культура повышала длительность обучения на 25,5 месяца (а IQ — на 6–8 пунктов) за поколение. За весь XX век культура повысила длительность образования американцев на 9–11 лет, в то время как естественный отбор сократил ее менее чем на 8 месяцев[738].

Да, в разработанной мною исторической трактовке адаптивные процессы, определяемые как культурной, так и генетической эволюцией, могут — в принципе — быть направлены в одну сторону. До тех пор пока социальный и экономический успех сохраняет положительную связь с выживанием и воспроизводством, и генетическая, и культурная эволюция должны способствовать становлению психологии человека Запада. Однако есть веские причины подозревать, что в реальности дело обстояло не так, поскольку естественный отбор сталкивался с куда большими препятствиями, чем культурная эволюция. Институциональные и психологические перемены зарождались в основном в урбанизирующихся районах Европы — в так часто упоминаемых мною наделенных хартиями и вольных городах. Именно здесь концентрировались мобильные в плане выбора места жительства люди, возникали гильдии, действовали обезличенные рынки, множились городские хартии и приносили свои плоды университеты.

Такое географическое распределение подводит нас к проблеме: с точки зрения генетики города Европы представляли собой смертоносные ловушки (эта ситуация известна как «эффект города-кладбища»). До начала Нового времени жители европейских городов погибали от инфекционных болезней (и, вероятно, войн) гораздо чаще, чем их сельские сверстники, так что их ожидаемая при рождении продолжительность жизни была иногда даже в два раза ниже. Любые определяемые генами особенности психологии или поведения, которые могли бы вызывать у человека желание жить в городе, должны были отсеиваться естественным отбором. Например, если какой-то человек был генетически предрасположен доверять незнакомцам или мыслить аналитически и его поэтому влекли преимущества городской жизни, естественный отбор должен был быстро уничтожить эти гены или по крайней мере снизить их частоту[739].

Вместо этого европейские города выживали и росли только за счет постоянного притока мигрантов из сельской местности. Чтобы просто поддерживать численность их населения, этот приток должен был быть настолько велик, что в любую эпоху 30 % горожан должны были происходить из других мест. Для реального роста, например на 10 % за десятилетие, городам требовался вдвое больший приток мигрантов. Эффект города-кладбища в сочетании с почти постоянным притоком мигрантов не позволяет говорить о сколь-нибудь заметной роли генетической эволюции в становлении психологии человека Запада: если естественный отбор и имел значение, он должен был работать против психологии, адаптированной к высокой плотности населения, обезличенным рынкам, индивидуализму, профессиональной специализации и анонимным взаимодействиям[740].

Кроме того, я полагаю, что некоторые ключевые события культурной эволюции происходили в монастырях (например, цистерцианских). Конечно, с точки зрения естественного отбора монастыри также являются генетическими кладбищами. Даже если предположить, что монахи часто нарушали обет целомудрия (с женщинами), детей у них все же было явно меньше, чем если бы они не вступили в это добровольное объединение.

В отличие от естественного отбора, действующего на гены, отбор культурной эволюции должен был быть куда менее подвержен влиянию эффекта кладбища. Большинство мигрантов в города были молоды, одиноки и бездетны. Они вступали в добровольные объединения вроде гильдий, где переживали аккультурацию и социализацию под влиянием успешных сверстников и авторитетных старейшин. Обжившись в городе, они могли еще надежнее закрепиться там, вступив в брак с местной девушкой. На смену тем, кто умирал, из сельской местности с готовностью прибывали новые желающие, учившиеся у наиболее успешных выживших. В рамках культурного обучения ученики не полагаются на приобретение чего-либо у своих генетических родителей, но вместо этого могут целенаправленно выбирать себе «культурных родителей» из числа тех выживших, которые добились престижа и достатка.

Города выживали и процветали, потому что культура побеждала гены. Описанные мною процессы культурной эволюции сформировали эффективные институты государственного управления, создав при этом огромный коллективный мозг, который в конечном итоге улучшил здоровье населения посредством таких инноваций, как вакцины, очистка воды, санитария и микробная теория инфекционных заболеваний. Лишь в прошлом веке в эффекте города-кладбища исчез или, по крайней мере, перешел в стадию ремиссии компонент смертности, и многие города оказались здоровее сельской местности. Однако городские жители по-прежнему имеют меньше детей, чем их сверстники на селе.

В целом эффект города-кладбища свидетельствует, что, если уж на то пошло, естественный отбор должен был действовать против любых генов, благоприятствующих психологии человека Запада. Видимо, культуре пришлось плыть против течения, сражаясь с более медлительным и слабым противником — генами.

Глобализация и ее проблемы

Важно ли, что отдельные люди и целые популяции по-разному воспринимают, думают, чувствуют, рассуждают и выносят моральные суждения? Важно ли, что эти различия были порождены культурной эволюцией и что этот изменчивый психологический ландшафт определил характер наших государств, законов, религий и торговли?

Да, это важно. Это меняет наше понимание того, кто мы есть и откуда взялись важнейшие для нас институты, убеждения и ценности. Беспрерывно воспеваемые идеалы западной цивилизации, такие как права человека, свобода, представительная демократия и наука, не являются, как многие полагают, памятниками чистому разуму или логике. Представление, будто люди внезапно стали рациональными в эпоху Просвещения XVII и XVIII вв., а затем изобрели современный мир, неверно. Напротив, эти институты являются кумулятивным продуктом культуры; они порождены определенной культурной психологией, и их происхождение можно проследить на протяжении столетий — через каскад причинно-следственных связей, включающий войны, рынки и монахов, вплоть до особого набора табу на инцест, брачных запретов и семейных предписаний (БСП), который сложился в радикальной религиозной секте — западном христианстве. Религиозные деятели, которые на протяжении веков раз за разом ужесточали, применяли и насаждали БСП на церковных соборах, судя по всему, не имели никакого долгосрочного представления о том, что они тем самым создают совершенно новый мир, хотя в дополнение к их искреннему желанию служить могущественному сверхъестественному существу, глубоко (как они верили) озабоченному сексуальной жизнью людей, у них, несомненно, были и определенные нерелигиозные мотивы. Тем не менее непреднамеренная удача БСП в деле реструктуризации популяций средневековой Европы подтолкнула социальную эволюцию на совершенно новый путь.

После 1500 г. европейские общества начали экспансию по всему свету — часто с разрушительными последствиями, особенно для обществ, находившихся за пределами Евразии или устроенных менее сложно. То, что в современном мире мы называем глобализацией, является лишь продолжением процессов, описанных мной начиная с поздней Античности. Обезличенные институты, такие как представительные органы власти, университеты и системы социальной защиты, которые эволюционно сложились в Европе (до эпохи Просвещения), экспортировались и распространялись среди других популяций. Часто, особенно в безгосударственных прежде обществах, нововведенные институты не «соответствовали» местным культурно-психологическим особенностям, что приводило к плохой работе государства, экономики и гражданского общества. А это сплошь и рядом вело к растущей бедности, коррупции и нехватке продовольствия, а также к гражданским войнам между кланами, племенами и этническими группами. Многие политологи не замечают таких проблем, потому что имплицитно предполагают, будто психологические характеристики везде одинаковы, или считают, что они могут быстро измениться и приспособиться к новым формальным институтам. Но если характерные для популяции религия и основанные на родстве институты не перестраиваются снизу доверху, она застревает между институтами «низшего уровня» вроде кланов или сегментарных родословных, толкающих ее в одном направлении, и институтами «высшего уровня», такими как демократическая форма правления или обезличенные организации, которые тянут ее в другую сторону. Верен ли я своим родственникам во всем или следую обезличенным правилам обобщенной справедливости? Возьму ли я на работу своего шурина или человека, наиболее подходящего для этой должности?

Этот подход помогает понять, почему в одних странах «развитие» (то есть принятие институтов, характерных для обществ Запада) шло медленнее и тяжелее, чем в других. Чем больше популяция зависела (или зависит) от основанных на родстве и связанных с ним институтов, тем болезненнее и труднее идет ее интеграция в обезличенные политические, экономические и социальные институты, эволюционно сложившиеся в Европе на протяжении II тыс. н. э. Рост вовлеченности в работу этих обезличенных институтов часто означает постепенное исчезновение сетей социальных связей, некогда сплачивавших, опутывавших и защищавших людей, под воздействием урбанизации, глобальных рынков, светских систем социальной защиты и индивидуалистических представлений об успехе. Люди сталкиваются не только с экономической неустроенностью, но и с утратой смысла, извлекаемого из своей роли узла в широкой сети межличностных отношений, простирающейся в прошлое (к предкам) и будущее (к потомкам). В ходе этой социальной и экономической реорганизации видоизменяется природа человеческого «я».

Конечно, европейское господство, колониализм, а теперь и глобализация — сложный процесс, и я не привлекаю здесь внимания ко вполне реальным и повсеместным ужасам рабства, расизма, грабежа и геноцида. Этим темам посвящено множество других книг. Здесь я хочу сказать, что, поскольку адаптация человеческой психологии является культурным процессом, идущим на протяжении многих поколений, масштабные социальные преобразования, подобные тем, что связаны с глобализацией, обязательно ведут к противоречиям между новыми институтами или практиками и культурно-психологическими особенностями людей, тем самым больно задевая их ощущения личной идентичности и осмысленности жизни. Это может происходить даже в отсутствие вышеупомянутых ужасов и продолжаться еще долго после их окончания.

К сожалению, социальные науки и стандартные подходы к государственному управлению плохо подходят для того, чтобы понимать возникающие в результате глобализации противоречия между институтами и психологией, а тем более работать с ними. Причиной тому как то, что психологическим различиям между популяциями уделяется мало внимания, так и то, что почти не предпринимается попыток объяснить, как эти различия возникают. Психологи, например, в основном предполагают (часто имплицитно), что объект их исследований — сложившаяся в результате генетической эволюции «аппаратная часть» вычислительной машины вроде персонального компьютера. Описание же «программного обеспечения» — культурного наполнения, загружаемого на этот «компьютер», — они оставляют антропологам и социологам. Однако оказывается, что наш мозг и когнитивная деятельность в ходе генетической эволюции развивались таким образом, чтобы стать во многом самопрограммируемыми, и с рождения готовы адаптировать свою работу к социальной, экономической и экологической среде, в которой они оказываются. Это означает, что нельзя по-настоящему понять психологические особенности, не изучив, как культурная эволюция формировала сознание популяций. Как мы увидели на примере множества исследований (и особенно ярко — тех из них, в которых участвовали дети иммигрантов в США и странах Европы), на психологию людей влияют не только те сообщества, в которых они выросли, но и призраки прошлых институтов — миров, в которых жили их предки и вокруг которых были выстроены сложные системы представлений, обычаев, ритуалов и идентичностей. В результате учебники, которые сегодня выходят под заголовками типа «Психология» или «Социальная психология», следовало бы переименовать во что-то типа «Культурная психология американцев конца XX в.». Что характерно, основная роль культуры в психологии как научной дисциплине сводится к объяснению того, почему люди в странах вроде Японии и Кореи психологически отличаются от американцев. Если вы хотите узнать о психологии японцев или корейцев, вам следует обращаться к учебникам по культурной психологии. Американцев же, и вообще людей Запада, психологи рассматривают как популяции, свободные от культуры; именно наличие у всех остальных некой «культуры» заставляет их казаться странными. Надеюсь, теперь вам понятно, что странные тут — именно мы.

Экономика как дисциплина тоже по-прежнему отягощена мышлением, не оставляющим места возникшим в ходе культурной эволюции различиям в мотивациях или предпочтениях, не говоря уже о разнице в восприятии, внимании, эмоциях, морали, суждениях и рассуждениях. Предпочтения и мотивации людей считаются неизменными. Даже когда речь идет о такой простой вещи, как представления о мире, общепринятый в экономике подход сводится к тому, что они отражают эмпирическую реальность, с которой сталкиваются люди. Культурная эволюция, однако, не обязана добиваться соответствия между реальностью и представлениями. Например, нет сомнений, что в Африке на поведение людей сильно влияют распространенные там верования в колдовство и страх перед ним. Тем не менее, несмотря на то что экономисты уделяют огромное внимание поиску причин слабого экономического роста в Африке, экономических исследований, посвященных влиянию колдовства там или где-либо еще, практически нет — большинству специалистов такое и в голову не придет. Конечно, склонность верить в сверхъестественное — обычное явление: около половины американцев верят в призраков, а аналогичная доля исландцев допускает существование эльфов. Главное — понять, как и почему определенные типы верований по-разному эволюционируют и сохраняются в тех или иных местах. Верования в сверхъестественное и ритуалы — отнюдь не нечто несущественное: определенные их типы способствовали успеху крупных, политически сложных обществ[741].

Одна из проблем, создаваемых всем этим психологическим разнообразием, особенно с учетом крайней необычности психологии людей Запада, заключается в том, что обычно мы видим и понимаем мир через призму наших собственных культурных моделей и интуитивных представлений. Когда высшие чиновники, политики и военные стратеги предполагают, как члены других обществ будут понимать и оценивать их действия, а также реагировать на них, они, как правило, исходят из своих собственных ощущений, мотиваций и суждений. Однако управленческие решения — даже при идеальной реализации — могут иметь одни последствия в Лондоне или Цюрихе и совсем иные — в Багдаде или Могадишо, так как с точки зрения психологии люди в этих регионах сильно отличаются друг от друга.

Специалисты по государственному управлению должны не игнорировать психологические различия, а изучать, как приспособить свои усилия к конкретным обществам и как новые меры могут менять психологию людей в долгосрочной перспективе. Возьмем, например, психологический эффект легализации полигамии или кузенных браков там, где люди считают их нормой, — допустим, в отдельных странах, религиозных общинах или иммигрантских гетто. Или влияние законов, которые снизят конкуренцию между компаниями настолько, что контроль над рынком установят несколько гигантских корпораций. Следует ли поощрять конкуренцию между добровольными объединениями или препятствовать ей? А рыночную интеграцию жителей сельских районов? Такие решения имеют не только экономические, но и долгосрочные психологические и социальные последствия — они меняют мозг. Даже если непосредственный экономический эффект невелик или положителен, стоит задуматься о возможных психологических последствиях и о том, какие побочные эффекты они могут иметь в политической и социальной сферах.

В заключение я хочу сказать, что наша психика, несомненно, будет продолжать развиваться как в ходе культурной, так и — если говорить о многих тысячелетиях — в ходе генетической эволюции. Во многих обществах новые технологии расширяют нашу память, меняют когнитивные способности, перестраивают личные отношения и модели брака. В то же время установление гендерного равенства и повышение уровня образования реорганизуют и уменьшают наши семьи. Роботы и искусственный интеллект все чаще выполняют физическую работу и многие из наиболее трудоемких когнитивных задач. Онлайн-торговля и разработка новых способов подтверждения финансовых операций, возможно, снижают нашу потребность в безупречной репутации и уменьшают для нас мотивацию доверять незнакомым людям и сотрудничать с ними. Судя по всему, этот новый мир не оставляет места для сомнений в том, что наш разум будет продолжать адаптироваться и меняться. В будущем мы будем думать, чувствовать, воспринимать и выносить моральные суждения не так, как сейчас, и нам будет очень трудно понять менталитет тех, кто жил на заре третьего тысячелетия.

Приложение A. Вехи брачно-семейной программы

Расширенная версия таблицы 5.2: Вехи брачно-семейной программы, 300–2000 гг. н. э.{15}

Год	Запреты и заявления относительно брака со стороны Церкви и светских правителей
305–6	Поместный собор в Эльвире (Гранада, совр. Испания) постановил, что любой мужчина, который берет сестру своей умершей жены в качестве новой супруги (сороратный брак), должен воздерживаться от причастия в течение пяти лет. Те, кто женится на своих невестках, должны воздерживаться от причастия до конца жизни.
315	Поместный собор в Неокесарии (совр. Турция) запретил вступать в брак со вдовой своего брата (левиратный брак). Возможно, под запрет попал и сороратный брак.
325	Первый Никейский Вселенский собор (совр. Турция) запретил жениться на сестре умершей супруги, а также сочетаться браком с евреями, язычниками и еретиками.
339	Римский император Констанций в соответствии с христианским подходом запретил браки между дядьями и племянницами и повелел карать нарушителей смертью.
355	Римский император Констанций II запретил левиратный брак.
374	Василий Кесарийский выступил против сороратного брака в письме к Диодору Тарсийскому.
384/7	Римский император-христианин Феодосий подтвердил запреты на сороратный и левиратный браки и запретил браки двоюродных братьев и сестер. В 409 г. император Западной Римской империи Гонорий смягчил этот закон, допустив исключения в особых случаях. Неясно, как долго эта ситуация сохранялась на Западе. Падение Западной Римской империи делает дальнейшее навязывание этих норм маловероятным.
396	Император Восточной Римской империи Аркадий (христианин) снова запретил браки двоюродных братьев и сестер, но без суровых наказаний для нарушителей. Однако в 400 или 404 г. он передумал, узаконив в Восточной империи кузенный брак.
Ок. 400	Папа в посланиях к епископам Галлии заявил, что сороратный брак запрещен для христиан, и призвал аннулировать такие браки и наказывать за них.
402	Собор в Риме запретил при папе Иннокентии I браки с сестрой умершей жены.
506	Поместный собор в Агде (Вестготское королевство, совр. Франция) запретил браки между двоюродными и троюродными братьями и сестрами, а также брак с вдовой брата, сестрой жены, мачехой, вдовой дяди, дочерью дяди или любой иной родственницей. Подобные действия были приравнены к инцесту.
517	Поместный собор в Эпаоне (Бургундское королевство, совр. Франция или Швейцария) постановил, что брачные союзы с двоюродными и троюродными братьями или сестрами являются кровосмесительными и отныне запрещены, однако уже существующие браки будут сохранены. Собор также запретил брак с мачехой, вдовой брата, невесткой или теткой по мужу. Многие последующие поместные соборы в землях будущей империи Каролингов ссылались на принятое в Эпаоне определение инцеста.
530	Византийский император Юстиниан запретил браки между крестным отцом и его крестницей, а также между мужчиной и его приемной дочерью.
527/31	Второй поместный собор в Толедо (совр. Испания) предписал отлучать от Церкви всех, кто вступает в кровосмесительные браки. Число лет отлучения должно было равняться числу лет брака. Соборы в 535, 692 и 743 гг. подтвердили это решение.
533	Поместный собор в Орлеане (совр. Франция) запретил браки с мачехой.
535	Поместный собор в Клермоне (совр. Франция) повторно одобрил постановления соборов в Эпаоне и Агде.
535	Византийский император Юстиниан ужесточил наказание за левиратный и сороратный браки до конфискации имущества, запрета занимать административные должности, ссылки и (для людей низкого статуса) порки.
538	Первый задокументированный случай переписки между франкским королем и папой по поводу инцеста (брака с женой умершего брата). Папа этого не одобрил, но оставил решение о покаянии епископам.
538	Третий поместный собор в Орлеане (совр. Франция) запретил браки с мачехой, падчерицей, вдовой брата, сестрой жены, двоюродной и троюродной сестрой, вдовой дяди.
541	Четвертый поместный собор в Орлеане (совр. Франция) подтвердил каноны Третьего Орлеанского собора.
546	Поместный собор в Лериде (совр. Испания) подтвердил запреты Толедского собора, но смягчил наказания.
567	Второй поместный собор в Туре (совр. Франция) запретил браки с племянницей, двоюродной сестрой и сестрой жены и подтвердил каноны соборов в Орлеане, Эпаоне и Клермоне.
567/73	Поместный собор в Париже (совр. Франция) запретил браки с вдовой брата, мачехой, вдовой дяди, сестрой жены, невесткой, тетей, падчерицей и дочерью падчерицы.
583	Третий поместный собор в Лионе (совр. Франция) подтвердил канонические решения против кровосмешения.
585	Второй поместный собор в Маконе (совр. Франция) подтвердил канонические решения против кровосмешения, используя более сильные выражения, чем предыдущие соборы.
585/92	Поместный собор в Осере (совр. Франция) запретил браки с мачехой, падчерицей, вдовой брата, сестрой жены, двоюродными сестрами или вдовами дядьев.
589	Реккаред I, король вестготов (совр. Испания), повелел расторгнуть кровосмесительные браки, покарать нарушителей изгнанием и передать их собственность их детям.
596	Король франков Хильдеберт II повелел карать брак с мачехой смертной казнью, но оставил за епископами право выбирать наказание за другие виды инцеста. Если осужденный сопротивлялся церковному наказанию, его имущество следовало конфисковать и передать его родственникам (что подталкивало к доносительству на нарушителей).
600	Папа Григорий I в послании к англосаксонской миссии (см. текст) запретил браки с двоюродными братьями или сестрами (для англосаксов) и более близкими родственниками (например, браки дяди и племянницы), а также левиратные браки. Инцест теперь определялся в том числе как отношения со свойственниками и духовной родней (например, детьми крестных родителей).
615	Пятый поместный собор в Париже (совр. Франция) подтвердил постановления соборов в Орлеане, Эпаоне, Клермоне и Осере.
627	Поместный собор в Клиши (совр. Франция) одобрил все меры, предложенные Хильдебертом II в 596 г. Примерно в это же время был составлен систематический свод норм об инцесте, который стал частью Collectio vetus Gallica, старейшего собрания канонов Галлии.
643	Законы короля лангобардов Ротари запретили браки с мачехой, падчерицей и невесткой.
673	Поместный собор в Хартфорде (совр. Англия) запретил кровосмешение (не уточняя степень), постановил, что мужчина может быть женат только на одной женщине, и запретил оставлять жену, кроме как вследствие неверности. Мужчина, оставивший жену, не может жениться снова.
690	Епископ Теодор Кентерберийский (совр. Англия) в своем влиятельном сочинении Liber penitentialis запретил сороратный и левиратный браки, а также браки с двоюродными родственниками и свойственниками, но не потребовал расторжения уже заключенных кузенных браков.
692	На Трулльском поместном соборе (Константинополь, совр. Турция) Восточная церковь наконец запретила браки с двоюродными родственниками и соответствующими свойственниками. Отцу и сыну или двум братьям было запрещено жениться на матери и дочери или двух сестрах.
716	Посещая Баварию, папа Григорий II запретил браки между двоюродными братьями и сестрами. Наказание — отлучение от Церкви.
721	Поместный собор в Риме (совр. Италия) запретил брак с вдовой брата, племянницей, внучкой, мачехой, падчерицей, двоюродной сестрой, крестной матерью и всеми родственниками, включая тех, кто когда-либо был женат на каком-либо кровном родственнике. В 726 г. папа Григорий II постановил, что для миссионерских целей запреты ограничиваются двоюродными братьями и сестрами, но во всех других случаях запреты распространяются на всех известных родственников. Его преемник Григорий III разъяснил этот запрет таким образом, что браки с троюродными братьями или сестрами допустимы, но союзы со всеми свойственниками внутри этой ограничительной линии запрещены. Эти решения получили широкое распространение.
723/4	Король лангобардов Лиутпранд (совр. Италия) запретил браки с мачехами, падчерицами, невестками и вдовами двоюродных братьев.
725	Поместный собор в Риме (совр. Италия) пригрозил анафемой тем, кто женится на своей крестной матери.
741	Папа Захарий запретил браки с крестницей или матерью крестника.
741	В годы правления византийского императора Льва III нормы, принятые в Восточной церкви, ужесточились. Теперь под запрет попадали и браки с троюродными братьями или сестрами, а чуть позже — и с двоюродными дядьями или тетками. Наказанием за кузенный брак становится порка.
743	Поместный собор в Риме при папе Захарии повелел христианам воздерживаться от браков с многоюродными братьями или сестрами, племянницами и другими родственниками. Такой инцест карался отлучением от Церкви и при необходимости анафемой (см. текст).
744	Поместный собор в Суассоне (совр. Франция) запретил браки с родственницами.
753	Поместный собор в Меце (совр. Франция) запретил браки с мачехами, падчерицами, сестрами жен, племянницами, внучками, двоюродными сестрами и тетками. Нарушители подвергались штрафу. Неспособные уплатить его, если они свободны, должны были быть отправлены в тюрьму, если же нет — подвергнуты порке. Кроме того, собор запретил (1) брак отца с крестной матерью его ребенка, (2) брак ребенка с его крестной матерью и (3) брак конфирманта с человеком, который сопровождал его во время конфирмации (католического обряда инициации).
755	Поместный собор в городе Вернёе (совр. Франция), созванный при франкском короле Пипине, постановил, чтобы браки заключались публично.
756	Поместный собор в Вербье (совр. Франция) запретил браки четвероюродных братьев и сестер и постановил расторгнуть существующие браки между троюродными братьями и сестрами. Тем, кто находился в браке с четвероюродным братом или сестрой, нужно было лишь покаяться.
756/7	Поместный собор в Ашхайме (совр. Германия) запретил кровосмесительные браки.
757	Поместный собор в Компьене (совр. Франция) постановил, что существующие браки троюродных братьев и сестер должны быть аннулированы. Франкский король Пипин пригрозил светскими наказаниями всем, кто не согласится на это.
786	Папские легаты в Англии запретили кровосмесительные браки с родственниками и свойственниками (без уточнения степени).
796	Поместный собор во Фриули (совр. Италия) указал на важность добрачных расследований потенциально кровосмесительных браков и запретил тайные венчания. Собор предписал выжидать перед браком определенный период, в течение которого соседи и старейшины могут проверить, нет ли у пары родственных связей, делающих брак невозможным. Также было решено, что, хотя измена жены является законной причиной для развода, повторный брак невозможен, пока оба супруга живы. В 802 г. Карл Великий закрепил эти постановления своей светской властью.
802	Выпущенный Карлом Великим капитуляр подчеркивал, что никто не должен пытаться жениться до тех пор, пока епископы и священники вместе со старейшинами не изучат кровные связи предполагаемых супругов.
813	Поместный собор в Арле (совр. Франция) подтвердил запреты предыдущих соборов.
813	Поместный собор в Майнце (совр. Германия) запретил жениться на четвероюродных сестрах, а также на крестнице, матери крестника или матери ребенка, которого мужчина сопровождал при конфирмации. Последние ограничения были также подтверждены папой Николаем I в 860 г. в послании болгарам.
874	Поместный собор в Дузи (совр. Франция) приказал верующим воздерживаться от браков с четвероюродными братьями или сестрами. Чтобы усилить свое решение, собор лишил детей от кровосмесительных союзов права наследования имущества.
909	Поместный собор в Тросле (совр. Франция) разъяснил и подтвердил постановления собора в Дузи, посчитав, что дети, рожденные в кровосмесительном браке, не имеют права наследовать собственность или титулы.
922	Поместный собор в Кобленце (совр. Германия) подтвердил решения Майнцского собора 813 г.
927	Поместный собор в Трире (совр. Германия) установил девятилетнее покаяние за брак между родственниками по крови.
948	Поместный собор в Ингельхайме (совр. Германия) запретил браки со всеми родственниками, насколько только возможно проследить их кровные связи.
997	Томос Константинопольского патриарха Сисиния II запретил родственные браки (1) двух братьев и двух двоюродных сестер, (2) двух двоюродных братьев и двух сестер, (3) дяди и его племянника и двух сестер и (4) двух братьев и тети и ее племянницы.
1003	На соборе в Диденхофене (совр. Германия) император Генрих II Святой существенно расширил запрет на инцест, распространив его на семиюродных братьев и сестер. Это означало табу на брак между людьми, имевшими одного или нескольких общих предков из 128 прапрапрапрапрадедов и прапрапрапрапрабабок.
Ок. 1014	В Англии архиепископ Йоркский Вульфстан составил для правителей Этельреда и Кнута проект свода законов, который содержит запрет на кровосмешение вплоть до пятиюродных братьев и сестер. Наказание за инцест — рабство.
1023	Поместный собор в Зелигенштадте (совр. Германия) также запретил браки семиюродных братьев и сестер. Епископ Бурхард в «Вормсском декрете» аналогичным образом расширил определение кровосмесительных браков.
1032	Поместный собор в Бурже (совр. Франция) запретил кузенные браки, хотя точная степень родства неясна.
1046	Влиятельный бенедиктинский монах и впоследствии кардинал Петр Дамиани призвал к запрету браков между родственниками до семиюродных включительно.
1047	Поместный собор в Тулузе (совр. Франция) запретил кузенные браки.
1049	Поместный собор в Реймсе (совр. Франция) запретил кузенные браки.
1059	На соборе в Риме папа Николай II запретил браки с семиюродными братьями или сестрами, а также со всеми теми, с кем в принципе можно проследить родственную связь. Его преемник Александр II также постановил, что браки с семиюродными братьями или сестрами, как и с более близкими родственниками, запрещены. Королевство Далмация получило временное послабление, запрещающее браки только с пятиюродными братьями или сестрами.
1060	Поместный собор в Туре (совр. Франция) подтвердил решения Римского собора 1059 г.
1063	Собор в Риме запретил браки с семиюродными братьями или сестрами и ближе.
1072	Собор в Руане (совр. Франция) запретил нехристианские браки и постановил священникам изучать родословную каждого, кто собирается жениться.
1075	Поместный собор в Лондоне запретил браки с семиюродными братьями или сестрами и ближе, включая свойственников.
1094	Ив, епископ Шартрский, запретил браки с родственниками вплоть до семиюродных братьев и сестер.
1101	Поместный собор в Кашеле распространил введенные Церковью запреты на кровосмешение на территорию Ирландии.
1102	Поместный собор в Лондоне аннулировал существующие браки между семиюродными братьями и сестрами (и ближе) и постановил, что третьи лица, знавшие о подобных браках, являются соучастниками в преступном инцесте.
1123	Первый Латеранский собор (Рим) осудил союзы между кровными родственниками (без указания степени родства) и провозгласил, что те, кто вступил в кровосмесительный брак, должны быть лишены наследственных прав.
1125	Поместный собор в Лондоне подтвердил решения Лондонского собора 1075 г., распространив понятие инцеста на браки семиюродных братьев и сестер.
1139	Второй Латеранский собор (Рим) осудил браки между кровными родственниками (без указания степени).
1140	«Декрет Грациана»: запрещены браки с семиюродными братьями или сестрами, а также с более близкими родственниками.
1142	В «Сентенциях» Петра Ломбардского запрещены браки вплоть до семиюродных братьев и сестер.
1166	Собор в Константинополе ужесточил принятый ранее Восточной церковью запрет на кузенные браки (начиная с троюродных теток и племянниц) и наказания.
1174	Поместный собор в Лондоне запретил тайные браки — вероятно, для того, чтобы облегчить преследование кровосмесительных союзов.
1176	При участии парижского епископа Одо вводится система публичного оглашения предстоящих браков перед прихожанами.
1200	Собор в Лондоне сделал обязательным оглашение предстоящих браков перед прихожанами и постановил, чтобы все браки заключались публично. Браки с родственниками запрещены, но точная степень родства не указана.
1215	Четвертый Латеранский собор (Рим) смягчил запрет на инцест, ограничив его четвероюродными братьями и сестрами, а также всеми более близкими родственниками и свойственниками. Все предыдущие постановления были унифицированы и включены в свод канонического права. Это подвело под добрачные расследования и запреты на инцест четкую законодательную и правовую базу.
1917	Папа Бенедикт XV снова смягчил ограничения, запретив брак только с троюродными братьями или сестрами, а также со всеми более близкими родственниками и свойственниками.
1983	Папа Иоанн Павел II еще больше смягчил ограничения, позволив вступать в брак с троюродными братьями или сестрами и более дальними родственниками.

Эта таблица основана главным образом на Ubl (2008) и «Словаре христианских древностей» (Smith and Cheetham, 1875 [vol. I]). Дополнительные источники: Goody (1983; 1990; 2000), Gavin (2004), Sheehan (1996), Addis (2015), Brundage (1987), Ekelund et al. (1996) и Smith (1972).

Приложение Б. Дополнительные иллюстрации

Рис. Б.1. Корреляция между приверженностью традициям и (A) индексом интенсивности родства (96 стран) или (Б) частотой кузенных браков (56 стран). Приверженность традициям выражена как усредненный по стране ответ на вопрос: «Оцените по шкале от 1 до 7, насколько вы похожи на человека, описанного в этом утверждении: Традиция важна для него/нее. Для него/нее важно следовать традициям и обычаям, принятым в его/ее семье или религии». Частота кузенных браков отложена на логарифмической шкале.

Рис. Б.2. Корреляция между разницей в частоте поисковых запросов «стыд» и «вина» в Google и индексом интенсивности родства. Пунктирной линией отмечен нулевой уровень; в странах, расположенных над ней, термин «стыд» ищут чаще, чем «вина». В странах, расположенных ниже пунктирной линии, термин «вина» ищут чаще, чем «стыд». При построении графика учтены статистические поправки на влияние девяти используемых языков, что позволяет сфокусироваться на сравнении 56 стран. Это частичный регрессионный анализ данных о стыде и вине из Enke 2017, 2019 (автор не использовал в своем исследовании частоту кузенных браков).

Приложение В. Психологическое воздействие межличностной и географической мобильности

В психологической лаборатории вас встречает экспериментатор. Он провожает вас в небольшую комнату и объясняет: вы были выбраны в качестве рецензента и будете участвовать в тестировании нового опросника. Ваша задача — просмотреть анкеты, заполненные двумя другими участниками, которые находятся в соседних комнатах. На основании этих анкет одного из них вам нужно выбрать в качестве партнера для выполнения во второй половине эксперимента совместного задания. В анкете участники реагируют на ряд зарисовок. В каждой зарисовке персонажи сталкиваются с дилеммой: либо помочь и другу, и незнакомцу в равной мере, либо потратить все свое время на помощь одному только другу. Участникам задается вопрос о том, кто из персонажей нравится им больше — эгалитарист, потративший время и на друга, и на незнакомца, или верный товарищ, помогавший только другу. Один из ваших потенциальных партнеров всегда выбирал эгалитариста. Другому всегда нравился верный товарищ. Итак, вопрос: с кем вместе захотите поработать вы?

Меняла ли ваша семья место жительства, когда вы были ребенком?

Среди студентов из обществ Запада те, кто никогда не менял место жительства, в 90 % случаев предпочитали человека, который выбирал верного друга, а не эгалитариста. Если они переезжали один раз в жизни, эта доля снижалась до 75 %. Среди участников, переезжавших в период взросления два или три раза, человека, который всегда выбирал верного друга, выбирали еще реже — в 62 % случаев. Те, кто переезжал в детстве, говорили также, что им больше «нравится» как эгалитарист, так и человек, который всегда выбирал эгалитариста (Lun, Oishi, and Tenney, 2012; Oishi, Kesebir, Miao, Talhelm, Endo, Uchida, Shibanai, and Norasakkunkit, 2013; Oishi, Schug, Yuki, and Axt, 2015; Oishi and Talhelm, 2012).

Подобные эксперименты позволяют предположить, что опыт переезда на новое место усиливает симпатии людей к эгалитаризму и улучшает их отношение к незнакомцам. Что-то в этом опыте, по-видимому, сглаживает различия между людьми внутри вашей группы и внешними по отношению к ней и заставляет участников не полагаться слишком сильно на свои давние социальные связи.

Вероятно, отчасти эти психологические эффекты возникают в ходе индивидуального развития — оттого что после переезда детям необходимо формировать новые отношения. Однако психологи могут воспроизвести некоторые из них и факультативно (на лету): в одном эксперименте (Oishi and Talhelm, 2012) случайно отобранным участникам предлагалось представить себя в месте, где они хотели бы побывать с визитом или поселиться навсегда. Затем, после этого мысленного опыта, участников просили записать, что они чувствуют. Заставляя людей представлять себе различные ситуации, экспериментаторы формировали установки, которые незаметно меняли их предпочтения. Прайминг географической стабильностью приводил к тому, что предпочтение, которое участники отдавали верному другу, а не эгалитаристу, немного возрастало, а прайминг географической мобильноcтью (кратковременный визит) — изменял положение на обратное, давая эгалитаристам небольшую фору перед верными друзьями. Такие подсознательные напоминания (праймы) также повышали мотивацию людей расширять свои социальные сети — устанавливать и развивать новые отношения. В целом это исследование показывает, что географическая мобильность заставляет людей стремиться к созданию новых отношений и отдавать предпочтение эгалитаристам. Результаты прайминга не очень надежны, поскольку зачастую невоспроизводимы, однако я их описываю, чтобы предположить, что смена места жительства не только влияет на индивидуальное развитие, но может иметь и факультативное воздействие.

Очевидно, что физический переезд создает потребность в построении новых отношений. Другими словами, он создает возможность для того, что психологи называют межличностной мобильностью, охватывающей все факторы, которые сдерживают или способствуют формированию новых отношений либо разрыву старых. Например, принадлежность к патрилинейному клану не только снижает географическую мобильность людей, привязывая их к землям предков, находящимся в общинной собственности, но и препятствует их межличностной мобильности в силу обязательств и обязанностей, которые они принимают по отношению к членам клана (Oishi, Schug, Yuki, and Axt, 2015; Yuki, Sato, Takemura, and Oishi, 2013).

Исследования показывают, что в социальном и психологическом отношении более высокая географическая и межличностная мобильность ведет к тому, что люди не только делают меньше различий между членами своей группы и внешними по отношению к ней индивидами, но и формируют более обширные социальные сети, предпочитают новый опыт, новизну и, возможно, даже мыслят более творчески (Hango, 2006; Li et al., 2016; Mann, 1972; Oishi, 2010; Oishi et al., 2015; Oishi and Talhelm, 2012; Park and Peterson, 2010).

Кроме того, исследования, посвященные сравнению обществ с низкой межличностной мобильностью — вроде Японии — с обществами более мобильными — вроде США, — показывают, как она влияет на сети социальных связей. И американцы, и японцы предпочитают тех, чье происхождение, цели, личностные качества, ценности и интересы схожи с их собственными. Однако, даже если говорить о самых близких друзьях, лишь американцы, похоже, действительно образуют тесные связи с людьми, которые в заметной мере похожи на них по этим параметрам (а не просто молча их предпочитают). Причина этой закономерности в том, что, в отличие от большинства японцев, американцы почти ничем не ограничены в поиске и формировании новых отношений. Напротив, отсутствие межличностной мобильности в обществах наподобие японского мешает людям свободно формировать добровольные объединения с теми, кто разделяет их интересы, цели и другие черты.

Это проведенное на японцах и американцах исследование заставляет предположить, что любые факторы, повышающие географическую или межличностную мобильность людей, могут тем или иным образом менять их психологию. Средневековая Церковь, разрушив родственные и племенные институты Европы, должна была увеличить как географическую, так и межличностную мобильность. В отсутствие норм, которые обычно регулируют деятельность основанных на родстве организаций, отдельные люди и нуклеарные семьи могли свободнее развивать новые, не основанные на родстве отношения и самостоятельно мигрировать, поскольку семейные обязательства, ответственность и имущество меньше их ограничивали. Результатом была еще бóльшая межличностная мобильность. Аналогичным образом с утратой основанных на родстве систем социальной защиты и возникновением необходимости искать брачных партнеров вне своей социальной сети люди должны были иметь больше стимулов для переезда и меньше — для того, чтобы оставаться на одном месте, что должно было приводить к большей географической мобильности. Действительно, в современном мире люди, которые меньше ценят семейные узы, более склонны к переездам. Даже взрослые дети иммигрантов, чьи родители приехали из стран с более крепкими семейными связями, менее склонны к географическим перемещениям, чем дети иммигрантов, приехавших из стран с более слабыми семейными связями. В Европе Средних веков и раннего Нового времени ослабление родственных связей, вероятно, способствовало значительному притоку мигрантов из сельской местности в города — росту урбанизации (Alesina et al., 2015; Alesina and Giuliano, 2013, 2015; Dincecco and Onorato, 2018; Kleinschmidt, 2000; Winter, 2013).

В целом основанные на родстве институты управляют нашей психологией несколькими различными способами, и я подозреваю, что вклад географической или межличностной мобильности в глобальное разнообразие, отмеченное в последней главе, был относительно скромным. Однако эффекты мобильности в плане отношений важны, потому что они быстро нарастают как факультативно, так и в процессе индивидуального развития. Это отличает их от сложившихся в ходе культурной эволюции ценностей, убеждений, мировоззрений, мотиваций и стратегий воспитания, на формирование которых могут уйти десятилетия или века.

Быстро проявляющиеся психологические эффекты мобильности особенно актуальны в свете того, как крестьяне, стекавшиеся в наделенные хартиями и вольные города, монастыри и университеты средневековой Европы, реагировали на ситуацию, прежде чем культурная эволюция успевала создать специальные социальные нормы, обеспечивающие обезличенный обмен, или полный психологический набор, соответствующий индивидуалистическому комплексу. Исходя из описанных выше исследований, переселенцы в наделенные хартиями и вольные города должны были быть психологически более склонными к (1) более эгалитарному отношению к незнакомцам в сравнении с друзьями и членами семьи и (2) созданию более широких социальных сетей с единомышленниками.

Рекомендуем книги по теме

Капитализм в Америке: История

Алан Гринспен, Адриан Вулдридж

Новая карта мира. Энергетические ресурсы, меняющийся климат и столкновение наций

Дэниел Ергин

Люди, власть и прибыль. Прогрессивный капитализм в эпоху массового недовольства

Джозеф Ю. Стиглиц

Источник

Айн Рэнд