Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели

Исторические данные показывают, что, хотя некоторые, безусловно, делали это ради выживания, многие работали дольше, чтобы иметь возможность покупать больше товаров, огромные потоки которых растекались по Европе. Только себе на кухню лондонцы могли покупать чай, сахар, кофе, перец, треску, мускатный орех, картофель и ром. Карманные часы и настенные часы с маятником появились в XVI в. и со временем стали ходовым товаром. Грамотные люди могли приобрести множество печатных книг и памфлетов. Конечно, люди желали всего этого не только ради самих вещей, но и из-за того, что эти вещи сообщали о них другим. В индивидуалистическом мире то, что вы покупаете, говорит людям о том, что вы можете себе позволить и что цените. Всеми своими покупками, от Библий до карманных часов, люди рассказывали о себе незнакомцам и соседям. Это, полагает де Фрис, подстегивало тягу потребителей к разнообразным товарам и их готовность дольше работать; повышение спроса и большее трудолюбие работников способствовали росту как производства, так и доступности товаров для потребителей[573].

Все изложенные до сих пор данные подтверждают мысль, что люди постепенно стали тратить на работу больше времени, но они ничего не говорят о том, стали ли они работать прилежнее или эффективнее. На этот вопрос трудно ответить при помощи исторических источников, но историки экономики придумали для его прояснения ряд хитроумных способов использовать связанные с земледелием операции. Применительно к производительности крестьянского труда в целом оценить, как менялись со временем эффективность или мотивированность работников, трудно, поскольку инновации происходили постоянно и включали новые технологии, усовершенствованные методы и появление таких культур, как вывезенные из Нового Света картофель и кукуруза. Однако доиндустриальная техника обмолота, заключавшаяся, по сути, в том, чтобы палкой выбивать зерна из колосьев, практически не менялась на протяжении многих веков. Применительно к Англии анализ данных о молотьбе показывает, что ее эффективность с XIV до начала XIX в. удвоилась. Поскольку научиться молотьбе легко, эти перемены вряд ли были связаны со специализацией или совершенствованием навыков. Скорее можно предположить, что люди просто начали работать интенсивнее[574].

В сельской местности представления о ценности тяжелой работы и ручного труда, возможно, возникли в определенных кругах средневековой Церкви, откуда и распространились дальше. Как мы уже видели, начать поиски стоит с ордена цистерцианцев. Напомню, что, помимо акцента на самодисциплине, самоотречении и тяжелой работе, цистерцианцы стремились к простоте и спокойствию отдаленных сельских районов. Неграмотных крестьян монахи принимали в свой орден в качестве светских братьев, которые давали обеты целомудрия и послушания. Кроме того, цистерцианцы нанимали различных слуг, батраков и квалифицированных работников. Порой рядом с монастырями складывались небольшие общины, нередко имевшие лавки и ремесленные мастерские. Все вместе эти монахи, работники и прочие попутчики создавали сети социальных и экономических связей, которые охватывали окружающие общины и позволяли распространять цистерцианские ценности, привычки, практики и ноу-хау. На рис. 11.2 показано географическое распределение цистерцианских монастырей в Средние века. 90 % из них были основаны к 1300 г.[575]

Чтобы понять, влияло ли присутствие цистерцианцев на трудовую этику после 1300 г., мы можем обратиться к данным современного (2008–2010) опроса свыше 30 000 человек из 242 европейских регионов. В ходе опроса задавался вопрос о том, является ли склонность к упорному труду важной чертой характера, которую следует прививать детям. Чтобы связать этот опрос с цистерцианцами, Томас Андерсон, Жанет Бенцен и их коллеги рассчитали плотность цистерцианских монастырей на квадратный километр каждого из регионов, показанных на рис. 11.2. Затем они сопоставили каждого участника исследования с регионом, где он вырос. Результаты показывают, что чем выше была плотность цистерцианских монастырей в регионе в Средние века, тем больше вероятность того, что выросший там человек сегодня скажет, что упорный труд важен при воспитании детей. Сравнивались только люди, живущие в одних и тех же современных странах, а корреляция сохранялась после статистического учета различных региональных и индивидуальных факторов, включая уровень образования и семейное положение. Психологический акцент на упорном труде различим и в современных экономических данных: регионы, где в Средние века было больше цистерцианцев, в XXI в. имеют более высокую производительность труда и более низкий уровень безработицы[576].

Рис. 11.2. Географическое распределение цистерцианских монастырей в Европе с момента основания ордена в Сито в 1098 г. 90 % из этих 734 монастырей возникли до 1300 г. На карте показано также аббатство Клюни, где ранее жил основатель ордена цистерцианцев (см. главу 10)[577]

Интересно, что эффект исторического присутствия цистерцианцев в регионе сказывается на католиках сильнее, чем на протестантах. То есть католики, выросшие в регионах, где исторически было много цистерцианских монастырей, гораздо чаще соглашаются с важностью «упорного труда» при воспитании детей по сравнению с католиками из других регионов. Это важно, поскольку более позднее распространение протестантских общин, члены которых также часто подчеркивали ценность упорного труда, должно было сгладить влияние цистерцианцев[578].

В ожидании получки

Помимо большей готовности упорно трудиться или выполнять сложные задачи, индивидуализм и обезличенные рынки, возможно, способствовали также повышению самоконтроля и готовности откладывать вознаграждение. На открытом рынке наемных работников, друзей, супругов и деловых партнеров люди хотят работать, дружить, заключать браки и сотрудничать с теми, кто умеет достигать долгосрочных целей, вкладываться сейчас в будущую выгоду, избегать искушений и просто приходить вовремя. Напротив, в мире, где правят наследуемые и устойчивые отношения, люди не могут так просто выбирать, кого нанять, взять в супруги или принять в качестве партнера. Они должны учитывать групповую лояльность и выбирать тех, с кем их объединяют многочисленные социальные связи. Так происходит, потому что люди полагаются на встроенность партнера или сотрудника в социальные сети, а не на его личные склонности.

Исследования, связывающие рынки и коммерциализацию с психологическими показателями терпения и самообладания, немногочисленны, но все же наводят на определенные мысли. Рассмотрим одну такую работу, проведенную среди народности бака — африканских охотников-собирателей из бассейна реки Конго. При помощи простого эксперимента антрополог Дениз Салали оценила терпеливость 164 взрослых из трех различных общин бака. Две из этих общин представляли собой традиционные лесные стоянки собирателей и находились минимум в 60 км от ближайшего города с рынком. Третья община размещалась прямо в городе. Дениз предлагала людям выбор: получить либо (А) один соблазнительный бульонный кубик сейчас, либо (Б) пять таких кубиков завтра. Более терпеливые люди должны были согласиться подождать день, чтобы получить пять вкусных кубиков, в то время как менее терпеливые были бы склонны взять один кубик немедленно.

Бака, живущие в рыночном городе, оказались более терпеливыми: среди них дожидаться пяти кубиков согласились 54 %, в то время как в лесных стоянках — только 18 %. Анализируя эти результаты, Дениз и ее коллега Андреа Мильяно показали, что отчасти разница между городскими и лесными бака возникла из-за их разной вовлеченности в наемный труд. Наемный труд часто требует от людей поработать сейчас, чтобы получить деньги через несколько дней или недель, так что подобная схема оплаты фактически приучает делать что-то сейчас в обмен на отсроченное вознаграждение. И, как и другие виды обмена на обезличенных рынках, наемный труд также часто требует доверия к незнакомцам, приходящего вместе с рыночными нормами.

В описанной ситуации дело не сводится к тому, что коммерческие институты вроде наемного труда создают условия, благоприятствующие меньшему дисконтированию будущего; к этому присовокупляется то, что традиционные институты бака не поощряют отсрочку вознаграждения. На стоянках бака еда была и остается общей, поэтому тому, кто согласится дожидаться пяти кубиков, не гарантирован более вкусный суп. Те члены общин собирателей, которые выбирали пять кубиков на следующий день, помогали лишь своим товарищам, но не себе: когда они получали свои пять кубиков, в силу норм совместного пользования едой они должны были поделиться ими со всеми, кто попросит (а просить там не стесняются). Таким образом, на самом деле перед ними стоял выбор: один кубик сейчас или один завтра (с возможностью раздать остальное). В такой институциональной среде терпеливость не окупается так, чтобы способствовать выработке склонности к отложенному вознаграждению в этом контексте[579].

Само по себе это исследование не отвечает на вопрос, вызывает ли интеграция в рынки рост терпеливости. Во-первых, возможно, что более терпеливые люди выборочно перебрались из леса в город, потому что в городе терпеливость окупается. Во-вторых, не исключено, что изменения вызывает некий иной фактор городской жизни, помимо рыночных норм. Тем не менее мы знаем, что терпеливость и, в частности, меньшее дисконтирование будущего может приобретаться посредством культурного обучения (глава 2) и окупается в виде более высоких доходов, грамотности и уровня образования — большего «успеха» — после того, как в обществе складывается рынок труда и возникают школы. В совокупности эти факты говорят о том, что как культурная эволюция, так и индивидуальный опыт могут повышать нашу терпеливость в ответ на появление обезличенных институтов, особенно рынков и школ[580].

Можем ли мы определить исторический момент, когда произошли эти психологические изменения? Задача непростая, но, возможно, нам удастся ее решить.

Терпеливость и самоконтроль на протяжении истории

Исторические источники средневековой Европы не содержат прямых замеров терпеливости или самоконтроля, которые позволили бы нам проследить, как они менялись во времени. Однако исследователи полагают, что мы можем увидеть эти психологические перемены в постепенном снижении процентных ставок и числа убийств. Начнем с процентных ставок[581].

Процентные ставки в значительной мере зависят от готовности людей откладывать удовлетворение, то есть не дисконтировать будущее. Чтобы осознать это, рассмотрим выбор: потратить 100 долларов сегодня вечером на вкусный ужин с друзьями или инвестировать их под 10 % на 30 лет. При такой процентной ставке через 30 лет вместо 100 долларов вы получите 1745. Вопрос в том, готовы ли вы отказаться от вкусного ужина сегодня ради большой отдачи через три десятилетия. Если вы не очень сильно дисконтируете будущее, то, скорее всего, вложите 100 долларов и пропустите шикарный ужин. Но если вам кажется, что 30 лет — слишком далекая перспектива, чтобы о ней беспокоиться, то вы с удовольствием посидите с друзьями. В этой ситуации чем терпеливее человек, тем на меньшую процентную ставку он согласится, чтобы отказаться от ужина. В таких популяциях мы ожидаем снижения процентной ставки. Напротив, если люди становятся менее терпеливыми — более склонными «есть, пить и веселиться» сегодня (то есть взять вкусный бульонный кубик сейчас), они отказываются от немедленных выплат только тогда, когда предлагаемое будущее вознаграждение действительно велико; в такой ситуации процентные ставки должны расти (или же никто не станет инвестировать). Таким образом, готовность людей откладывать удовлетворение — ключевой фактор, влияющий на процентные ставки.

Запомним это. Рисунок 11.3A свидетельствует, что в Англии процентные ставки снижались на протяжении почти тысячелетия. Самые ранние оценки процентных ставок находятся в диапазоне от 10 до 12 %. К 1450 г. они упали до уровня чуть ниже 5 %, а когда в 1750 г. Англия выкатилась на взлетную полосу промышленной революции (как раз в тот момент, когда лондонцы начали работать дольше), процентные ставки были уже ниже 4 %. Они продолжали снижаться по мере ускорения промышленной революции, хотя падение и было скромным по сравнению с тем, что наблюдалось в средневековый период[582].

Так вот, поскольку экономисты обычно предполагают, что психологические характеристики неизменны (грубая ошибка), обыкновенно они объясняют колебания процентных ставок, основываясь на экономическом росте или на оценке рискованности вложений ввиду политических потрясений (ваш король претендует на вашу землю), эпидемий или войн (другой король претендует на вашу землю). Рост доходов, вызванный быстрым экономическим ростом, может понизить процентные ставки, потому что люди теоретически имеют возможность начать активнее тратить в настоящем, полагая, что позже они смогут расплатиться за все благодаря своим более высоким доходам. Напротив, в мире высокого риска вы можете потерять свои инвестиции, если их конфискует государство. Или же, само собой, вы можете умереть молодым от чумы или при набеге чужеземцев. В такой ситуации вы потребляете сейчас, чтобы события в будущем не могли лишить вас этих удовольствий.

Однако эти стандартные экономические объяснения, похоже, не стыкуются с наблюдаемыми в Англии долгосрочными тенденциями. Историк экономики Грег Кларк утверждает, что к снижению процентных ставок должен был вести некий глубинный психологический фактор вроде роста терпеливости. Они снижались и в периоды неопределенности и нестабильности, такие как черная смерть (1350), Славная революция (1688) и многочисленные войны Великобритании против Франции, Испании и Нидерландов. Даже после 1850 г., в ходе одного из самых стремительных экономических взлетов в истории, процентные ставки продолжали падать (а не расти, как ожидали бы некоторые). По крайней мере отчасти эта долгосрочная тенденция, вероятно, отражает изменения таких психологических качеств, как терпеливость или самоконтроль[583].

Рис. 11.3. Косвенные показатели терпеливости и самоконтроля: (A) оценочные процентные ставки в Англии с 1150 по 2000 г. и (Б) число убийств на 100 000 чел. в Англии, Германии, Швейцарии, Скандинавии, Нидерландах и Бельгии с 1300 по 1985 г.[584]

Снижение процентных ставок, подобное показанному на рис. 11.3A, наблюдалось и в других странах Европы, например в Нидерландах, но не за ее пределами в ту же эпоху. Например, даже в сложноустроенных азиатских экономиках самая низкая зафиксированная ставка составляла примерно 10 %. В нижней части дельты Янцзы, где в конце XIV в. процветала торговля, ставка достигала 50 %. В Корее в XVIII–XIX вв. ее значение колебалось от 25 до 50 %, в среднем составляя 37 %. В Осаке в XVII в. ставка была сравнительно низкой — от 12 до 15 % для займов между купеческими домами. В Стамбуле в XVII–XVIII вв. ставка при частном кредитовании составляла около 19 %. Для сравнения: в Англии и Нидерландах уже до промышленной революции ставки были неизменно ниже 5 %[585].

Связь между процентными ставками и терпеливостью согласуется с результатами целого ряда других психологических исследований. Взрослые, которые в детстве отказывались сразу съедать зефир (см. главу 1), в дальнейшем клали на банковские счета больше денег, больше инвестировали в образование детей и реже попадали в тюрьму. Те, кто лучше умел ждать, с меньшей вероятностью имели проблемы с зависимостями и чаще заботились о своих пенсионных накоплениях. Те из взрослых, кто проявлял больше терпения при выполнении заданий на дисконтирование будущего (например, получить 100 долларов сейчас или 150 — через год), откладывали бóльшую долю доходов, инвестировали больше средств в будущее и дольше учились в школе. В современном мире эти корреляции наиболее заметны в Африке, Юго-Восточной Азии и на Ближнем Востоке — вероятно, потому, что формальные институты играют там меньшую роль. Даже в отдаленных районах Амазонии, которые только включаются в глобальные рынки, те, кто при выполнении заданий на дисконтирование будущего был готов откладывать вознаграждение, дольше посещали недавно открытые школы и становились более грамотными. Наконец, как отмечалось в главе 9, осужденные преступники более нетерпеливы и меньше склонны к самоконтролю, чем представители демографически близких групп населения[586].

Однако терпеливость и самообладание не всегда окупаются, а то, насколько они окупаются, зависит как от неформальных, так и от формальных институтов. Экономист Крис Блаттман с коллегами провел в Либерии рандомизированный эксперимент, в котором участвовали почти 1000 бедняков мужского пола. Некоторые из них прошли восьминедельный курс обучения, который повышал их самоконтроль и терпеливость, одновременно снижая импульсивность. В краткосрочной перспективе эти психологические изменения приводили к тому, что мужчины стали совершать меньше преступлений и больше экономить. Однако, хотя это исследование убедительно продемонстрировало, что уровень терпеливости и самоконтроля можно менять при помощи культурного обучения, в долгосрочной перспективе такие психологические сдвиги в целом себя не оправдали. Причина очевидна: 70 % мужчин сообщили, что их растущие сбережения были похищены — нередко коррумпированными полицейскими во время обысков. В таких условиях культурная эволюция вряд ли будет способствовать росту терпеливости.

Схожим образом интенсивное родство может создавать давление, мешающее культивированию самоконтроля или терпеливости из-за сильных нормативных обязательств перед сетью дальних родственников. Я часто наблюдал это на Фиджи: трудолюбивый человек упорно работает, чтобы накопить средства, но потом какому-нибудь дальнему кузену-брату требуются деньги на похороны, свадьбу или лечение — и от сбережений не остается и следа. Это логично, потому что интенсивные институты, основанные на родстве, справляются с рисками, обеспечением пожилых и поддержанием гармонии коллективно, через межличностные отношения, а не благодаря индивидуальному самоконтролю и надежному вложению средств[587].

Влияние терпеливости и самоконтроля на преступность, о котором говорилось выше, побуждает нас обратиться к другой долгосрочной статистике, доступной еще со Средних веков, — уровню убийств. Рисунок 11.3Б показывает, что в четырех различных регионах Европы частота убийств упала с 20–50 на 100 000 человек в 1300 г. до менее чем 2 на 100 000 человек в 1800 г., причем это снижение по большей части произошло до 1550 г. После периода бурного экономического развития, которое ускорилось начиная с 1800 г., уровень убийств в этих регионах продолжал постепенно снижаться, но происходило это сравнительно медленно по сравнению со Средними веками. Как и в случае с процентными ставками, мы не наблюдаем здесь непосредственно самоконтроля, и на уровень убийств, безусловно, влияют многие факторы, помимо психологических. Но, что очень важно, бóльшая часть этих убийств относилась к разновидности «драка в кабаке», когда мужчинам (да, не женщинам) нужно подавлять свое бешенство, прибегать к самоконтролю и просто уходить. Немедленно стереть самодовольную ухмылку с лица этого засранца приятно, но что потом? Иллюстрируя это, один французский чиновник XIII в. определил понятие «убийство» так: «Когда один лишает жизни другого в пылу ссоры, в которой напряженность приводит к оскорблению, а оскорбление — к драке, где один из спорящих часто погибает». Действительно, анализ сведений об убийствах в Англии XIII в. показывает, что в 90 % случаев они начинались как спонтанные акты агрессии в ответ на оскорбление или ссору, а не как заранее обдуманные действия. В Аррасе (Франция) в XVI в. 45 % убийств совершались в тавернах или непосредственно возле них, а половина или более всех насильственных преступлений в Дуэ (Франция) и Кёльне (Германия) были связаны с употреблением спиртного[588].

Суть тут в том, что люди психологически адаптировались к миру, освобождавшемуся из-под власти внешних ограничений родственных связей и стимулов, определяемых семейной честью, — миру, где господствовали независимые лавочники, ремесленники и купцы, гибко взаимодействующие со множеством незнакомцев в рамках взаимовыгодных сделок. В этом расширяющемся индивидуалистическом мире больше не ценилась репутация человека, который может внезапно, жестоко и буйно отреагировать на мелкое оскорбление или простое недоразумение. Кто захочет взять под защиту такого вспыльчивого человека, стать его супругом или деловым партнером? На открытом рынке незнакомцев, где люди покупают отношения, можно запросто найти друга, жениха или сотрудника, обладающего бóльшим самообладанием[589]. Голландский юрист Самуэль Рикар отстаивал эту точку зрения в своей работе «Общее рассуждение о торговле» (Traité Genéral du Commerce, 1781):

Торговля связывает людей взаимной пользой. Благодаря ей моральные и физические страсти вытесняются заинтересованностью. <…> Торговля имеет особый характер, который отличает ее от всех других профессий. Она так сильно воздействует на чувства людей, что заставляет того, кто был горд и надменен, вдруг стать податливым, согбенным и услужливым. Благодаря торговле человек приобретает рассудительность, честность и хорошие манеры, учится быть осмотрительным и сдержанным в словах и делах. Чувствуя необходимость быть мудрым и честным, чтобы преуспеть, он избегает пороков, или, по крайней мере, его поведение демонстрирует добропорядочность и серьезность, чтобы не возбудить никакого неблагоприятного суждения со стороны нынешних и будущих знакомцев; он не смеет устроить представление, боясь навредить своей кредитоспособности, и таким образом общество может избежать скандала, о котором в противном случае ему пришлось бы пожалеть[590].

Примечательно, что, хотя общее число убийств снижалось, доля среди жертв родственников убийц к концу XIX в. выросла с почти нуля до более чем половины. Мужчины реже стали убивать незнакомцев и знакомых из-за оскорблений и споров о статусе в кабаках, но вместо этого с большей вероятностью начали убивать членов своей семьи. Мало какие статистические данные ярче демонстрируют рост обобщенной просоциальности и одновременное снижение роли родственных связей.

Постепенное распространение самоконтроля и терпеливости, похоже, началось с городского среднего класса — купцов, ремесленников, чиновников и представителей свободных профессий — и только позднее охватило простых работников и элиту. Это видно из того факта, что именно члены городского среднего класса, а не гораздо более богатые аристократы покупали первые государственные облигации и инвестировали в первые акционерные общества. Например, во второй половине XVIII в. акционерами Ост-Индской компании были в основном банкиры, государственные чиновники, лавочники, военные, священнослужители и купцы[591].

Быть собой: истоки личности человека Запада

Психологи верят, что личностные модели и характеристики, наблюдаемые у американцев и других людей Запада, в значительной степени отражают человеческую сущность. Подозреваю, это не так. Напротив, эволюционный подход предполагает, что популяции и отдельные люди будут, по крайней мере отчасти, приспосабливать или подстраивать свои склонности к стабильным и долговременным нишам социальной, экономической и экологической среды, с которыми они сталкиваются в течение жизни и на протяжении многих поколений. В том, что касается индивидуального развития, мы ожидаем, что дети будут приспосабливать свои личностные качества к очертаниям и возможностям мира, с которым они сталкиваются в процессе взросления. Выражаясь точнее, мы ожидаем, что культурная эволюция будет формировать различные типы личности, обеспечивая преимущество разным наборам мировоззрений, мотиваций, стандартов, ритуализированных практик и жизненных рутин[592].

Чтобы понять культурную эволюцию диспозиционных черт и, в частности, того, что психологи определяют как человеческую «личность» (например, экстраверсия, покладистость и т. д), давайте совершим прогулку от зарождения земледелия до расцвета торговых городов средневековой Европы. С момента появления сельского хозяйства около 12 000 лет назад для большинства людей существовала практически одна основная профессия — крестьянин. В условиях, когда единственной формой разделения труда было существование мужских и женских обязанностей, крестьянские семьи должны были состоять из мастеров на все руки; сев, прополка, боронование, сбор плодов, жатва, молотьба, помол, выпас, стрижка и разделка скота — вот лишь некоторые из их важнейших занятий. Как правило, людям приходилось также строить дома, изготавливать орудия труда, ткать одежду, ухаживать за животными и защищать свою общину. По мере роста размеров и сложности общества появлялись широкие экономические специализации, но возможности выбора между ними у людей все еще не было. Часто отдельные кланы, киндреды или местные сообщества вырабатывали определенные навыки или технологии и вступали в регулируемые нормами взаимоотношения с другими группами, обладающими комплементарными навыками.

В сложных вождествах Полинезии, например, существовали кланы, которые специализировались на земледелии, рыболовстве, изготовлении каноэ и, конечно же, правлении (вожди). Станешь ты земледельцем или воином, зависело от того, в каком клане ты родился. С появлением первых городов значение профессиональной специализации и разделения труда возросло, но структура знаний и механизм рекрутирования следующего поколения специалистов изменились не так сильно. В таких сообществах люди не могли с легкостью выбирать профессию по душе. Там господствовали основанные на родстве институты, и поэтому выбор профессии был сильно ограничен семьей, кланом, кастой или этнической группой. Тут и там встречались кланы молочников, семьи купцов и касты изготовителей сандалий. Вместо того чтобы найти подходящую для себя нишу и еще лучше — приспособиться к ней, людям приходилось придумывать, как обжить те ниши, где они родились. Я не хочу тут преувеличивать, поскольку некоторая гибкость иногда была возможной, но вариантов, как правило, было немного, а наследственные ограничения значительны[593].

В средневековой Европе, однако, начал возникать совсем иной мир. Как я уже говорил ранее, быстро росли города, расширялись обезличенные рынки, формировались и обучали своих членов специализированные добровольные объединения, появлялись и распространялись различные профессии, например часовщик, юрист, счетовод, печатник, оружейник и изобретатель. В то же время слабость родственных связей, более высокая географическая мобильность населения и расширяющийся перечень прав и привилегий, закрепленных в городских хартиях, гарантировали людям значительную свободу при присоединении ко все большему количеству доступных объединений, выборе из многочисленных профессий и поступлении в самые разные ученики. В подобной социальной среде люди должны были «продавать себя» в первую очередь благодаря своим личным качествам, достоинствам и специализированным навыкам, а не друзьям, предкам или родственникам — хотя, конечно, ценность межличностных отношений и связей хоть и снизилась, но окончательно так никогда и не исчезла[594].

В этом мире люди все чаще могли выбирать себе профессии или группы, которые уже в достаточной степени соответствовали их темпераменту, предпочтениям и достоинствам; затем они могли работать над дальнейшим совершенствованием этих своих достоинств, чтобы превзойти других в конкурентной борьбе. Мужчина мог зарабатывать на жизнь как общительный продавец, добросовестный ремесленник, внимательный писец или благочестивый священник. По ходу дела определенные черты характера усиливались или подавлялись. Конечно, у женщин возможностей было значительно меньше, но все же больше, чем в большинстве обществ. Следует помнить, что они поздно выходили замуж, зачастую могли сами выбирать мужа и часто имели до замужества оплачиваемую работу. В отличие от других обществ, женщины могли вообще не выходить замуж, а последовать зову Господа, служа Церкви. В целом это давало людям бóльшую свободу при выборе социальных ролей, отношений и родов занятий, соответствующих их врожденным свойствам. Со временем они могли приспосабливаться, специализироваться и усиливать свои наиболее важные черты[595].

Компьютерное моделирование этого процесса позволяет предположить, что в ходе специализации людей по различным социальным нишам и профессиям такие социально-экономические перемены должны были порождать большее разнообразие личностных качеств. Иначе говоря, должно было начать расти число четко различимых измерений личности. Со временем этот процесс должен был нарастать, поскольку чем многочисленнее, плотнее и мобильнее население, тем больше людей могут искать и находить те отношения и объединения, которые лучше всего соответствуют их талантам, качествам, склонностям, особенностям и предпочтениям[596].

Такой взгляд на личность противоречит многим работам в области психологии. В психологии личности долгое время предполагалось, что определенные склонности являются важными и универсальными; специалисты стремились свести личность к нескольким типам или небольшому набору измерений. Наиболее известный подход утверждает, что люди обладают пятью во многом независимыми друг от друга измерениями личности: (1) открытостью опыту («авантюризмом»), (2) добросовестностью («самодисциплиной»), (3) экстраверсией (в противоположность интроверсии), (4) доброжелательностью («кооперативностью» или «состраданием») и (5) нейротизмом («эмоциональной нестабильностью»). Часто их понимают как отражение врожденной структуры человеческой личности. Психологи называют эти измерения личности «большой пятеркой», я же буду называть их «пятеркой Запада»[597].

Когда психологи применяют этот подход в незападных обществах, «пятерку Запада» обычно удается обнаружить, хотя в таких местах, как Гонконг и Япония, из пяти измерений последовательно выявляются только четыре. К сожалению, эти межкультурные исследования в основном базировались на изучении мобильных в смысле выбора отношений студентов из крупных городов. Использование таких нерепрезентативных выборок, по сути, отбирает тех представителей каждого общества, которые с наибольшей вероятностью проявляют качества из «пятерки Запада», и устраняет бóльшую часть институциональных, профессиональных и демографических различий, которые, предположительно, наиболее важны для выявления различий в структуре личности между разными обществами. В этих условиях применимость, пусть и грубая, «пятерки Запада» не кажется удивительной[598].

Чтобы двигаться дальше, вместо такого фрагментарного подхода к изучению межкультурных различий, предполагающего использование легкодоступных групп населения, которые одновременно и однородны, и нерепрезентативны, нам нужно детально исследовать структуру личности в обществе, ориентированном на ведение натурального хозяйства, где количество профессий невелико, а контакты с мировыми рынками незначительны.

К счастью, антрополог Майк Гурвен и его группа поколебали статус-кво в психологии личности, когда представили именно такое исследование, которое, как кирпич в окно, попало в один из ведущих научных журналов в этой области. Приспособив современные психологические инструменты для того, чтобы их можно было использовать среди неграмотных людей, группа Гурвена изучила структуру личности у чимане — группы земледельцев-собирателей, живущих в тропических лесах Боливии. Мы кратко познакомились с чимане в главе 9: на рис. 9.2 им соответствует одна из точек в левом нижнем углу графика, что говорит о том, что они делают низкие предложения при игре в диктатора и не интегрированы в рыночную экономику. У чимане, по сути, есть две профессии: ты либо муж, либо жена. Мужья в основном охотятся, ловят рыбу, строят дома и изготавливают инструменты. Жены главным образом ткут, прядут, готовят и ухаживают за детьми. Оба супруга занимаются земледелием[599].

Тщательность, с которой группа Гурвена осуществила сбор данных, и глубина проведенного ею анализа впечатляют. Ученые дважды протестировали более 600 чимане, воспроизвели результаты на новой выборке из 430 пар (где участники оценивали своих супругов) и проверили свои выводы самыми разными способами.

Итак, нашли ли у чимане «пятерку Запада»?

Нет, даже близко. Данные по чимане выявляют только два измерения личности. Как бы вы ни интерпретировали результаты, в них нет ничего похожего на «пятерку Запада». Более того, оба кластера характеристик, связанных с двумя измерениями личности у чимане, не совпадают ни с одним из измерений «пятерки Запада». Гурвен и его коллеги утверждают, что эти измерения отражают два основных известных чимане пути к социальному успеху, которые можно описать как «межличностная просоциальность» и «трудолюбие». Идея в том, что, родившись чимане, вы можете либо сосредоточиться на более интенсивной работе в рамках вышеупомянутых навыков и производительных видов деятельности, таких как охота и ткачество, либо посвятить свое время и интеллектуальные усилия созданию более разветвленной сети социальных отношений. Помимо этих широких стратегий, каждый человек обязан быть универсалом. Все мужчины, например, должны уметь выдалбливать каноэ, выслеживать дичь и изготавливать деревянные луки. Экстраверты не могут тут предпочесть стать страховыми агентами или массовиками-затейниками, а интроверты — экономистами или программистами[600].

Разобравшись со случаем чимане, вернемся к данным межкультурных исследований структуры личности. Я предположил, что нет ничего удивительного в том, что нам кажется, будто «пятерка Запада» проявляется в очень разных обществах, ведь в своих исследованиях психологи почти полностью полагались на городских студентов. Однако, несмотря на эту гомогенность выборки, в межкультурных данных все же можно обнаружить указания на продолжающуюся культурную эволюцию структуры личности. Напомним, что среди людей Запада пять измерений личности обычно независимы и не коррелируют между собой. Это означает, например, что, измерив чей-то балл по шкале «доброжелательность», вы ничего не узнаете о его «экстраверсии» или «нейротизме».

Теперь представьте, что количество социальных ниш, доступных людям Запада, начинает сокращаться. Через какое-то время может не остаться ниш, где люди могут с успехом одновременно быть экстравертами и невротиками (например, ниша кинозвезды) или интровертами и авантюристами (например, ниша приматолога). Такое сокращение числа социальных ниш постепенно увеличит корреляцию между существующими измерениями личности, поскольку каждый должен будет стать в большей степени универсалом, а определенные комбинации качеств окажутся попросту невозможны. По ходу этого процесса некоторые измерения достигнут между собой такой корреляции, что фактически станут одним измерением. Со временем их останется четыре, три и, наконец, два.

Чтобы проверить эту идею, мы можем оценить среднюю интеркорреляцию между измерениями «пятерки Запада» в различных обществах. Ожидается, что общества, где ниже профессиональная специализация и меньше социальных ниш, будут демонстрировать более высокие показатели интеркорреляции между измерениями «пятерки Запада». Поскольку в современном мире количество социальных ниш, доступных в том или ином обществе, сильно коррелирует с профессиональной специализацией и урбанизацией, нам стоит ожидать, что там, где ниже уровень урбанизации и/или профессиональной специализации, будет наблюдаться бóльшая взаимозависимость (интеркорреляция) между измерениями «пятерки Запада».

Используя данные почти 17 000 человек из 55 стран мира, Аарон Лукашевски, Майк Гурвен, Крис фон Рюден и их коллеги обнаружили, что чем более урбанизирована страна, или чем больше в ней разных профессий, тем ниже интеркорреляции между измерениями «пятерки Запада». Рисунок 11.4 показывает это на примере урбанизации: люди из стран с большей долей сельского населения демонстрируют более высокую интеркорреляцию, что указывает на движение к меньшему числу таких измерений. Этот анализ позволяет предположить, что различия в структуре личности в обществах Запада во многом могут быть обусловлены разницей в уровне урбанизации или разнообразии профессий[601].

Мы уже видели, как эти изменения в структуре личности можно отнести к определенному этапу средневековой истории на основе резкого роста урбанизации (рис. 9.5), рыночной интеграции (рис. 9.7) и числа профессиональных гильдий (рис. 10.6). Эти тенденции, наряду со свидетельствами психологического воздействия церковной БСП, показывают, что число социальных и экономических ниш, которые могли добровольно выбирать себе городские жители, росло. Ради интереса я отметил на рис. 11.4 соответствующие уровни урбанизации в Западной Европе. Как видите, эти показатели были значительно ниже, чем в любой из изученных стран на заре XXI в. Это значит, что структуры личности в регионах средневековой Европы, вероятно, отличались от сегодняшних, но уже начали развиваться в направлении «пятерки Запада».

Конечно, мою ретроспективную проекцию на рис. 11.4 не стоит принимать слишком всерьез, поскольку мы ожидаем, что современные уровни урбанизации будут некоторым сложным образом отражать разнообразие профессий, свободу выбора отношений и трудовой деятельности, индивидуалистические мотивации и наличие добровольных объединений. По этой причине мы не ждем, что жители урбанизированных районов Китая или исламского мира в Средние века имели структуру личности, похожую на «пятерку Запада».

Тем не менее в той степени, в какой исторические показатели урбанизации грубо отражают мир, в котором люди могли выбирать разнообразные социальные ниши и профессиональные специализации, эта ретроспективная проекция может оказаться полезной. Представьте, что вы двигаетесь по линии на рис. 11.4 назад во времени — к аграрному обществу с единственной основной профессией крестьянина. Сначала пять измерений личности, встречающиеся у наиболее урбанизированных популяций, все сильнее коррелируют. Затем они начинают сливаться друг с другом. В конце концов, если Гурвен и его коллеги правы, мы придем к миру с одним или двумя измерениями личности, которые соответствуют важнейшим стратегиям достижения социального успеха, определяемым местной экологией, технологиями и набором институтов.

Рис. 11.4. Взаимосвязь между уровнем урбанизации и интеркорреляцией измерений личности из «пятерки Запада» для 55 стран. Уровень урбанизации — это доля людей, живущих в городах. Взаимозависимость измерений личности «пятерки Запада» выражена как средний показатель интеркорреляции пяти измерений. Чем ниже это значение, тем более они независимы. В качестве исторического уровня урбанизации в средневековой Европе я использовал долю населения, приходящуюся на города с более чем 10 000 жителей[602]

Структура наших личностей отражает лишь часть того, как культурная эволюция сформировала этот аспект нашей психологии. Возможно, тут имеется и более глубокое, но тонкое влияние. Как было показано в главе 1, интенсивные институты, основанные на родстве, требуют от человека вести себя по-разному в зависимости от его отношений с разными людьми. Некоторые отношения прямо требуют отшутиться, в то время как другие настаивают на молчаливой покорности. Напротив, мир обезличенных рынков и мобильности в выборе отношений благоприятствует последовательности в разных контекстах, а также культивированию уникальных личностных характеристик, специализированных для различных ниш. На протяжении минимум тысячелетия эти факторы культурной эволюции способствовали росту диспозиционализма. Люди все больше стремились к последовательности («всегда будь собой») вне зависимости от контекста и негативно оценивали тех, кто такой последовательности не демонстрировал. Понимание этого помогает объяснить, почему люди Запада гораздо чаще других видят причины чьего-либо поведения в его личных склонностях, а не в конкретном контексте и отношениях (фундаментальная ошибка атрибуции) и почему они испытывают дискомфорт от собственной непоследовательности (когнитивный диссонанс). Реагируя на это культурно сформированное мировоззрение, люди Запада вечно ищут свое «истинное я» (удачи!). Таким образом, хотя, безусловно, они существуют во всех обществах и уходят корнями в глубь времен, склонности в целом и личностные качества в частности просто более важны в обществах Запада[603].

Эффект владения

Традиционно охотники-собиратели хадза совсем не торговали между собой и почти не вели дел с другими группами. При необходимости они могли прибегать к немой торговле (см. главу 9) с окружающими земледельческими и скотоводческими сообществами. Подчеркивая эту закономерность, этнограф Джеймс Вудберн, долгое время изучавший хадза, пишет: «Обмен с другими хадза предосудителен. Бартер, торговля или продажа вещей другим хадза даже сейчас, в 1990-е годы, фактически неприемлемы». Тем не менее из-за неумолимого расширения мировых рынков хадза оказались в окружении толп любопытных туристов. Как эти обезличенные рынки влияют на их психологические особенности?[604]

В своем элегантном эксперименте антрополог-психолог Корен Апичелла с коллегами исследовала у хадза явление, которое называется эффектом владения. Участникам случайным образом раздавали по удобной для разведения огня зажигалке одного из двух цветов. Затем им предоставляли возможность обменять ее на зажигалку другого цвета. Как часто они совершали обмен? Поскольку Корен раздавала зажигалки двух цветов случайным образом, следовало бы ожидать, что люди будут обменивать их примерно в половине случаев — во всяком случае, если они рациональны и имеют цветовые предпочтения[605].

Представители обществ Запада в рамках такого эксперимента пользуются возможностью обмена редко: его частота гораздо ниже 50 % и обычно составляет около 10 %. Люди Запада психологически привязываются к вещам, которыми владеют индивидуально, что заставляет их вести себя на первый взгляд иррационально — эта эмоциональная привязанность и есть эффект владения. Личное владение вещью будто делает ее более ценной. Этот западный психологический феномен одинаково силен как у дошкольников, так и у студентов, так что он не связан с каким-либо непосредственным личным опытом купли-продажи вещей[606].

А что у хадза?

Оказывается, смотря у каких хадза. На наиболее отдаленных стоянках, где люди ведут жизнь охотников-собирателей и мало зависят от торговли или рынков, хадза в основном оказываются рациональными агентами и обменивают зажигалки примерно в половине случаев. Однако, когда Корен Апичелла провела этот эксперимент на более интегрированных в рынок стоянках, где люди больше полагаются на продажу своих стрел, луков и налобных повязок туристам, участники оставляли себе первую зажигалку в 74 % случаев.

Поразительно: охотники-собиратели с незначительной рыночной интеграцией не проявляют никакого эффекта владения, но, когда часть той же популяции оказывается в условиях обезличенного рынка, ее члены начинают иррационально цепляться за вещи, первыми попавшие им во владение. Это происходит несмотря на то, что все хадза в целом разделяют одни и те же основанные на родстве институты, язык, религиозные верования и другие аспекты культуры.

Заменив зажигалки на еду (упаковки различных видов печенья), Апичелла получила те же результаты. Хадза, интегрированные в рынок, сохраняли первую пачку печения в 76 % случаев, в то время как хадза, живущие в отдаленных районах, — только в 45 %. И снова хадза, ведущие традиционный образ жизни, действовали при обмене рационально, в то время как хадза, интегрированные в рынок, явно демонстрировали эффект владения.

Что из этого следует? Какова связь между рынками и эффектом владения?

Это хороший вопрос. Подозреваю, что обезличенные рынки способствуют акценту на личных качествах, уникальных способностях и индивидуальном владении. Такие рынки также благоприятствуют престижному потреблению (например, модных карманных часов), при котором люди используют потребительские товары для демонстрации своих личных качеств. Психологи утверждают, что такая ориентация на себя приводит к тому, что люди воспринимают свою собственность как продолжение себя самих, что увеличивает ценность вещей благодаря их связи с личностью владельца. Кружки, зажигалки и печенье становятся лучше, если это мои кружки, зажигалки и печенье. Эта идея была подкреплена исследованиями, сравнивающими эффект владения у североамериканских и восточноазиатских студентов. Неудивительно, что североамериканцы проявляют более сильный эффект владения, чем жители Восточной Азии. Обе группы, конечно, одинаково интегрированы в рынок, но они обладают различными социальными нормами, которые либо наделяют отдельную личность центральной ролью, либо подавляют ее в рамках коллектива[607].

Важно не считать отсутствие эффекта владения у нерыночных хадза «естественным состоянием» человека. У хадза есть собственные мощные социальные нормы, которые способствуют совместному пользованию едой и другими ресурсами, не задействующему прямой обмен, выбор партнера или взаимность. Например, они играют в азартную игру, в которой игроки могут выиграть друг у друга стрелы, ножи и набедренные повязки. Если удача благоволит определенному игроку и ему удается накопить много хороших вещей, он испытывает сильное социальное давление, заставляющее его играть, пока фортуна не переменится и не восстановится равенство. Если он будет сопротивляться, например уйдет на другую стоянку, его завалят бесконечными просьбами о подарках. Социальные нормы требуют делиться, поэтому его вещей хватит не больше чем на пару недель. Короче говоря, среди хадза нельзя слишком привязываться к своим вещам, потому что вскоре они станут чужими. Такие институты должны подавлять любую склонность к эффекту владения[608].

Учитывая ограниченность данных имеющихся межкультурных исследований, мое объяснение происхождения эффекта владения остается лишь предположением. Причина того, что наши знания так неполны, в том, что экономисты и психологи, изучающие людей Запада, десятилетиями простодушно считали, что фиксируют некоторую общую черту психологии нашего вида, а не локальную когнитивную настройку, соответствующую институтам, языку и технологиям данного общества. Как и результаты многих других психологических наблюдений, выраженность эффекта владения варьирует от максимальных значений в обществах Запада до полного отсутствия у ведущих традиционный образ жизни хадза.

Прежде чем завершить эту главу, я должен сделать одно признание. Как и в случае с эффектом владения, представленные здесь идеи более спекулятивны, чем в предыдущих главах, и, хотя у нас есть немало подтверждающих их сведений, зачастую эти сведения фрагментарны, а некоторые ключевые выводы основаны лишь на одном исследовании. Эти исследования, проведенные такими первопроходцами, как Майк Гурвен и Корен Апичелла, отличаются высочайшим качеством, но все же они единичны и порой касаются только одной популяции. В предшествующих главах я обычно приводил по нескольку согласованных массивов данных, полученных разными исследователями на больших выборках из нескольких обществ. Пожалуйста, учитывайте это при определении степени своего доверия к этим выводам.

Огромен, но насколько?

Общая идея этой книги заключается в том, что наше сознание адаптируется к институциональным и технологическим условиям путем культурной эволюции, зачастую длящейся веками. Чтобы понять психологию людей Запада, нам надо рассмотреть все более индивидуалистический мир, который во II тыс. н. э. начал складываться в некоторых регионах Европы. Для того чтобы привести примеры психологических моделей, возникших в ходе этого процесса, мы сосредоточились в этой главе на двух взаимосвязанных наборах характеристик; один из них касается того, как мы думаем о времени, труде, пунктуальности и терпении, а второй включает в себя структуру личности человека Запада, его диспозиционализм и основополагающую роль унитарного «я». В период Высокого и позднего Средневековья все больше европейских сообществ начали менять свои представления о времени и деньгах, а также свое отношение к труду, работе и эффективности. Со снижением важности отношений и основанных на родстве институтов все большее значение приобретала личная репутация, строящаяся на основе эффективности, самоконтроля, терпеливости и пунктуальности. Добровольные организации, такие как гильдии, монастыри и города, вырабатывали стимулы, поощрявшие эти качества, и прививали их своим членам, чтобы формировать собственный состав, отличающий их от других групп. Люди все больше верили, что эти качества не безразличны Богу или, по крайней мере, что обладание ими свидетельствует о Его благосклонности. Это стало важным компонентом новых протестантских верований. По мере роста городов, расширения рынков и распространения добровольных объединений люди все чаще выбирали социальные ниши и профессиональные специализации, наиболее соответствующие их свойствам. Затем они продолжали приспосабливать и оттачивать эти сырые склонности, таланты и способности, чтобы наилучшим образом устроиться в избранных ими нишах. Этот процесс менял структуру личности, дав нам «пятерку Запада» и закрепив центральное значение личных склонностей по сравнению с контекстом и отношениями.

На протяжении частей II и III этой книги мы исследовали возникновение и эволюцию некоторых основных аспектов психологии людей Запада. Однако есть все основания полагать, что психологическое разнообразие, которое мы наблюдали, представляет собой лишь малую часть общемирового разнообразия. Более того, объясняя некоторые из этих психологических различий, я рассматривал влияние и взаимодействие основанных на родстве институтов, обезличенных рынков, войн, благотворной межгрупповой конкуренции и профессиональной специализации. Все это, вероятно, составляет лишь малую долю бесчисленных способов, которыми культурная эволюция формировала мозг и психологические особенности людей в качестве реакции на различные институты, религии, технологии, экологические условия и языки. Пока мы всего лишь окунули голову под воду и осмотрелись. Этот психологический айсберг, несомненно, огромен, но насколько именно и как глубоко он уходит в мутные глубины — мы сказать не можем.

Часть IV. Рождение современного мира

12. Право, наука и религия

Кажется, что судьба Америки была предопределена тем первым ступившим на ее берег пуританином, так же как судьба человечества была предопределена первым человеком{11}.

Алексис де Токвиль. Демократия в Америке (1835)[609]

Западные право, наука, демократическая система правления и европейские религии за последние несколько столетий распространились по всему миру. Даже в странах, где нет реальной демократии или широкого политического представительства, автократические власти зачастую устраивают грандиозные шоу с голосованием, выборами, политическими партиями и избирательными кампаниями. В местах, где нет верховенства права, все же имеются писаные законы и даже вдохновляющие конституции, похожие на те, что вы найдете в США, Великобритании, Германии или Франции. Схожим образом во всех отдаленных деревнях от Амазонии до островов Тихого океана, в которых мне довелось побывать, я обнаруживал мелкие протестантские общины, где читали Библию на местном языке. Откуда взялись эти мощные формальные институты и повсеместно встречающиеся религии?[610]

Многие считают, что эти великие институты, завещанные нам западной цивилизацией, представляют собой порождения разума и подъема рациональности. Эти институты, утверждают рационалисты, есть то, что получится, если отбросить церковные догмы и применить «разум». Это верно даже для протестантизма: многие верили, а некоторые и продолжают верить, что протестантизм (в той или иной своей версии) — результат применения разума к изложенным в Библии истинам и отказа от извращенных церковных традиций. Я бы, напротив, хотел отвести центральное место длящимся психологическим изменениям, вызванным культурной эволюцией в Средние века, — крушению основанных на родстве институтов (главы 5–8), распространению обезличенных рынков (глава 9), росту одомашненных форм межгрупповой конкуренции (глава 10), а также возникновению в городских центрах широкого разделения труда и свободы выбора рода занятий (глава 11). Психология, все более близкая к психологии современных людей Запада, возникала в разрозненных сообществах по всей Европе и не только вызывала соответствующие изменения в социальных нормах, но и подвигала представителей этих популяций к разработке, принятию и применению определенных идей, законов, правил, политических решений, убеждений, практик и аргументов. Многие современные идеи о праве, государстве, науке, философии, искусстве и религии, которые были бы «немыслимы», отвратительны или контринтуитивны в большинстве сложных обществ на протяжении большей части человеческой истории, начали «соответствовать» зарождавшейся в Европе Средних веков и раннего Нового времени протозападной психологии. Зачастую эти новые идеи, законы и политические решения отфильтровывались и отбирались в ходе неустанной межгрупповой конкуренции между добровольными объединениями, в числе которых были города, гильдии, университеты, монастыри, научные общества и в конечном итоге территориальные государства[611].

Прослеживание бесчисленных связей и взаимодействий между этими общественными процессами и меняющимися представлениями, мотивациями, мировоззрениями и предубеждениями может легко занять целый том. Однако моя задача здесь более скромная. Я хочу проиллюстрировать, как психология, все более напоминающая психологию современного человека Запада, стала повивальной бабкой нескольких в высшей мере характерных для западных стран формальных институтов, которые стали доминировать в правовой, политической, научной и религиозной сферах жизни во второй половине II тыс. н. э.[612]

Для разминки рассмотрим четыре аспекта психологии человека Запада, которые, вероятно, оказали огромное влияние на формальные институты, сложившиеся в Европе во II тыс.:

1. Аналитическое мышление. Чтобы лучше ориентироваться в мире, лишенном плотной сети социальных связей, люди все чаще представляли этот мир более аналитически и менее холистически. Люди, мыслящие аналитически, предпочитают объяснять явления, относя отдельных людей, случаи, ситуации или объекты к дискретным категориям, часто связанным с определенными свойствами, а не фокусируясь на отношениях между людьми, отдельных случаях и т. д Тогда поведение индивидов или объектов можно аналитически объяснить их свойствами или принадлежностью к категориям (например, «это электрон»; «он экстраверт»). Когда аналитически мыслящего человека беспокоят противоречия, он, чтобы их «разрешить», ищет категории или различия более высокого или более низкого уровня. Напротив, люди, ориентированные на холистическое мышление, либо не замечают противоречий, либо принимают их. В Европе аналитические подходы постепенно начали считаться предпочтительными по сравнению с холистическими. Другими словами, они стали нормативно верными и обрели высшую ценность.

2. Внутренние атрибуты. По мере того как ключевым компонентом социальной жизни становились не отношения, а личности, мыслители все больше подчеркивали значимость индивидуальных внутренних атрибутов. К ним относились такие устойчивые черты, как склонности, предпочтения и личностные качества, а также ментальные состояния, такие как представления и намерения. Вскоре юристы и теологи даже дошли до мысли о правах личности.

3. Независимость и неконформность. Подстегиваемые стимулами к культивированию собственной уникальности, люди перестали благоговеть перед освященными веками традициями, древним знанием и мудрыми старейшинами. По веским эволюционным причинам Homo sapiens во всем мире склонны соглашаться со сверстниками, слушаться старших и следовать неизменным традициям; но стимулы общества со слабыми родственными связями и обезличенными рынками оказывают этому мощное противодействие, отдавая предпочтение индивидуализму, независимости и неконформности, не говоря уже о самоуверенности и саморекламе.

4. Обобщенная просоциальность. По мере того как жизнь все больше регулировалась обезличенными нормами общения с неродственниками и незнакомцами, люди стали предпочитать беспристрастные правила и обезличенные законы, которые применялись ко всем членам группы или общины (города, гильдии, монастыря и т. д) вне зависимости от межличностных отношений, племенной принадлежности или социального класса. Конечно, мы не должны путать эти рудиментарные зачатки с полноценными либеральными принципами прав, равенства или беспристрастности, принятыми в современном мире.

Эти и другие связанные с ними психологические аспекты закреплялись в небольших, но влиятельных группах населения, которые к Высокому Средневековью встречались по всей Западной Европе. На протяжении всей книги я время от времени указывал на то, как эта протозападная психология влияла на создание новых формальных институтов; давайте теперь обобщим эти идеи, начав с системы права и государственного управления.

Универсальные законы, противоречивые принципы и права личности

Постепенное становление психологии человека Запада в период Высокого Средневековья, особенно внутри Церкви и вольных городов, приводило к тому, что об идеях, лежащих в основе западных представлений о государстве и праве, становилось «проще думать», а сами они постепенно делались более интуитивными. В то же время распад интенсивного родства и исчезновение племенной принадлежности облегчили введение законов, управляющих жизнью отдельных людей, и развитие работоспособных представительных собраний. Такие перемены начались не с выдвижения влиятельными интеллектуалами, философами или богословами всеобъемлющих теорий «демократии», «верховенства закона» или «прав человека». Напротив, эти идеи формировались медленно, фрагмент за фрагментом, по мере того как обычные люди с индивидуалистической психологией — будь то монахи, купцы или ремесленники — начинали создавать конкурирующие между собой добровольные объединения. Эти организации должны были находить способы самоуправления, которые одновременно были бы приемлемы для уже состоящих в них людей и могли бы привлекать новых членов в конкуренции с другими организациями. В результате изнуряющего процесса движения в темноте на ощупь, а отнюдь не интеллектуального прозрения, основанного на некой абстрактной рациональности, формировался, фиксировался в хартиях и уточнялся в писаных законах все расширяющийся спектр социальных норм и организационных практик. Lex mercatoria, например, эволюционировал в торговое право.

Возьмите, к примеру, понятие индивидуальных, или естественных, прав, которое сегодня лежит в основе таких важных документов, как Всеобщая декларация прав человека, принятая Генеральной Ассамблеей ООН в 1948 г. Как мы уже видели, средневековые города конкурировали за членов, предлагая им все более широкий набор привилегий, которые формализовались и перечислялись в городских хартиях. Хартии тех городских центров, которые привлекали больше членов — предположим, они предлагали людям то, чего те хотели, в то же время обеспечивая экономическое процветание, — копировались, подправлялись и комбинировались. Со временем городские хартии стали все чаще предлагать юридическую защиту (ту или иную форму «надлежащего судопроизводства»), льготы по тем или иным налогам, гарантии прав собственности, взаимопомощь и освобождение от службы в войсках местных правителей. Все более многочисленный городской средний класс давил на правителей, требуя больше прав, свобод и привилегий. Князья, герцоги и другие правители под воздействием растущих доходов и доступного кредита часто уступали этим требованиям[613].

К 1200 г., опираясь на уже возникшие к тому времени идеи и концепции, церковные правоведы — канонисты — начали разработку формального понятия естественных прав. Эти представления вскоре прижились в университетах, все более распространенных в тот период (рис. 10.6Б). С течением веков они постепенно проникали и в общегосударственные органы управления. Например, в 1628 и 1689 гг. английский парламент принял Петицию о праве и Билль о правах. Оба документа утверждали права отдельных лиц и парламента в противовес воле монарха. Петиция о праве предвосхищала четыре из десяти поправок к конституции США, вошедших в американский Билль о правах[614].

Чтобы понять, как и почему эти идеи о правах личности возникли именно в это время, надо принять во внимание, как менялась психология людей. Что мобильные в плане выбора места жительства люди, стекавшиеся в городские центры в различных регионах средневековой Европы, думали о законности? Лишенные гарантий безопасности, которые давали родственные связи, и вынужденные ориентироваться в мире обезличенных рынков, конкурирующих организаций и растущей профессиональной специализации, они должны были все больше сосредоточиваться на собственных качествах, намерениях и склонностях. Новая ориентация на аналитическое мышление помогала им в попытках объяснять и обосновывать правила и законы, ссылаясь на внутренние свойства людей, а не на их межличностные связи или происхождение. По мере надобности они выдумывали для упорядочения законов такие невидимые качества, как «права», а не сочиняли законы, исходя из необходимости гармонизировать существующие (унаследованные) отношения.

В отличие от этих ориентированных на отдельную личность процессов в праве средневековой Европы, наказания за преступления в Китае в ту же эпоху зависели от отношений между замешанными в деле людьми. В целом преступления, совершенные против родственников, наказывались более сурово, чем преступления против людей, не состоявших в родстве с преступником, хотя преступления старших родственников против младших влекли меньшие наказания. Даже в Китае XX в. отец мог убить своего сына и получить всего лишь предупреждение, в то время как сын, нанесший увечья отцу или старшему брату, подвергался гораздо более суровому наказанию. Хотя такую асимметрию можно оправдать конфуцианскими принципами и традицией глубокого уважения к старшим, у человека Запада это не очень укладывается в голове. Понять эти доводы мы можем, но большинству из нас они не кажутся убедительными аргументами в пользу основывающегося на отношениях подхода к праву[615].

Давайте теперь взглянем на это с другой стороны. Декларация независимости провозглашает: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью»{12}. Если идея, что люди наделены такими абстрактными свойствами, имеет для вас смысл, то вы, по крайней мере немного, человек Запада. Утверждения о «неотчуждаемых правах» кажутся самоочевидными, если человек (а) склонен аналитически объяснять или оправдывать вещи, ссылаясь на внутренние и непреходящие свойства (а не на отношения или происхождение), и (б) предпочитает отвлеченные правила, которые широко применяются к четко различаемым категориям или классам (например, «землевладелец» или «человек»). Напротив, с точки зрения, характерной для большинства человеческих обществ, представление о том, что каждый человек имеет неотъемлемые права или привилегии, не связанные с его социальными отношениями или происхождением, не является самоочевидным. Да и наука пока не обнаружила в нашей ДНК или где-либо еще никаких «прав». Люди принимают эту идею, потому что она соответствует их определенным культурно-психологическим особенностям[616].

Наряду с разработкой идеи прав личности канонисты начали развивать юридические понятия, связанные с ролью психических состояний при установлении уголовной ответственности. Римское право, равно как и прочие ранние правовые системы, отчасти обращало на них внимание, как правило проводя различие между умышленным и случайным лишением жизни. Но во II тыс. западное право начало придавать психическим состояниям огромное и постоянно растущее значение. Историк-медиевист Брайан Тирни пишет:

Интерес к индивидуальному намерению, индивидуальному согласию и индивидуальной воле, характерный для культуры XII в., распространился на многие области канонического права. В семейном праве к концу XII в. настоящий, освященный брак мог считаться заключенным после простого выражения согласия двумя сторонами, без каких-либо других формальностей. В договорном праве простое обещание могло создавать юридическую обязанность — важно было намерение обещающего. В уголовном праве степень вины и тяжесть наказания опять же были связаны с намерением каждого конкретного обвиняемого, что, как и в современных правовых системах, вело к сложным рассуждениям о небрежности и легкомыслии — сегодня мы воспринимаем эти правовые конструкции как обеспечивающие равновесие между правами отдельных лиц и поддержанием общественного порядка[617].

При определении уголовной виновности человека канонисты тщательно анализировали убеждения, мотивы и намерения преступника. Рассмотрим случай: кузнец бросает молот в помощника и убивает его. Средневековые юристы начали ставить вопрос не только о том, хотел ли кузнец убить помощника (мотив: убитый заигрывал с его женой), но и о том, намеревался ли он убить его и был ли убежден в том, что его действие приведет именно к такому результату. Важно ли, что кузнец намеревался убить своего помощника на следующей неделе (с помощью яда), если он случайно убил его молотом раньше, приняв за забравшегося в дом грабителя? Они полагали, что виновность кузнеца зависит от того, в каком из ограниченного числа психических состояний он находился. Анализируя эти психические состояния, канонисты пришли к выводу, что уголовная ответственность за убийство и телесные повреждения может быть смягчена, если виновный действовал в состоянии обороны или не был способен осознавать, что делает, в силу возраста, растерянности или умственной неполноценности. В отличие от их римских предшественников, главной целью которых было обеспечить соблюдение законов и защиту важных интересов (например, собственности), канонисты были одержимы психическим состоянием обвиняемого. Это внимание к психическому состоянию предполагало, что, вопреки законам и обычаям, существовавшим повсюду от раннесредневековой Европы до досовременного Китая, родственники не могли обоснованно разделить вину, ответственность или наказание преступника, если у них отсутствовало психическое состояние, необходимое для виновности[618].

Эти юридические нововведения связаны с психологической работой, рассмотренной в предыдущих главах. Помимо изучения того, как намерения влияют на суждения людей о нарушителях норм в малых обществах, группа антрополога Кларка Барретта изучила, как различные «смягчающие факторы» могут менять представления о психическом состоянии нарушителя и тем самым влиять на суждения о виновности в насильственном нападении, таком как удар по лицу. Оставляя неизменными как само действие (удар), так и результат (разбитый нос), группа исследовала реакцию на пять смягчающих факторов: преступник (1) действовал в целях самообороны, (2) неверно понимал ситуацию, (3) обладал моральными ценностями, отличными от тех, что распространены в сообществе, куда он только что прибыл, (4) был невменяем или (5) действовал по необходимости. Во втором случае (неверное понимание) нарушитель считал, что вмешивается, чтобы остановить нападение, но на самом деле участники «драки» просто дурачились. В третьем случае, связанном с моральными ценностями, нарушитель был выходцем из общества, где считается правильным и даже достойным уважения бить слабых на вид молодых людей, чтобы закалить их. В последнем случае (необходимость) преступнику нужно было добраться до ведра с водой, чтобы потушить пожар, но в шумном и переполненном помещении сделать это ему мешал неуступчивый парень.