Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели

Во всех 10 изученных популяциях самооборона и необходимость оказывались важными смягчающими факторами — таким образом, полностью психическое состояние не игнорирует никто. Но в некоторых обществах значимые факторы на них и заканчивались: нарушители не заслуживали никакого снисхождения за неверное понимание или невменяемость. На другом конце спектра, в Лос-Анджелесе, люди Запада детально различали степень «гадкости» нарушителя и наказание, которое он должен получить, на основании всех этих смягчающих факторов. Самооборона и необходимость вызывали наибольшее снисхождение, за ними следовало неверное понимание, а затем — невменяемость. Интересно, что в ситуации отличия моральных ценностей люди Запада судили преступника более сурово — намеренно ударить кого-то и считать, что поступаешь хорошо, по-видимому, гаже, чем намеренно ударить кого-то, считая, что поступаешь плохо. Если сравнивать эти 10 популяций, люди тем чаще обращали внимание на любую из пяти перечисленных особенностей психического состояния нарушителя, чем менее интенсивными были основанные на родстве институты этого общества[619].

Хотя примат личности — ее прав и психических состояний — характеризует основные тенденции в развитии западной правовой традиции, в период Высокого Средневековья право пережило даже более глубокие перемены. В своем фундаментальном труде «Западная традиция права: эпоха формирования» (Law and Revolution) правовед и историк Гарольд Берман утверждает, что, когда канонисты XII в. изучали древнее римское право — Свод Юстиниана, они видели в нем то, чего там на самом деле не было. Составленный в Византийской империи VI в. Свод Юстиниана представляет собой огромный юридический сборник, насчитывающий тысячи страниц. Он включает в себя головокружительное количество статутов, дел и юридических комментариев. Средневековые юристы, с их склонностью к аналитическому мышлению и христианским моральным универсализмом, естественным образом предполагали, что конкретные законы и решения уходят корнями в некий набор универсальных правовых принципов, категорий или аксиом, из которых можно вывести все частности. Таким образом, они пытались задним числом вычислить общие законы и принципы на основании этих конкретных римских постановлений и решений. Однако Берман убедительно доказывает, что римская правовая традиция не имела подобных фундаментальных принципов или хорошо разработанных правовых понятий. Он пишет:

Буквально с рождения римское право было пропитано такими понятиями, как собственность, владение, деликт, мошенничество, кража и десятки других. В этом было его большое достоинство. Однако эти понятия не воспринимались как идеи, пронизывающие все нормы и определяющие их применимость. Они не рассматривались с философской точки зрения. Понятия римского права, как и его многочисленные нормы, были привязаны к определенным юридическим ситуациям. Римское право состояло из сложной сети норм; однако они существовали не как интеллектуальная система, а скорее как красочная мозаика практических решений конкретных юридических вопросов. Таким образом, можно сказать, что, хотя в римском праве присутствовали понятия, там отсутствовало определение самого понятия{13}[620].

В применении законов древнеримские правоведы стремились к последовательности, а не к обобщениям, основанным на наборе фундаментальных принципов, аксиом или прав. В отличие от них канонисты, будучи людьми, склонными к аналитическому мышлению и исповедующими моралистическую религию, искали универсализирующих принципов[621].

Поскольку приверженцы аналитического мышления ненавидят противоречия, развитие западного права по большей части было связано с поиском и разрешением противоречий, возникающих при попытке выделить некий набор принципов и применить его как можно шире. Права одного человека могут противоречить правам другого или благу группы. Если человек мыслит более холистично, противоречия не особенно бросаются ему в глава и не очень беспокоят. Поскольку две отдельные ситуации никогда не идентичны, а конкретный контекст и межличностные отношения всегда варьируют, то кто скажет, что два разных юридических решения противоречат одно другому? Более того, во многих обществах задача права состоит в восстановлении гармонии и поддержании мира, а не в защите прав личности или соблюдении абстрактных принципов «правосудия», как при более аналитическом мышлении[622].

Средневековые юристы считали, что выводят или угадывают небесные или вселенские законы — законы Божьи. Они верили, что эти законы существуют (где-то вне этого мира), и поэтому долг специалистов — просто их понять. Это означало, что, в отличие от своих предшественников времен германского или римского права, средневековые правители подчинялись собственным законам. Важнейшие законы исходили от инстанции, стоявшей выше любого императора, короля или князя. Этот подход, который становился все более интуитивным для христиан с протозападным психотипом, имел решающее значение для развития как ограниченности исполнительной власти (конституционной формы правления), так и понятия верховенства права[623].

Позднее, вслед за коллегами-правоведами, натурфилософы стали искать законы, объясняющие устройство материального мира. Как и канонисты, эти ученые верили в существование скрытых (божественных), но познаваемых законов, управляющих Вселенной. Будучи универсалистами по психологическому складу, многие из них считали, что, если для объяснения какого-то физического явления выработаны две различные модели или два набора принципов, они не могут являться верными одновременно: Вселенная может быть либо такой, либо другой. Предпочитая аналитическое мышление, они часто стремились разложить сложные системы на их составные части — элементы, молекулы, планеты, гены и т. д — и объяснить их работу при помощи внутренних (и зачастую невидимых) свойств, таких как масса, заряд, гравитация и геометрия. Будучи индивидуалистами и нонконформистами, они желали продемонстрировать — хотя бы перед друзьями и коллегами — свой талант, творческое начало и независимость ума.

Рассмотрим случай Николая Коперника, который в 1514 г., уже получив степень доктора канонического права, разработал гелиоцентрическую модель устройства Вселенной, с Солнцем в центре и вращающимися вокруг него планетами (опубликована в 1543 г.). Чтобы понять вклад Коперника, давайте осознаем два важных момента. Во-первых, исламские астрономы опережали своих европейских коллег по крайней мере до XIV в. В самом деле, мусульманские ученые, исходившие из античной модели Птолемея, по-видимому, вывели большинство основных положений модели Коперника задолго до него самого. Например, в XIII в. занимавшийся исчислением времени с богослужебными целями астроном из Дамаска Ибн аш-Шатир создал математическую модель, формально идентичную модели Коперника, за исключением того, что она оставалась геоцентрической. Но, какими бы блестящими ни были эти мыслители, они так и не смогли совершить тот концептуальный прорыв, который удался Копернику. Во-вторых, хотя Коперник правильно определил относительное местоположение Солнца, он предполагал, что планеты движутся по круговым орбитам. Из-за этой ошибки предсказания модели аш-Шатира все же оказывались точнее. Тем не менее модель Коперника была опубликована, столкнулась с конкурирующими моделями и вдохновила последующие работы. Иоганн Кеплер, основываясь на гелиоцентрической модели Коперника, допустил возможность существования эллиптических орбит, и его модель уверенно обошла все предшествующие гипотезы. Разумеется, Кеплер полагал, что открытые им законы функционирования космоса имеют божественную природу. Так в чем же заключался огромный вклад Коперника?[624]

На мой взгляд, он состоял в его готовности выйти за рамки и античного, и христианского мировоззрений, поместив Солнце в центр Вселенной и сделав Землю всего лишь обычной планетой. Пренебрегая авторитетами и бросая вызов мудрецам древности, он представил эту идею другим, чтобы те обдумали ее и развили. Кроме того, он стоял на своем, несмотря на то что эмпирические данные, подтверждающие его модель, были не особенно убедительными — к счастью, он был не лишен самоуверенности. Возможно, роль, большую, чем личность самого Коперника, сыграла здесь относительная открытость его социальной среды. Одни ученые его идеи критиковали, другие превозносили. Церковь, со своей стороны, не оказывала серьезного противодействия его идеям на протяжении семи десятилетий, пока их не начал развивать Галилей. Конечно, у нас нет психологических данных по отдельным ученым или их сообществам, но все же этот случай иллюстрирует, как психологические различия, о которых я рассказываю в этой книге, должны были влиять на научные достижения, институты и дискурс.

Пока Коперник лишал Землю ее центральной роли, влияние протозападной психологии начало проявляться многими различными способами. Рассмотрим два из них. Во-первых, интеллектуалы раннего Нового времени, с их все большей готовностью нарушать традиции, стали осознавать, что великие мудрецы Античности, например Аристотель, могли ошибаться; они и правда во многом ошибались. Это означало, что отдельные личности могут открывать совершенно новое знание — то, чего никто прежде не знал. Историк Дэвид Вуттон утверждает, что само понятие «открытия» как осознанной деятельности возникло именно в этот период, что отмечено распространением соответствующего термина в европейских языках: синонимы слова «открытие» (англ. discovery) впервые фиксируются в 1484 г. в португальском языке и в 1504 г. в итальянском; позже оно появляется в названиях книг на голландском (1524), французском (1553), испанском (1554) и английском (1563) языках.

Во-вторых, с усилением внимания к психическим состояниям интеллектуалы стали ассоциировать новые идеи, концепции и озарения с конкретными людьми и по возможности чествовать их создателей, изобретателей или первооткрывателей. В историческом и межкультурном плане наша привычная склонность ассоциировать изобретения с их авторами — редкость. Эта перемена подчеркивается распространением эпонимии при именовании новых земель («Америка»), научных законов («закон Бойля»), способов мышления («ньютоновское»), частей тела («фаллопиевы трубы») и многого другого. Примерно после 1600 г. европейцы даже начали переименовывать древние открытия и изобретения в честь их предполагаемых первооткрывателей или создателей. «Теорема Пифагора», например, раньше называлась «Дулкарнон» (это слово образовано от арабского выражения «с двумя рогами», описывающего соответствующий чертеж). Наконец, задолго до появления патентного права люди начали понимать, что копировать и распространять чужие рукописи, математические доказательства или даже идеи, не указывая автора, неправильно. Люди стали считать, что новые мыслительные состояния — идеи, концепции, уравнения и рецепты — каким-то образом связаны с тем, «принадлежат» тому, кто первым публично объявил их своими. Сколь бы интуитивным ни казалось нам такое владение, оно противоречит обычным практикам, известным с далекой древности. Представление, что нечто столь нематериальное, как идея, песня или концепция, может стать собственностью отдельного человека, начало приобретать интуитивную осмысленность. В английском языке термин plagiarism («плагиат») впервые начал распространяться в XVII в. после введения в 1598 г. слова plagiary, происходящего от латинского корня, который означает похищение человека[625].

Что я всем этим хочу сказать? В некоторых доиндустриальных европейских обществах протозападная психология способствовала возникновению и распространению определенных типов законов, норм и принципов, относящихся как к человеческим отношениям, так и к материальному миру. Конечно, по мере своего зарождения западные право и наука, в свою очередь, стали еще в большей мере формировать аспекты психологии людей Запада. Возможно, роль правовых нововведений легче всего увидеть в результатах исследований, посвященных психологическому воздействию демократических институтов. Схожим образом значительным было и влияние науки. Но, как мы увидим, наиболее революционными оказались изменения в наших гносеологических нормах, определяющих критерии убедительности доказательств и вескости причин.

Представительные органы власти и демократия

Элементы представительного управления начали распространяться в период Высокого Средневековья. Добровольные организации все чаще определяли своих лидеров и принимали решения путем голосования. К примеру, мы видели, что в XI в. цистерцианцы начали избирать настоятелей из членов братии. В тот же период в некоторых городах, где за власть боролись гильдии и другие объединения, появились представительные собрания. Члены этих собраний часто представляли не кварталы, а гильдии или религиозные организации, входящие в общину. В некоторых городах правящие советы были лишь органами купеческой олигархии. Но в других местах возможность голосовать получали члены все большего числа объединений, которые все чаще заявляли о своем «праве» на представительство. В одиночку люди практически не имели шансов отстаивать свои права, но, объединившись в группы с общими интересами, они могли оказывать реальное влияние на ситуацию. Поскольку города, гильдии, университеты и монашеские ордены конкурировали за членов, те из них, форма управления в которых была наиболее привлекательна, как правило, росли быстрее всего и привлекали индивидов с психотипом, больше всего напоминавшим современных людей Запада[626].

Этим социальным и политическим переменам содействовали ранние нововведения в каноническом праве, которые заложили основы современного корпоративного права. Каноническое право провозгласило, что руководители или представители корпораций (добровольных объединений) должны были получать одобрение членов, прежде чем предпринимать важные действия. Эта идея превратилась в конституционный принцип, обобщенный в римской максиме «Что касается всех, должно быть рассмотрено и одобрено всеми». Средневековые европейские юристы, однако, пришли к новым принципам, неосознанно переосмыслив то, что им виделось в римском праве. Римская империя, конечно, не считала, что нуждается в одобрении со стороны подданных — эта максима применялась в особых контекстах и конкретных случаях. Однако, будучи пропущенной через призму протозападной психологии, она превратилась в образец здравого смысла, в почти самоочевидную истину. Поскольку юристы, получившие университетское образование, были хорошо знакомы с каноническим правом, этот и другие аспекты церковных установлений стали отправной точкой для последующего развития корпоративного права и конституционной формы правления в Европе и за ее пределами[627].

Дверь к формальным демократическим практикам и идеям распахнулась в период Высокого Средневековья сразу и по социальным, и по психологическим причинам. С социальной точки зрения такие практики, как голосование или поиск консенсуса, не очень хорошо функционируют под сенью мощных институтов, основанных на родстве. Чтобы понять почему, обдумайте эту зарисовку автора афганского происхождения Тамима Ансари:

Я постоянно вспоминаю выборы, проведенные в Афганистане после того, как талибы бежали из страны. Весь народ выбирал делегатов, которые должны были представлять его в общенациональном собрании, организованном США, чтобы сформировать новые демократические власти с парламентом, конституцией, президентом и кабинетом министров. <…> Я встретил человека, который сказал, что проголосовал на выборах. <…> Он выглядел как обычный крестьянин, которых я знал в молодости, в простой длинной рубашке, мешковатых штанах, тюрбане и с бородой, поэтому я попросил его описать процесс голосования — как он проходил на самом деле?

— Ну, господин, — сказал он, — несколько городских пришли с бумагами и стали рассказывать, какие мы должны сделать в них пометки, а мы вежливо слушали, потому что они проделали долгий путь и мы не хотели быть невежливыми, но этим городским и не нужно было говорить нам, кто наш человек. Мы поставили те отметки, которые они хотели, но мы всегда знали, кто будет нас представлять: конечно же, Ага-и-Сайяф.

— А как вы остановились на Сайяфе? — спросил я.

— Остановились? Господин, что вы имеете в виду?! Его семья живет здесь со времен Дост-Мухаммед-хана, если не раньше. <…> Знаете ли вы, что двоюродный брат моего зятя женат на невестке Сайяфа? Он один из нас[628].

Этот отрывок демонстрирует сильную внутригрупповую лояльность, из-за которой единственным кандидатом, за которого были готовы проголосовать афганцы, являлся «один из них». Чтобы установить, что это так, они выстраивали длинный ряд родственных связей: «У моего зятя есть двоюродный брат, который женат на невестке Сайяфа». Это означает, что итог выборов в значительной степени определяется размером различных групп избирателей. Как правило, побеждают крупные кланы, племена или этнические группы — иногда под видом политических партий, — а люди не могут с легкостью переходить из одного лагеря в другой. Распад интенсивного родства и племенных организаций в средневековой Европе увеличил шансы, что демократические практики окажутся работоспособными. Аналогичным образом групповые обсуждения или споры о новых управленческих решениях не особенно продуктивны, если все соглашаются только с главой своего клана или с теми, кто разделяет их этническую принадлежность или религию[629].

С психологической точки зрения практики управления на основе участия населения могли подойти людям по нескольким причинам. Более индивидуалистичные и независимые любят выделяться, выражая свое мнение, и зачастую не против идти наперекор консенсусу. Групповые обсуждения или публичное голосование дают людям возможность подчеркнуть свое отличие от других, выразить свою уникальность и чувство собственной идентичности. Это контрастирует с психологическими наклонностями, отдающими предпочтение конформности, послушанию в отношении старших, избеганию стыда и уважению к традиционным авторитетам. В большинстве сложных обществ ты не впечатлишь окружающих, смело выразив несогласие с мнением группы или указав на пробелы в древней мудрости.

С этим связан другой аспект индивидуалистического комплекса — предпочтение выбора или контроля. Люди Запада предпочитают то, что выбрали самостоятельно, и напряженнее работают над заданиями, которые дали себе сами, чем над идентичными заданиями, полученными от некоего авторитета. Напротив, представителей менее индивидуалистичных популяций не особенно вдохновляет возможность сделать собственный выбор или взять контроль в свои руки[630].

Эти психологические модели, а именно склонность людей не подчиняться авторитетам и их стремление к выбору, влияют на то, что исследователи называют надбавкой за демократию. Как лабораторные, так и полевые эксперименты показывают, что представители некоторых популяций будут вносить больший вклад в работу группы и более строго придерживаться ее правил, если они имеют возможность влиять — как правило, путем голосования — на принятие решений. Как это обычно и бывает, лабораторные исследования в этой области охватывают почти исключительно людей Запада; однако пара недавних работ не обнаружила надбавки за демократию в Монголии и Китае. В сельских районах Китая мужчины делали максимальные взносы в игре в общественные блага, когда «закон» навязывался им извне, а не принимался в результате голосования. Люди, психологически более склонные подчиняться авторитету и менее стремящиеся к контролю, активнее сотрудничали в ответ на правила, навязанные извне, и менее активно — в ответ на результаты демократического волеизъявления. Надбавка за демократию возникает, только когда такие психологические наклонности достаточно слабы у значительной части населения. Это нарождающийся аспект культурной психологии[631].

Такие данные свидетельствуют не только о том, что средневековые европейцы в социальном и психологическом планах были более восприимчивы к формальным демократическим институтам, но и о том, что демократические институты на самом деле должны были там работать эффективнее, побуждая людей с протозападным психотипом вносить больший вклад в групповые задачи и четче следовать правилам. Я подозреваю также, что изменение психологического субстрата влияло на то, что именно люди считали приемлемым источником легитимности в государственном управлении. Как и большинство суверенов на протяжении всей истории человечества, средневековые европейские правители черпали свою легитимность в некоем сочетании божественного мандата и особых качеств своей родословной. Однако постепенно, особенно после 1500 г., отдельные люди начали считать потенциальным источником легитимности «народ» или «подданных», а не богов, происхождение или их сочетание. Это рассуждение, через психологию связывающее основанные на интенсивном родстве институты с институтами демократическими, опирается на современные исследования, большая часть которых была проведена в университетских лабораториях. Можно ли проследить эти связи в реальном мире, а также в истории?

Эту проблему можно решить тремя способами. Во-первых, если в современном мире смотреть на взрослых детей иммигрантов в европейские страны, как мы это делали с обобщенным доверием, индивидуализмом и конформностью в главе 7, мы обнаружим, что люди, чье происхождение можно проследить до обществ с более интенсивным родством, проявляют более низкую политическую активность: они реже голосуют, подписывают меньше петиций, поддерживают меньше бойкотов и посещают меньше демонстраций. Помните, что, хотя их родители приехали из других мест, все эти люди выросли в одних и тех же европейских странах. Несмотря на это, люди, для культурного прошлого которых были характерны менее интенсивные родственные связи, более активны в политической жизни, и этот эффект сохраняется даже после статистического учета возраста, пола, религии, дохода, занятости и уровня восприятия дискриминации (а также многих других факторов). Эти результаты свидетельствуют, что интенсивное родство — посредством культурного обучения — психологически мешает представительным формам правления, политическому плюрализму и качеству демократических институтов. Схожим образом, вновь сосредоточившись на Италии, мы обнаружим, что чем больше кузенных браков заключалось в конкретной итальянской провинции в XX в., тем ниже там явка избирателей в XXI в.[632]

Во-вторых, вспомним главу 9: чем дольше город находится под воздействием церковной брачно-семейной программы ввиду близости епископского престола, тем выше вероятность того, что в нем будет развиваться представительная форма правления (рис. 9.6). Таким образом, влияние БСП действительно привело к более широкому участию населения в управлении и ослаблению автократии. Примечательно, что вероятность принятия партисипативной или представительной формы правления в исламском мире или Китае того же времени была нулевой — такие вещи были там «немыслимы»[633].

Наконец, при сравнении разных стран мы видим аналогичную взаимосвязь между интенсивным родством и демократией. Форма правления стран с более интенсивным родством характеризуется соответствующими международными рейтингами как менее демократическая. Фактически знание исторического уровня кузенных браков в той или иной стране позволяет нам примерно наполовину объяснить качество ее демократических институтов на общенациональном уровне (рис. 12.1). Если интенсивные институты, основанные на родстве, сохраняются, демократические институты на общенациональном уровне терпят крах[634].

В совокупности эти свидетельства подкрепляют мысль, что Церковь, разорвав интенсивные родственные связи и изменив психологию людей, проложила путь для постепенного распространения политического плюрализма и современной демократии[635].

Следует пояснить, что речь идет не об однонаправленной причинно-следственной связи. Взаимодействие психологии, норм и формальных институтов образует своеобразную петлю обратной связи. Усвоение населением определенных психологических моделей может готовить почву для появления новых формальных институтов, включая законы, демократию и представительные органы власти; в то же время создание новых формальных институтов, соответствующих психологии и социальным нормам населения, может стать катализатором дальнейших психологических сдвигов. Чтобы убедиться в этом, рассмотрим долгосрочные психологические последствия принятия формальных демократических институтов в доиндустриальную эпоху.

Начиная с XIII в. в землях, из которых образовалась современная Швейцария, возникало множество городов. Некоторые из этих урбанизированных центров начали вводить ту или иную форму правления, основанную на участии населения, в то время как другие сохраняли автократическую власть наследственных феодалов. Такая чересполосица демократий и автократий сохранялась до тех пор, пока Наполеон не завоевал регион в 1803 г. и не предоставил всем общинам право на самоуправление, после чего демократия возобладала.

Заметив этот естественный эксперимент, экономисты Марчелла Веронези и Девеш Рустаги провели парные игры в общественные блага, в которых приняли участие 262 человека из 174 коммун Швейцарии. Этот эксперимент, подразумевавший разовое взаимодействие, был аналогичен тому, который Девеш проводил среди эфиопских оромо при изучении их интеграции в рынки (см. главу 9). В этом эксперименте человека спрашивают, какую сумму он внесет в ответ на каждый из возможных взносов его партнера (если тот будет первым); эти решения обязательны к исполнению. Данный метод позволяет исследователям оценить склонность участников к обусловленной кооперации с незнакомцами, выражаемой баллом от –100 до +100 в зависимости от того, насколько позитивно или негативно участник реагирует на взносы партнера. Средний балл для данной выборки швейцарцев составил 65. Чтобы определить, когда различные коммуны впервые создали демократические или партисипативные формальные институты, экономисты обратились к историческим данным. Поскольку все швейцарские коммуны стали в той или иной мере демократическими после вторжения Наполеона, они подсчитывали, как долго каждая из коммун имела ту или иную форму демократического или партисипативного правления до 1803 г.

Рис. 12.1. Корреляция между распространенностью кузенных браков и качеством демократических институтов на общенациональном уровне. Страны с большей частотой кузенных браков имеют более слабые демократические институты[636]

Анализ показывает, что жители коммун с более длительной историей демократического правления сегодня более склонны к обусловленной кооперации с незнакомцами. Как оказалось, каждое столетие демократического правления увеличивает склонность нашего современника к обусловленной кооперации почти на девять баллов. Поскольку средний показатель тут равен 65, девять баллов — довольно заметный эффект. Иными словами, результаты сравнения коммун, которые имели демократическое правление к эпохе Наполеона, с теми, которые получили его уже после французского вторжения, показывают, что жители «донаполеоновских демократий» примерно в два раза более склонны к обусловленной кооперации, чем демократий «постнаполеоновских» (83 балла против всего 42).

Конечно, в коммунах, которые рано приняли демократическую форму правления, могло наличествовать что-то другое, что вызвало преждевременное политическое развитие и объясняет современные психологические различия. Это не истинный эксперимент, потому что мы не могли назначать «демократическими» случайные общины.

Чтобы решить эту проблему, Марчелла и Девеш воспользовались случайным политическим потрясением. В 1218 г. герцог Бертольд V внезапно умер, не оставив наследника; тем самым он положил резкий, мирный и неожиданный конец династии Церингенов. Города в пределах бывших владений Церингенов оказались вольны развивать собственные формы правления, и во многих из них появились партисипативные или представительные институты. Между тем соседние династии никуда не делись, и их коммунам пришлось ждать для этого других подходящих случаев (некоторым — вплоть до прихода Наполеона). Смерть бездетного герцога дает нам требуемую случайность. Знание об этом историческом потрясении позволяет нам выявить — при помощи пары статистических уловок — только те исторические вариации демократического правления, которые, как мы знаем, фактически случайны, и посмотреть, могут ли они сами по себе объяснять современное разнообразие в склонности к обусловленной кооперации с незнакомцами.

И в самом деле, анализ подтверждает, что каждое дополнительное столетие демократического правления приводит к усилению обусловленной кооперации современных швейцарцев почти на девять баллов, что примерно соответствует полному анализу, приведенному выше. Похоже, что формальные демократические институты действительно делают население более склонным к обусловленной кооперации, по крайней мере в Швейцарии[637].

Моя мысль состоит тут в следующем: психология, все больше напоминающая психологию людей Запада, способствовала развитию более демократических и партисипативных форм правления, а эти формальные институты, раз появившись, двигали развитие психологии дальше, по крайней мере в некоторых ее аспектах, — возможно, тем, что еще больше снижали значение расширенных семей и плотных родственных сетей, поощряли обезличенную торговлю и усиливали конкуренцию между добровольными объединениями[638].

Самая западная религия

Протестантизм — это семейство религиозных конфессий, которые ставят в центр духовной жизни личную веру человека и его отношения с Богом. Роскошные ритуалы, огромные соборы, масштабные жертвоприношения и рукоположенные священники обычно играют в них незначительную роль и могут быть объектом открытого осуждения. Благодаря силе своего собственного выбора люди строят личные отношения непосредственно с Богом, в том числе читая и осмысливая Священное Писание самостоятельно или небольшими группами. Чтобы установить связь с Богом, протестантам не нужно почитать предков, великих мудрецов, религиозную иерархию или церковные традиции. В принципе, единственное, что чтут протестанты, — это Священное Писание. Во многих конфессиях религиозным лидером может стать любой человек, и для этого не требуется никакой специальной подготовки. Формально эти лидеры равны остальным прихожанами, хотя, конечно, их престиж может давать определенные привилегии. Спасение — потенциальная загробная жизнь — обычно достигается на основе внутреннего психического состояния человека, его веры. Ритуалы и добрые дела играют незначительную роль или не играют ее вовсе. Важнее всего намерения и убеждения, то есть то, что у человека в сердце. Мысли об убийстве, воровстве или прелюбодеянии часто сами по себе греховны. Ведущие протестантские конфессии подчеркивают также, что у всех людей есть призвание — свободно выбранное занятие или профессия, — которое уникальным образом соответствует их особым качествам и способностям. Усердно, терпеливо и дисциплинированно трудиться, чтобы исполнить свое призвание, — Божья работа. Порой она помогает человеку попасть на небеса, а иногда просто публично отмечает его как одного из избранных[639].

Ничего не напоминает? Я надеюсь, что это описание перекликается с теми психологическими моделями, которые мы искали и объясняли на протяжении всей этой книги: индивидуализмом, независимостью, моралью, не зависящей от межличностных отношений, обобщенной просоциальностью (равенством незнакомцев), неконформностью, сопротивлением традициям, виной (вместо стыда), трудолюбием, самоконтролем, ведущей ролью психических состояний в моральных суждениях и оттачиванием наклонностей в соответствии с выбранным занятием.

В XVI в. протестантизм смог добиться сакрализации психологического комплекса, который формировался в Европе на протяжении предшествующих столетий. Как я постарался показать, многие общества к тому моменту уже разработали индивидуалистическую психологию, которая воплотила в себе — хотя бы в зачаточной форме — психологическое ядро тех религиозных движений XVI в., которые вместе составили протестантизм. Сам Мартин Лютер был монахом-августинцем, работавшим в университете, расположенном в наделенном хартией городе Виттенберге (три добровольных объединения разом). Протестантские конфессии распространились так быстро отчасти потому, что их базовые религиозные ценности и мировоззрение хорошо сочетались с протозападной психологией той эпохи. Конечно, имелось много политических и экономических причин, по которым различные короли, герцоги и князья вскочили на подножку этого поезда: например, Церковь владела огромными земельными угодьями, которые эти правители могли конфисковать. Но такие действия сошли государям с рук отчасти потому, что протестантская вера находила глубокий отклик у важнейших слоев населения. Другими словами, процессы, которые я описывал на протяжении всей этой книги, — возникновение нуклеарной семьи, обезличенных рынков и конкурирующих добровольных объединений — подготовили европейскую почву для семян Реформации[640].

Конечно, протестантская Реформация не была внезапным происшествием, и ее не следует понимать как единое движение или событие. Вместо этого она представляет собой культурно-эволюционный процесс, в ходе которого единомышленники сообща создавали различные религиозные организации, каждая из которых имела свои собственные сверхъестественные верования, ритуалы и практики. Некоторые из этих религиозных наборов лучше соответствовали складывающимся психологическим моделям, чем соответствующие наборы в рамках Римско-католической церкви. Многие предвестники Реформации появились еще в Средние века. К примеру, специалисты, начиная по крайней мере с Макса Вебера, отмечали сходство между протестантизмом и цистерцианским орденом (основан в 1089 г.). Позднее, в XIV в., Джон Уиклиф в Англии утверждал, что христиане должны сами читать Священное Писание, не полагаясь на пап и священников. За век до Лютера он перевел Библию на местный язык — среднеанглийский. Как Лютер и его современники, Уиклиф чтил Августина и нападал на папскую иерархию и индульгенции. Хотя движения, подобные возглавляемому Уиклифом, выкорчевывали прежде, чем они могли пустить корни, протозападной психологии, развивавшейся во многих европейских обществах, они соответствовали лучше, нежели их католический конкурент. Осознав, что отчасти протестантизм стал ответом на перемены в психологическом ландшафте, мы можем понять не только то, почему он возник и распространился, но и то, почему он в такой мере был склонен к индивидуализму, дисциплине, эгалитаризму, сосредоточенности на себе, ориентации на личную веру и приоритету психических состояний[641].

В отличие от многих протестантских сект, сама Церковь — возможно, несколько парадоксальным образом — построена по модели патриархальной (римской) семьи. Власть там является вертикальной и строгой, словно в патрилинейном роду. Религиозные пастыри, которых стали называть «отец» или «папа» (римский), обладают привилегированным доступом к божественным истинам и особыми полномочиями, включая власть даровать (транслировать) Божье прощение. Церковным лидерам, наделенным мудростью и святостью, следует оказывать почтение и повиноваться. Только через Церковь, ее специализированные обряды и высокопрофессиональных служителей обычный человек может обрести путь к Господу и загробной жизни. Личные, неопосредованные отношения с Богом не допускаются[642].

Конечно, столкнувшись с конкуренцией со стороны различных протестантских деноминаций, Церковь со временем эволюционировала (особенно в некоторых своих частях, вроде ордена иезуитов), став более совместимой с психологией людей Запада. Эти реформы, однако, не могли зайти дальше определенной черты, поскольку всякий раз, когда Церковь меняет правила допуска на небеса, она подрывает свой вечный авторитет. До Реформации, не испытывая сильной конкуренции за верующих, Церковь не приспосабливалась к изменениям в их психологии.

Является ли протестантизм, как и демократическая форма правления, улицей с двусторонним движением с точки зрения психологии? Способствовали ли институты и представления, сформированные этими все более многочисленными религиозными учениями, последующим психологическим изменениям? Оказывал ли протестантизм — или, по крайней мере, некоторые протестантские конфессии — дальнейшее воздействие на психологические особенности людей, тем самым ускоряя движение к экономическому процветанию?

Вероятно, да, хотя, как вы увидите, вопрос этот непрост. В прелюдии мы видели, как протестантская вера в то, что каждый христианин должен самостоятельно читать Библию, способствовала распространению грамотности и формального школьного образования сначала в Европе, а затем и по всему миру. Ведя к широкому распространению грамотности, протестантизм утолщал у своих приверженцев мозолистое тело мозга, оттачивал вербальную память и ухудшал способность к распознаванию лиц. Но как еще протестантизм формировал их сознание?[643]

Повторная иммунизация

Протестантизм сыграл роль повторной иммунизации для многих психологических особенностей человека Запада, рассмотренных нами на протяжении всей этой книги. В главе 6 мы изучили (на уровне государств) влияние интенсивности родства и длительности воздействия Западной церкви на многие психологические показатели. Те же исследования свидетельствуют, что, помимо и сверх влияния интенсивности родства или дозы церковного воздействия, страны с протестантским большинством демонстрируют более высокий уровень индивидуализма (рис. 1.2 и 6.4), обобщенного доверия (рис. 1.7 и 6.6) и ориентации на креативность по сравнению со странами католическими. В среднем жители протестантских стран чаще анонимно сдают кровь, а их дипломаты при ООН накопили меньше неоплаченных штрафов за парковку. Если сравнивать только людей из одних и тех же регионов Европы (глава 7), то те, кто определяет себя как протестант, демонстрируют (по сравнению с католиками) бóльшие показатели индивидуализма-независимости и меньшие — конформности-послушания, а также больше обобщенного доверия и справедливости по отношению к незнакомым людям. В этих случаях «повторная иммунизация» протестантизмом накладывается на историческое влияние Церкви и дополняет его[644].

Другие исследования, использующие иные массивы данных, лишь подкрепляют и распространяют эти выводы. Сравнив тысячи людей из 32 стран, экономист Бенито Арруньяда обнаружил, что протестанты (1) менее привязаны к своим семьям, (2) менее терпимы к налоговым махинациям и (3) более доверчивы к незнакомцам, чем демографически и экономически близкие им католики, живущие в тех же странах. Кроме того, решая дилемму пассажира (рис. 1.6), протестанты менее склонны лгать в суде, чтобы спасти друга, который неосторожно вел машину. Это говорит о том, что, по сравнению с католиками, европейские протестанты демонстрируют еще более сильную мораль, не зависящую от межличностных отношений, и большую обобщенную просоциальность[645].

Дополняет эту картину проведенное под руководством Адама Коэна психологическое исследование, в котором сравнивается важность психических состояний для живущих в США протестантов, католиков и иудеев. Возьмем вот такую зарисовку, предложенную участникам из Пенсильванского университета:

Мистер К. окончил Пенсильванский университет в 1992 г. Он увлечен своей работой в компании, занимающейся маркетинговыми исследованиями. Мистер К. очень хотел закончить колледж и начать работать, чтобы больше не зависеть от родителей, потому что, по правде говоря, мистер К. никогда их не любил. В глубине души мистер К. считает, что они слишком вовлечены в его жизнь, а их характер и цели совершенно не похожи на его.

Затем участники узнают, что мистер К. либо (А) обычно игнорирует своих родителей, забывая позвонить им или навестить их в день рождения, либо (Б) делает вид, что любит их, звоня, навещая и посылая приятные подарки на день рождения. Хороший ли человек мистер К.? Что лучше — просто притворяться и внешне демонстрировать уважение своим родителям, даже если они вам не нравятся, или оставаться верным своим чувствам (или, возможно, побороть их)?

Протестанты из Пенсильванского университета отвечали не так, как иудеи. В среднем иудеи называли мистера К. хорошим человеком, если он был вежлив с родителями. Если же его чувства и поступки совпадали и он плохо обращался с родителями, иудеи оценивали его как плохого человека. Протестанты, напротив, считали, что мистер К. просто никудышный персонаж; они оценивали его практически одинаково — плохо — независимо от его поступков. Для протестантов важно было психическое состояние мистера К.: он, по-видимому, испытывал «неправильные» чувства по отношению к своим родителям.

Аналогичные результаты получались при оценке иудеями и протестантами мужчины, который думал завести роман с привлекательной коллегой, много размышлял об этом, но в итоге решил так не делать. Иудеи склонны были отнестись к этому легко, сосредоточившись на его поступках. Протестанты, напротив, были гораздо строже к этому человеку, несмотря на его железное самообладание. Примечательно, что, если мужчина все же затевал роман, американские иудеи и протестанты были единодушны в своем осуждении; расходились они, только когда его действия не соответствовали его психическому состоянию. Президент Джимми Картер, баптист из южного штата Джорджия, точно выразил настроения протестантов, признавшись в одном из интервью: «Я смотрел на многих женщин с вожделением. Я много раз прелюбодействовал в своем сердце». В отличие от него, многие люди, не относящие себя к протестантам, не считают прелюбодеяние таковым, если оно остается лишь психическим состоянием[646].

Сравнение американских протестантов и католиков показывает несколько меньшие различия, но все равно выясняется, что протестанты больше, чем католики, сосредоточены на психических состояниях, представлениях, чувствах и склонностях людей. В одной серии экспериментов Коэн и его коллеги показали, что протестанты чаще, чем католики, совершают фундаментальную ошибку атрибуции, то есть следуют привычке людей Запада фокусироваться при суждении о других на их внутренних склонностях, а не на очевидных внешних факторах. С помощью серии экспериментов группа Коэна доказала, что этот эффект обусловлен тем, что протестанты исходят из независимости души. В отличие от католиков, у которых есть их Церковь, священники, таинства (например, исповедь и покаяние) и общины, а также молитвы их семей и друзей, которые призваны помочь их душам попасть в Царствие Небесное, протестанты одиноки и обнажены перед небесным судией.

Хорошо, но что насчет гипотезы Макса Вебера, который через влияние протестантизма на психологию связал его с возникновением капитализма? Демонстрируют ли протестанты — или некоторые из них, например кальвинисты, более строгую трудовую этику, бóльшую бережливость и терпеливость, как предположил знаменитый немецкий социолог?

Священная работа, запретный секс и самоубийство

Установить четкую причинно-следственную связь между протестантизмом и такими психологическими особенностями, как более строгая трудовая этика, оказалось непросто по нескольким причинам. Во-первых, мы уже знаем, что в Европе и до Реформации имелись религиозные движения, которые могли вызвать такой психологический эффект. Монашеские движения вроде цистерцианского ордена, делавшие акцент на очищающей силе труда, возникали там на протяжении пяти столетий до появления протестантизма. Как мы видели, «обработанные» цистерцианцами католики в своей трудовой этике походят на протестантов, так что, если вы хотите вычленить влияние протестантизма, вам придется делать поправку на влияние цистерцианцев. Во-вторых, непрерывная конкуренция Церкви с протестантизмом должна была сгладить различия между католиками и протестантами, по крайней мере в тех регионах, где это соперничество было особенно сильным. К примеру, закаленный в огне Контрреформации орден иезуитов, подобно многим протестантским конфессиям, железной рукой насаждал школьное образование, грамотность, самодисциплину и прилежание. Результаты недавних исследований показывают, что иезуиты, по крайней мере там, где они полностью контролировали ситуацию, оставили после себя долгосрочное психологическое наследие, которое кажется даже более «протестантским», чем в случае цистерцианцев. В-третьих, четкие результаты могут быть размыты другими этническими и религиозными группами, самостоятельно развившими строгую трудовую этику — готовым примером тут служат евреи и ханьцы. Наконец, есть основания считать, что некоторые аспекты пуританской психологии оторвались от своих религиозных истоков и вплелись в фундамент американской культуры и психологии в целом — как заметил в эпиграфе к этой главе Алексис де Токвиль, любой нерелигиозный американец (например, я) кажется немного пуританином[647].

Несмотря на эти проблемы, все большее число работ подтверждает мысль, что протестантские верования и практики способствуют трудолюбию, терпеливости и усердию. Начнем с общей картины. Если сравнивать страны всего мира, то чем выше доля протестантов в населении той или иной из них, тем больше терпеливости проявляют жители при выполнении задания на дисконтирование будущего (рис. 1.4). Этот эффект становится еще более выраженным, если учитывать не современные значения, а долю протестантов в 1900 г.[648]

Проблема этого исследования, как и большинства других работ, связывающих протестантизм либо с психологическими показателями, такими как дисконтирование будущего, либо с фактическим поведением вроде длительности рабочего дня, заключается в том, что в наше время люди могут менять религию или вовсе от нее отказываться. Таким образом, мы не можем сказать, нравится ли протестантизм более терпеливым людям или, возможно, более высокие доходы заставляют людей становиться более терпеливыми и принимать протестантизм. Оба этих явления объяснили бы наблюдаемую корреляцию. К счастью, сложная политическая ситуация в Священной Римской империи XVI в. привела к проведению естественного эксперимента, который позволяет хотя бы предварительно предположить, что протестантизм действительно способствует усилению трудовой этики. По условиям Аугсбургского мира 1555 г., который положил конец войне между императором Карлом V и восставшими лютеранскими князьями, каждый правитель в пределах империи мог самостоятельно определять, будут ли его подданные католиками или протестантами. Эти правители принимали решение по самым разным причинам, включая личные религиозные убеждения и политическую целесообразность в своем регионе. Со временем немцы получили возможность свободно выбирать конфессию, но к тому времени все уже было решено, и большинство из них продолжили придерживаться той веры, которую избрал местный правитель, находившийся у власти на момент подписания Аугсбургского мира. Сегодня эти решения князей по-прежнему объясняют значительную часть различий в доле протестантов и католиков в разных регионах Германии (ситуация на 1871 г. показана на рис. П. 2).

Если воспринимать решения правителей XVI в. как назначение различным популяциям внутри империи протестантского или католического «лекарственного средства», в этой ситуации можно усмотреть естественный эксперимент: одни популяции получали протестантский «препарат», а другие — католический. Зная решения правителей, мы можем выделить и учесть только те различия в современной религиозной принадлежности (к католичеству или протестантизму), которые были ими вызваны. После учета данных о длительности рабочего дня в наше время детальный анализ показывает, что популяции, получавшие протестантский «препарат», проводят на работе больше часов по сравнению с теми, кого «лечили» католичеством. Если говорить конкретнее, протестантизм побуждает немцев работать в среднем на три-четыре часа в неделю дольше. Этот эффект сохраняется и после статистического учета возраста, пола, уровня образования, семейного положения, числа детей и других факторов. Как следствие, хотя оплата труда протестантов не выше, чем у католиков (после учета разницы в уровне образования), они получают более высокие доходы, потому что больше работают и более привередливы при выборе места работы (например, чаще открывают свой бизнес). Это согласуется с другими данными, показывающими, что у протестантов безработица снижает ощущение благополучия сильнее, чем у католиков; можно предположить, что профессиональная идентичность протестантов важнее для их самовосприятия или ощущения близости к Богу[649].

В дополнение к этим данным из реального мира психологи начали в лабораторных условиях исследовать некоторые механизмы, с помощью которых протестантские верования могут усиливать самоконтроль и заставлять людей работать усерднее. Католики, испытывающие чувство вины в результате совершения греха, могут исправить ситуацию, исповедавшись и покаявшись перед священником. После покаяния католики получают отпущение грехов и могут вернуться на столбовую дорогу в рай (по крайней мере, они так думают). Для протестантов, напротив, не существует прямого пути от греха к исповеди, покаянию и прощению. Вместо этого греховные деяния (к которым относятся и такие вещи, как мысли о запретном сексе) вызывают у них компенсаторную реакцию, подразумевающую совершение большего числа «хороших» поступков. Поскольку многие протестанты считают свою профессиональную деятельность божественным призванием или просто полагают, что производительный труд очищает, такая компенсаторная реакция нередко заключается в том, чтобы работать усерднее.

Исследуя это явление в лаборатории, Эмили Ким и ее коллеги при помощи хитроумной уловки сначала побуждали мужчин-участников — выборку из протестантов, католиков и иудеев — подумать о сексе с собственными сестрами, а затем заданием на отгадывание слов напоминали некоторым из них о вечном спасении. Наконец, они просили мужчин поработать над различными проектами. Если подумать об инцесте с сестрой побуждали протестантов, они работали над проектами более усердно и творчески. Этот эффект был особенно силен после напоминания о спасении. Напротив, у иудеев и католиков чувство вины, если уж на то пошло, снижало их усердие при работе над проектами. Этот эффект может быть связан либо с тем, что протестанты острее воспринимают мысли о кровосмешении как неправильные, либо с тем, что у них нет легкого способа искупить этот грех.

Это исследование заставляет предположить, что, видоизменив католические верования, некоторые формы протестантизма, возможно, наткнулись на гениальный способ использовать тягу мужчин к запретному сексу, чтобы мотивировать их работать усерднее, дольше и более творчески. Протестанты могут искупать свою вину производительным трудом, следуя своему призванию. Если эти предварительные результаты подтвердятся, это станет интересным примером того, как эволюция религиозных верований позволила задействовать огромный резерв творческой энергии.

Вне зависимости от глубинного механизма мотивации, протестантская трудовая этика может проявляться в реальном мире самыми разными способами, в том числе и в особенностях демократического волеизъявления. С помощью швейцарского естественного эксперимента исследователи продемонстрировали, что историческое воздействие протестантизма определяет то, как граждане голосуют на общенациональных референдумах. В Швейцарии в значительной степени работает прямая демократия, поэтому мы знаем результаты голосования граждан по вопросам принятия многих конкретных законов. Эти данные показывают, что протестанты склонны голосовать против законов, ограничивающих рабочее время, например тех, которые предписывают увеличение длительности отпуска, снижение пенсионного возраста и сокращение рабочей недели. Протестанты хотят работать — такова их священная ценность[650].

А что насчет роли протестантизма в резком экономическом росте, который наблюдался в Европе после 1500 г., и особенно в экономическом преображении, известном как промышленная революция? Прежде чем ответить на этот вопрос, я должен подчеркнуть, что описанные мною выше психологические изменения полностью подготовили почву для индивидуализирующих религий, построенных вокруг психических состояний, личной веры и индивидуальных намерений. Если бы Карл V без проволочек казнил Лютера на Вормсском рейхстаге 1521 г. (покончив с Реформацией в зародыше), то вместо протестантизма вскоре возникло бы нечто похожее. Я могу утверждать это с некоторой уверенностью, потому что движения, похожие на протестантские, появлялись и до Лютера. Например, в XIV в. во многих городах Нидерландов и Германии действовала группа под названием «Братство общей жизни». Как и более поздние протестантские движения, братство проповедовало ценность ручного труда и призывало людей строить личные отношения с Богом. Само собой разумеется, в рамках этого подхода они должны были учиться самостоятельно читать Священное Писание. В отличие от протестантизма, братству удалось получить одобрение местного епископа, поэтому официально оно являлось частью Церкви. Прежде чем в 1517 г. на сцену вышел Лютер, братство распространяло грамотность и, вероятно, способствовало росту многих нидерландских и некоторых немецких городов. Главное здесь — понять, что протестантизм представлял собой набор идеологически родственных религиозных движений, которые разными способами формировались вокруг психологических моделей, сложившихся в нескольких европейских популяциях[651].

Если не забывать об этом факте, можно сказать, что распространение протестантизма (или его отдельных вариантов) действительно изменило психологию, предпочтения и поведение людей, благоприятствуя экономическому росту и политическим изменениям. После 1500 г. экономика протестантских регионов Европы росла быстрее, чем католических, хотя изначально последние зачастую были богаче. Вероятно, наибольшее влияние на доходы и экономический рост протестантские конфессии оказали после 1800 г. Прививая бережливость, терпеливость и интернализованную трудовую этику и при этом требуя грамотности и поощряя школьное образование, протестантизм психологически подготовил сельское население как к участию в промышленной революции, так и к роли ресурса для этого процесса. Данные времен разгара промышленной революции в Германии XIX в. свидетельствуют, что при сравнении с католицизмом раннее усвоение протестантизма способствовало более высокому уровню грамотности, более высоким доходам и большей вовлеченности в промышленное производство и сферу услуг (в противоположность сельскому хозяйству)[652].

В политическом плане протестантизм, вероятно, способствовал формированию демократических и представительных органов власти сначала в Европе, а затем и во всем мире. Это произошло (и продолжает происходить) по нескольким взаимосвязанным причинам. Во-первых, в отличие от иерархически организованной Церкви, протестантизм требует от общин создания собственных самоуправляемых религиозных организаций, построенных на демократических принципах. Даже в ходе первых протестантских экспериментов под руководством Ульриха Цвингли швейцарские города и деревни должны были принимать местные решения большинством голосов. Это дало протестантам опыт создания самоуправляемых организаций и внедрения демократических принципов. В XIX и XX вв. протестантские миссионеры поощряли создание политических групп и неправительственных организаций по всему миру. Во-вторых, как я уже объяснял, протестантизм способствовал распространению грамотности, школьного образования и печатного дела. Все это вело к укреплению среднего класса, росту экономической производительности и большей свободе слова. И наконец, закрепление психологических особенностей людей Запада повторной иммунизацией протестантизмом сделало беспристрастные законы, личную независимость и свободу слова еще более привлекательными психологически и необходимыми социально. В общемировом контексте неевропейские страны, исторически испытавшие более интенсивную миссионерскую деятельность протестантов, стали более демократическими ко второй половине XX в.[653]

Помимо поощрения грамотности, школьного образования, демократии и экономического роста, протестантизм имеет еще одно важное следствие. Он может делать самоубийство более приемлемым. Путь к Богу в таких наиболее индивидуалистических религиях — это в конечном счете сугубо частное дело, которое может оставить человека в одиночестве и полной изоляции. Макс Вебер отмечал, что протестантизм может вызывать «ощущение неслыханного дотоле внутреннего одиночества отдельного индивида»{14}. Другие наблюдатели давно подозревали, что по крайней мере некоторые формы протестантизма с их акцентом на самодостаточности и личной ответственности могут повышать вероятность суицида по сравнению с католицизмом. Эта давняя дискуссия тянется по крайней мере с конца XIX в., когда на этот вопрос обратил внимание французский социолог Эмиль Дюркгейм.

Сегодня более полные данные позволили исследователям заново пролить свет на эту старую проблему. В частности, экономисты Саша Беккер и Людгер Вёссманн, с которыми мы познакомились в прелюдии, собрали самую раннюю доступную статистику по самоубийствам в 305 округах Пруссии. Сперва они установили, что в XIX в. в округах с более высокой долей протестантов наблюдался более высокий уровень самоубийств. Во всех протестантских округах ежегодно на 100 000 человек совершалось в среднем почти на 15 самоубийств больше, чем в католических. Средний уровень самоубийств составлял 13 на 100 000 человек, так что 15 дополнительных смертей — существенный эффект. Эта взаимосвязь сохраняется и после статистического исключения других важных факторов, таких как грамотность, размер домохозяйства, уровень урбанизации, а также степень развития сектора промышленности и услуг.

Затем, как и в случае с грамотностью, для проведения естественного эксперимента Беккер и Вёссманн измерили расстояние от округа до эпицентра немецкой Реформации: округам, расположенным ближе к Виттенбергу, приписывалась более высокая «доза» протестантизма. Далее они проанализировали исторические данные по самоубийствам, собранные после нескольких столетий влияния протестантизма на эти регионы. Теперь эффект оказался еще более выраженным: в тех округах, которые получили бóльшую историческую дозу лютеранства, уровень самоубийств был намного выше. По состоянию на XIX в. приближение к Виттенбергу на 100 км увеличивало долю протестантов в округе на 7–9 процентных пунктов. При увеличении в округе доли протестантов (в противовес католикам) на 20 процентных пунктов уровень самоубийств возрастал на 4–5 случаев на 100 000 жителей. Другие исследования показывают применимость этих результатов к Швейцарии и, вероятно, к большей части Европы. В целом данные свидетельствуют, что протестантизм может вызывать у людей чувство безысходности и тем самым повышать вероятность самоубийства[654].

Уточню: в этой книге возникновение протестантизма выступает одновременно и следствием, и причиной психологических изменений. Как группа конфессий, протестантизм представляет собой религиозную амальгаму протозападных способов мышления и чувствования, которые складывались в ходе культурной эволюции во многих городских центрах в Средние века. Однако, сложив эти ценности, мотивации и мировоззрения воедино, обеспечив им божественное благословение и связав их с загробной жизнью под условием, некоторые протестантские конфессии вызвали мощные культурные изменения, которые не только сделали психологию еще ближе к психологии современного человека Запада, но и способствовали экономическому росту, эффективности демократических институтов и повышению уровня самоубийств.

Темная материя или Просвещение?

В XVII и XVIII вв. в умах ведущих европейских интеллектуалов, таких как Джон Локк, Дэвид Юм, Вольтер, Монтескье, Томас Пейн и Адам Смит, стал складываться комплекс взаимосвязанных идей о конституционной форме правления, свободе, всеобщем равенстве перед законом, естественных правах, прогрессе, рациональности и науке. Эти разномастные западные идеи веками приносились набирающим силу потоком психологической темной материи — индивидуализма, диспозиционализма, аналитического мышления и обобщенной просоциальности, — которую я описывал на протяжении всей этой книги. Эта психологическая темная материя — столь же невидимая и трудноуловимая, как космическая, — уже давно проявлялась в хартиях и конституциях вольных городов, монашеских орденов и университетов, а также в каноническом праве. Умы мыслителей эпохи Просвещения, которые использовали и по-разному сочетали эти идеи и концепции, уже относились к протозападному психотипу. Локк и Руссо, например, считали, что жизнь строится вокруг общественного договора, по условиям которого власть правительства основывается на согласии управляемых. Другими словами, они начали понимать общество как добровольное объединение — точнее, как корпорацию. Столетиями ранее каноническое право установило, что для того, чтобы предпринять действия, которые могут повлиять на членов корпорации, ее руководители должны заручиться их согласием. Кроме того, ввиду основополагающей роли обезличенных рынков и торговли договорное право, основанное на нормах lex mercatoria, получило в средневековой Европе беспрецедентное развитие. Сама идея, что человек может свободно, независимо от своих кланов, киндредов или семей, заключать социально изолированные соглашения (контракты), подразумевает существование необычайно индивидуалистического мира обезличенного обмена[655].

Как и их интеллектуальные предшественники в рядах Церкви, деятели эпохи Просвещения выстраивали свои политические и научные теории, приписывая людям или объектам определенные свойства — то есть мыслили аналитически. В частности, политические теории эпохи Просвещения наделяли людей естественными правами, такими как «жизнь, свобода и собственность» Локка, и исходили из этой посылки. Мы видели, что этот подход использовался на практике, хотя и в менее грандиозной форме, уже в независимых городах XII в., а затем был импортирован в каноническое право и переработан в философские конструкции. В XIV в. идея естественных прав стала еще более респектабельной (с философской точки зрения) благодаря францисканским монахам, таким как Уильям Оккам (вы, вероятно, слышали о его знаменитой бритве). Напротив, незападные политические теории в большинстве своем основывали политическую власть и экономические привилегии на родовых связях, происхождении или Божественной воле, а не на индивидуальных правах. Но чем ближе к человеку Запада ваша личная психология, тем менее вы склонны фокусироваться на межличностных отношениях и тем больше у вас мотивация к тому, чтобы изобретать невидимые свойства, приписывая их отдельным людям и используя для обоснования универсальных законов[656].

Короче говоря, неверно полагать, будто мыслители эпохи Просвещения внезапно взломали замок на сундуке Пандоры, вытащив оттуда табакерку разума и бутылку с ромом рациональности, при помощи которых и был спроектирован современный мир. Напротив, они были частью длительного кумулятивного процесса культурной эволюции, который формировал особенности восприятия, мышления, рассуждения и взаимоотношений в европейских популяциях еще с поздней Античности. Они попросту были интеллектуалами и авторами, которые оказались на авансцене, когда характерное для людей Запада мышление наконец сломило последний очаг сопротивления в Европе — аристократию.

13. Вперед, к звездам!

Нет ничего более привычного для государств, достигших определенных успехов в торговле, чем взирать на развитие соседей с подозрением, считая все торгующие государства своими соперниками, и полагать, что ни одно из них не может процветать иначе, как за их счет. <…> Но я пойду дальше и замечу, что там, где сохраняется открытое общение между нациями, невозможно, чтобы внутреннее производство каждой из них не получало прироста от прогресса других. Сравните положение Великобритании в настоящее время с тем, каким оно было два столетия назад. Все ремесла, как сельскохозяйственные, так и промышленные, были тогда крайне грубы и несовершенны. Каждое улучшение, которого мы добились после этого, стало возможно благодаря нашему подражанию иностранцам; и до сих пор мы должны были почитать за счастье, что они достигли успехов в ремеслах и изобретательстве раньше нас. Но это взаимодействие приносит нам большие преимущества и сейчас: несмотря на передовое положение наших мануфактур, мы ежедневно перенимаем изобретения и усовершенствования наших соседей в каждом ремесле. Сначала товар, к большому нашему неудовольствию, импортируется из-за границы, и мы думаем, что тем самым мы лишаемся денег; затем, к нашей видимой выгоде, постепенно импортируется само ремесло. <…> Если бы они сперва нас не научили, мы до сих пор были бы варварами; и если бы они не продолжали это обучение до сих пор, наши ремесла впали бы в застой и утратили бы то подражание и ту новизну, которые так способствуют их развитию.

Дэвид Юм. О зависти в торговле (1777)[657]

Во второй половине XVIII в. в центральной части Англии разразилась промышленная революция, давшая начало настоящему экономическому цунами. Эта волна экономических изменений, которая во многом несется по миру и сегодня, подняла средний годовой доход британцев с 3430 долларов в 1800 г. (столько же, сколько в Кении XXI в.) до более чем 8000 долларов в 1900 г. и 32 543 долларов в 2000 г. (рис. 13.1A). Подхваченные взлетом Британии, другие популяции Западной Европы, а также США вскоре стали полноправными участниками этого процесса. Рост благосостояния привел к другим переменам, включая увеличение продолжительности жизни, снижение младенческой смертности и практически полную победу над голодом. Средняя продолжительность жизни в Великобритании выросла с 39 лет в 1800 г. до 46 лет столетием позже и 78 лет в 2000 г. (рис. 13.1Б). Сегодня, как и в большинстве стран Западной Европы, британские новорожденные могут рассчитывать прожить более восьми десятилетий[658].

Рис. 13.1. (A) Подушевой доход (ВВП на душу населения) с 1800 по 2018 г. и (Б) средняя ожидаемая продолжительность жизни новорожденных (в годах) с 1800 по 2018 г. в восьми европейских странах. Доходы приведены в международных долларах 2011 г. и скорректированы на основании паритета покупательной способности в пространстве и во времени[659]

Но это далеко не все. Ночные города впервые осветились газовыми фонарями, а со временем даже частные дома засверкали огнями электрических ламп накаливания. Люди превратили черные камни (уголь) в энергию пара, чтобы быстро передвигаться по суше и воде. Позже, после того как они научились использовать выступающую из-под земли черно-желтую жижу (нефть), путешествия становились еще быстрее, проще и безопаснее, пока люди не начали летать в алюминиевых трубах на высоте 10 км, похрустывая жареным арахисом в меду. Люди придумали, как передавать свои голоса по металлическим проводам, а затем — и с помощью невидимых волн. Врачи-расследователи наносили на карты случаи гибели от заболеваний, чтобы объяснить такие угрозы общественному здоровью, как вызываемая загрязнением водопровода холера, а ученые придумали, как использовать ослабленные или мертвые патогены для иммунизации новорожденных от смертоносных инфекций, которые веками выкашивали городское население по всему миру.

Экономическая, политическая и военная мощь, которую обеспечила европейцам эта революция, способствовала распространению межконтинентальной торговли, а также европейских законов, школ, религий и политических институтов. Конечно, глобальную экспансию сопровождали завоевания, жестокости и катастрофы, включая геноцид, колониальную зависимость, вынужденное переселение, репрессии, рабство и разрушение окружающей среды. Тем не менее, независимо от того, хотим ли мы сосредоточиться на экономических и технологических триумфах или на завоеваниях и жестокостях, остается вопрос: как и почему после 1500 г. началась эта вызванная инновациями экономическая и военная экспансия Европы?[660]

Вспомните инопланетных антропологов из главы 1, наблюдающих за Землей с орбиты около 1000 г. н. э. Ну или вот каким представлялся мир живущему в Толедо (современная Испания) мусульманскому ученому Саиду аль-Андалуси в 1068 г. Саид разделил его народы на две основные категории: тех, кто внес вклад в науки и ученость, — «цивилизованных» — и «варваров», которые этого не сделали. По мнению Саида, к цивилизованным народам относились индусы, евреи, египтяне, персы, греки и римляне (под которыми он подразумевал византийцев). Варваров он разделил на верхнюю страту, включавшую китайцев и турок (умелых воинов), и остальных, к которым относились «черные варвары» на юге (африканцы, живущие южнее Сахары) и «белые варвары» на севере (европейцы). Выражая широко распространенное среди мусульманских ученых той эпохи мнение, аль-Андалуси оценивал англичан и голландцев XI в. следующим образом:

Другие такие народы, никогда не занимавшиеся науками, больше похожи на зверей, чем на людей. У тех из них, кто живет дальше всех на севере, между последним из семи климатов и пределами обитаемого мира, чрезмерное отстояние солнца от линии зенита делает воздух холодным, а небо — облачным. Поэтому их темперамент холоден, нравы грубы, животы велики, кожа бледна, волосы длинны и неопрятны. Оттого им не хватает сообразительности и ясности ума, их одолевают невежество и апатия, отсутствие проницательности и тупость[661].

Северяне времен аль-Андалуси, вероятно, не произвели бы впечатления и на моих инопланетных антропологов. Мало кто мог предположить, что к концу только что начавшегося тысячелетия эти варвары и их культурные потомки в Северной Америке захватят большую часть мира, осветят ночную Землю, победят большинство инфекционных болезней, научатся летать, расщепят атом, пройдут по Луне, создадут обучающиеся машины и начнут модифицировать код, лежащий в основе жизни.

Если бы инопланетные антропологи снова прилетели в 1500 г., Европа показалась бы им более урбанизированной и они заметили бы там впечатляющие соборы и многочисленные замки. В таких городах Северной Италии, как Венеция, Генуя, Милан, Флоренция и Болонья, они застали бы разгар эпохи Возрождения. Британия, однако, еще не выглядела как будущий эпицентр промышленной революции. Мусульманские наблюдатели начали замечать, что в Европе происходит нечто необычное, где-то за столетие до этого. Примерно в 1377 г. знаменитый историк Ибн Хальдун с некоторым удивлением отмечал: «Мы слышали, что в последнее время в землях франков, то есть в стране Рима и его владениях на северном побережье Средиземного моря, процветают философские науки, снова появляются труды о них, улучшается их преподавание, собрания их становятся всеобъемлющими, ученые — многочисленными, а ученики — изобильными». Пришельцы могли бы также заметить, как скромные на вид корабли плывут от Пиренейского полуострова через весь Атлантический океан и вокруг южной оконечности Африки[662].

Хотя это могло бы их заинтересовать, важнейшие события происходили главным образом в других местах. В Анатолии примерно в середине XV в. быстро росла Османская империя, поглотившая последние остатки «цивилизованной» Византии в виде Константинополя (ныне Стамбул). Османский султан Сулейман Великолепный вскоре начнет экспансию в Венгрию, Сербию, Словакию и Хорватию. В Китае династия Мин, исследовав побережье Индии и Африки на величественных парусных кораблях, превосходящих размерами более поздние суда Христофора Колумба и Васко да Гамы, восстановила Великий канал и Великую стену, построила Запретный город, создала огромную армию и имела обширные гаремы.

В конечном счете на протяжении большей части первой половины II тыс. Европа оставалась относительным захолустьем, по крайней мере по сравнению с другими ведущими державами той эпохи. Однако, как свидетельствует прозорливое замечание Ибн Хальдуна, к середине тысячелетия наблюдатели начали замечать, что в краю «северных варваров» что-то назревает.

Много чернил было потрачено на то, чтобы объяснить, почему промышленная революция произошла вообще и почему она началась в Европе, а не где-либо еще. В первой половине II тыс. ведущими кандидатами на роль эпицентра таких потрясающих экономических преобразований были бы Китай, Индия и исламский мир, а вовсе не Европа. Имеющиеся ответы на вопрос «Почему Европа?» выделяют развитие представительных органов власти, подъем обезличенной торговли, открытие Америки, доступность английского угля, протяженность европейской береговой линии, гениальность мыслителей Просвещения, интенсивность европейских войн, стоимость рабочей силы в Британии и развитие культуры и науки. Я подозреваю, что определенную роль, пусть в некоторых случаях и незначительную, могли сыграть все эти факторы; но чего здесь не хватает, так это понимания психологических особенностей, которые начали возникать в некоторых европейских популяциях после того, как Церковь упразднила в Европе институты, основанные на родстве. Эти перемены в психологии способствовали развитию обезличенных рынков, конкурирующих между собой добровольных объединений, новых религиозных учений, представительного правления и науки, а затем еще больше углублялись с их помощью. Моя цель здесь не столько опровергнуть существующие объяснения, сколько подвести более прочный социальный и психологический фундамент под зыбкие конструкции, на которых строится большинство объяснений промышленной революции[663].

Прежде чем продолжить, позвольте подчеркнуть один ключевой момент: ни одна из этих теорий о причинах промышленной революции не может объяснить психологические особенности и изменения, которые я описал в предыдущих 12 главах. Так что, даже если они отчасти и верны, слона-то они и не приметили. Нельзя и дальше притворяться, будто все популяции психологически идентичны, а культурная эволюция не приводит к систематическим изменениям в том, как люди думают, чувствуют и воспринимают мир.

Хотя теорий о причинах промышленной революции множество, общий консенсус заключается в том, что для объяснения начавшегося в середине XVIII в. ускорения экономического роста нам необходимо объяснить ускорение технологических инноваций. Итак, независимо от того, основывается ли ваше объяснение на удачном появлении представительных органов власти во время Славной революции или на высокой стоимости рабочей силы в Англии, оно должно каким-то образом привести к неизменно быстрым темпам инноваций после примерно 1750 г. Чтобы понять механизм возникновения инноваций, нам необходимо вернуться к тому, что мы узнали о человеческой природе.

Как мы уже видели, секрет успеха нашего вида заключается не в интеллекте как таковом или в умении рассуждать, но в нашей способности учиться у окружающих, а затем распространять полученные знания по нашим сетям социальных связей и передавать их будущим поколениям. Со временем, по мере того как мы избирательно учимся у других и суммируем знания, полученные от разных людей и популяций, процесс культурной эволюции может привести к появлению постоянно растущего и совершенствующегося набора орудий, навыков, техник, целей, мотиваций, представлений, правил и норм. Этот корпус культурных ноу-хау коллективно поддерживается в сознаниях и практиках сообщества или сети. Для понимания инноваций необходимо задать два ключевых вопроса. Что определяет скорость кумулятивной культурной эволюции? И какие факторы заставляют эту адаптивную информацию, включая технологическое мастерство, накапливаться быстрее?[664]