Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели

В древних и средневековых обществах за пределами Европы культурная эволюция породила разнообразные способы решения этих проблем. Примеры их мы уже видели в божественных клятвах, которые давали средиземноморские и месопотамские торговцы при заключении контрактов на перевозку грузов. Другой распространенный подход к дальней торговле, зачастую дополняющий предыдущий, заключался в том, что всеми вопросами движения товаров в рамках огромной сети экономических связей занимался один клан или этнос, разбросанный по обширной территории[469]. Например, в Месопотамии за два тысячелетия до нашей эры город Ашшур превратился под управлением нескольких могущественных семейств в процветающий центр торговли. Эти многолюдные расширенные семейства, действовавшие как частные торговые фирмы, протягивали свои щупальца по всему региону, рассылая сыновей и других родственников по отдаленным городам, где они десятилетиями жили в специально отведенных иностранцам кварталах. Старейшины Ашшура управляли этими предприятиями, отправляя караваны мулов с клинописными указаниями и товарами (например, оловом, медью и тканями) по своим обширным сетям. Сверхъестественные верования, вероятно, также играли тут важную роль — сам город был назван в честь божества, покровительствовавшего торговле[470].

Три тысячелетия спустя огромные товарные потоки между далекими друг от друга регионами Китая обеспечивались разросшимися купеческими диаспорами, связанными клановыми узами, землячеством и личными отношениями. Например, начиная с XII в. в торговле вдоль реки Янцзы и не только господствовала купеческая гильдия Хуэй. Называть ее гильдией, однако, не совсем верно, потому что она совсем не была похожа на европейские гильдии. Это был своего рода суперклан, состоящий из множества родов. Имущество находилось в коллективной собственности клана или одного из родов, а права членов на пользование имуществом и участие в прибылях зависели как от происхождения, так и от экономического вклада. Специальные родословные связывали различные патрилинейные роды с общим предком, и эти родословные служили купцам Хуэй «маршрутными картами» и картотеками коммерческих контактов и связей. Узы между родами Хуэй обеспечивали доверие, необходимое для того, чтобы предоставлять друг другу кредит и капитал. На предприятиях гильдии работали члены родов и их домашняя прислуга. В этом мире степень коммерциализации различных регионов росла по мере усиления основанных на родстве связей и могущества таких родовых организаций. Клан обеспечивал общественные блага, такие как пособия для бедных членов, уход за престарелыми и оплата образования для перспективных интеллектуалов из своей среды, которые могли получить влиятельные государственные должности. Господствующее положение купцов гильдии Хуэй привело к появлению крылатого выражения «Нет Хуэй — нет рыночных городов». В таких крайне успешных крупномасштабных обществах, как Китай, культурная эволюция выработала множество способов использования, а не подавления межличностных отношений[471].

Конечно, государственный аппарат также сыграл в развитии торговли свою роль. Он охранял рынки, учреждал суды, обеспечивал жильем иностранных купцов. В судах зачастую разрешались разногласия не между отдельными людьми — покупателем и продавцом, — а между кланами, племенами или деревнями. Такие вердикты часто были направлены не на осуществление беспристрастного правосудия, но на поддержание гармонии и смягчение неприязни между кланами: судьи стремились регулировать отношения между родственными группами[472].

Всем этим я хочу сказать, что, хотя многие древние и средневековые общества за пределами Европы имели процветающие рынки и обширную дальнюю торговлю, они, как правило, выстраивались на фундаменте сетей межличностных отношений и основанных на родстве институтов, а не обезличенных норм обмена с широко применимыми принципами справедливости и обобщенного доверия. Купцы гильдии Хуэй и города Ашшура — примеры впечатляющего и изобретательного развития типичного для нашего вида подхода к торговле. Однако средневековые европейские христиане едва ли могли пойти по этому проторенному пути к коммерциализации: Церковь подорвала все обычные инструменты интенсивных основанных на родстве институтов, которые старейшины Хуэй и Ашшура использовали, чтобы поддерживать и развивать свои предприятия и сети. На самом деле средневековые европейцы пытались создавать семейные торговые организации, но из-за влияния церковной БСП они постепенно вытеснялись добровольными объединениями (скажем, купеческими гильдиями), обезличенными институтами и рыночными нормами[473].

Коммерческая и городская революции

К 900 г. Церковь укрепилась в нескольких регионах Западной Европы (рис. 7.1), вытеснила большинство своих конкурентов (например, скандинавских и римских богов) и подорвала некогда господствовавшие среди местных популяций основанные на родстве институты. В процессе создания христианского мира Церковь задействовала племенную психологию человека, чтобы создать единую христианскую сверхидентичность, объединившую людей из самых разных частей Европы. Особенно сильно этому способствовала церковная БСП с ее широчайшим табу на инцест; она уже в значительной степени ослабила племенную идентичность европейцев и разрушила широкие сети связей, основанных на родстве. Освободившись от коллективного землевладения и родовых обрядов, люди начали добровольно вступать в различные объединения. Сначала это были религиозные организации, которые обеспечивали взаимопомощь, социальное страхование и безопасность, беря на себя ряд важнейших функций институтов, основанных на родстве. В конце концов, однако, эти тектонические сдвиги в обществе создали первые трещины в плотине, удерживавшей сельское население; как следствие, в таких регионах, как Северная Италия, Франция, Германия, Бельгия и Англия, население начало стекаться в новые города. Эти люди, относительно мобильные как с точки зрения межличностных отношений, так и в смысле выбора места жительства, присоединялись к гильдиям, монастырям, братствам, соседским клубам, университетам и другим объединениям[474].

Многие из этих городов сами представляли собой добровольные организации, которые активно набирали ремесленников, торговцев, а позже и юристов. Вскоре эти растущие городские сообщества начали конкурировать за привлечение ценных членов, предлагая им как можно больше возможностей и привилегий. Гражданство — членство в городе — часто освобождало человека от обязанности служить в войсках местного правителя, но при этом заставляло его принимать участие в общей обороне. Крепостные крестьяне зачастую могли получить полное гражданство уже после года жизни в городе. Конкуренция между этими городскими анклавами способствовала появлению таких комбинаций норм, законов, прав и административных учреждений, которые привлекали наиболее продуктивных членов и обеспечивали наибольшее процветание[475].

Хотя города Европы XI в. внешне могли показаться жалким подобием китайских или исламских городских центров того времени, на самом деле они представляли собой еще невиданную форму социальной и политической организации, которая в конечном итоге основывалась на ином культурном психотипе и иной семейной структуре. Как мы видели в предыдущих двух главах, небольшие семьи с более высокой свободой межличностных отношений и выбора места жительства должны были воспитывать в детях больший психологический индивидуализм, бóльшую склонность к аналитическому мышлению, меньшую преданность традициям, большее стремление к расширению своих сетей социальных связей и бóльшую мотивацию к равенству, а не к солидарности на основе имеющихся отношений. Таким образом, эти средоточия урбанизации позволяли более индивидуалистически настроенным людям начать выстраивать новые отношения и особые способы самоорганизации, которые не были ограничены семейными связями, обязательствами перед многоюродными братьями и племенной солидарностью[476].

Сперва едва заметный ручеек миграции в городские центры постепенно превратился в бурный поток, став причиной невиданных прежде в истории человечества уровней урбанизации. На рис. 9.5 показана доля западноевропейцев, живущих в городах с населением более 1000 человек. В 800 г. там проживало менее 3 % населения. В период Высокого Средневековья Западная Европа опередила по уровню урбанизации Китай, где этот показатель оставался относительно неизменным с 1000 до 1800 г. За четыре столетия после 1200 г. уровень урбанизации в Западной Европе удвоился, превысив 13 % в 1600 г. Конечно, как показано на рис. 9.5, эти усредненные показатели скрывают значительные региональные различия. Например, на территории Нидерландов и Бельгии уровень урбанизации в 900 г. примерно равнялся нулю, но к 1400 г. превышал 30 %[477].

Рис. 9.5. Уровень урбанизации в Западной Европе с 800 по 1800 г. Жирная черная линия — средний уровень урбанизации на всей территории Западной Европы, за исключением Пиренейского полуострова. Остальные линии показывают уровень урбанизации в других представляющих интерес регионах. Обратите внимание, что общий уровень урбанизации включает в себя несколько регионов, не представленных отдельными графиками. Оценки уровня урбанизации основаны на доле населения, проживающего в городах с населением более 1000 человек[478]

Урбанизация сопровождалась появлением административных собраний и городских советов, в состав которых входили представители гильдий и других объединений. Некоторые из городов добились самоуправления или, по крайней мере, относительной независимости от всяческих князей, епископов, герцогов и королей. В IX и X вв., когда рушилась империя Каролингов, первые отблески этой будущей зари самоуправления вспыхнули в Северной и Центральной Италии, где группы видных граждан стали публично приносить священные клятвы перед местными епископами, которые могли выступать гарантами таких соглашений. Из этих групп присягнувших членов формировались городские советы. Ничего подобного не происходило в Южной Италии, которая, как мы видели выше, на этом этапе еще не испытала воздействия БСП[479].

К северу от Альп эта городская революция выражалась в появлении и быстром распространении городских хартий и привилегий на территориях современных Германии, Франции и Англии. Такие хартии первоначально даровались для подтверждения уже существующих обычаев, которые постепенно сложились в успешных общинах. Членство в городе, как и в других добровольных объединениях той эпохи, обычно требовало принесения перед Богом клятвы, в которой человек обещал помогать своим согражданам и подтверждал наличие у себя определенных индивидуальных прав и обязанностей. Позже эти хартии использовались при основании новых городов, поскольку правители искали способы расширить свои владения и закрепить за собой новые территории. Несмотря на ряд интересных региональных различий, больше всего в этих хартиях поражает их сходство. Обычно они гарантировали гражданам право устраивать рынки, более широкие права собственности и определенную степень самоуправления (часто с проведением выборов), одновременно освобождая их от различных пошлин, сборов и налогов. К 1500 г. большинство городов Западной Европы имели хотя бы частичное самоуправление. В тот же период в Китае и исламском мире самоуправление на основе представительных собраний не сложилось ни в одном городе[480].

Раннее описание урбанизации содержит церковный документ 965 г., где говорится, что «евреи и другие торговцы» поселились в городе Магдебурге (современная Германия), расположенном на реке Эльбе на периферии прежней империи Каролингов. Десятилетие спустя император Священной Римской империи Оттон II формально даровал этой общине «привилегии». Постепенно магдебургский подход к городскому самоуправлению, регулированию деятельности гильдий и уголовному судопроизводству оформился в то, что стало известно как Магдебургское право.

К 1038 г. другие сообщества под впечатлением от успехов Магдебурга начали копировать его установления. В последующие несколько столетий более 80 городов прямо и откровенно позаимствовали устав, законы и городские учреждения Магдебурга. Там при этом продолжали внедрять институциональные и правовые нововведения, поэтому «право», принятое в «дочерних» городах, фиксировало ту его форму, которая имелась в Магдебурге на момент копирования. В XIII в. добровольная военно-религиозная организация, именовавшаяся Тевтонским орденом, начала даровать Магдебургское право завоеванным ею городам в Пруссии и далее к востоку. С различными изменениями эти дочерние города обычно передавали свои хартии, законы и формальные институты другим сообществам. Например, в Германии Магдебургское право принял город Галле; позднее, в XIII в., законы и институты Галле послужили образцом для Сьроды-Слёнской (по-немецки Ноймаркт) в современной Польше. Впоследствии Сьрода передала свою хартию и законы по меньшей мере 132 другим сообществам[481].

Сохранившийся набор из девяти статей XII в. дает нам представление о том, как обстояли дела в средневековом Магдебурге. Кажется, это законодательство разрешает определенные споры, связанные с различными традициями или обычаями. В частности, одна из статей гласит: отцы больше не будут нести ответственность за убийства или нападения, совершенные их сыновьями, при условии, что шесть «достойных мужей» засвидетельствуют, что отец не присутствовал при убийстве или нанесении увечий, а если и присутствовал, то не принимал в этом никакого участия. Эта норма распространялась и на других родственников.

Очевидно, Магдебургу был нужен закон, который бы снижал ответственность семей за действия их членов, склонных к насилию. Эта статья, похоже, смягчает — но не отменяет — коллективную уголовную ответственность, основанную на родстве. Судя по всему, самоуправляемые города постепенно вводили новые правила, которые отделяли от семей индивидов с их намерениями, уничтожая остатки интенсивных институтов, основанных на родстве, и связанных с ними интуитивных представлений. Напомню, что такая коллективная ответственность четко установлена в самых ранних законодательных сводах различных европейских племен, составленных в эпоху раннего Средневековья, вскоре после их обращения в христианство[482].

Другие города, конкурируя с Магдебургом, разрабатывали собственные хартии, законы и институты управления. Например, Любек, получивший свою первую хартию в 1188 г., к середине XIV в. стал самым богатым городом Северной Европы и матерью городов большей части Балтийского региона; Любекское право распространилось по меньшей мере на 43 дочерних города[483]. Как и Магдебург и другие подобные центры, Любек выступал в качестве апелляционной инстанции, когда в дочерних городах возникали вопросы к своему законодательству[484]. Появление на Балтике целого региона с единообразными, благоприятствующими торговле законодательством, административными процедурами и правовой системой заложило основу для создания обширной торговой федерации — Ганзейского союза.

Параллельно процесс урбанизации шел в других частях Европы. Лондон, к примеру, получил свою первую хартию от Вильгельма Завоевателя в 1066 г., а в 1129 г. заключил еще более выгодную сделку с Генрихом I. Жителям Лондона было разрешено самим избирать шерифов и контролировать собственные суды. 24 олдермена, управлявшие городом, клялись вести дела в соответствии с хартией, принося особую присягу. Здесь, как и в Магдебурге, писаные законы отправляли в утиль различные элементы интенсивных институтов, основанных на родстве. Например, вопросы землевладения были частично освобождены от влияния традиционных норм наследования. В частности, с определенными оговорками люди теперь могли продавать свою землю, тем самым лишая наследства потомков. Хартия также освобождала лондонцев от уплаты другим семьям виры за убийства и от обязанности решать споры на судебном поединке (мораль, основанная на чести). Кроме того, горожанам больше не нужно было платить ряд пошлин и таможенных сборов. Как и в Германии, лондонская хартия послужила образцом для других городов, включая Линкольн, Нортгемптон и Норвич[485].

Разумеется, императоры, графы и герцоги даровали городские хартии и привилегии не потому, что верили в выборы, местное самоуправление или права личности. Скорее, к этому их побуждали как минимум три «пряника» и один «кнут». Во-первых, правители обнаружили, что более свободные общины могут обеспечить экономическое процветание за счет дальней торговли и местной коммерции — это были дойные коровы, способные поправить их финансы. Во-вторых, рост поселений означал увеличение числа мужчин, то есть более крупные вооруженные силы и бóльшую безопасность. Да, городские хартии часто освобождали горожан от насильственного набора в (завоевательные) армии местного правителя, но горожане по крайней мере сами отвечали за защиту своих поселений. В-третьих, приманка привилегий и возможностей позволяла правителям основывать новые колониальные города, которые были действенным инструментом расширения и укрепления территориального контроля. Наконец, многие из новых добровольных объединений либо были в первую очередь военными организациями (как тамплиеры), либо включали в себя вооруженные подразделения. Купеческие гильдии, например, обычно формировали частные отряды для обеспечения защиты дальней торговли. Это значило, что короли и императоры вовсе не обладали монополией на вооруженное насилие. Таким образом, даруя хартии городским центрам и позволяя им самостоятельно обеспечивать свою оборону, правители приобретали возможность расширить свои земли, получить новые источники дохода и укрепить военную мощь, учитывая при этом реалии мира, в котором все больше господствовали добровольные объединения индивидуалистически мыслящих людей[486]. Конечно, в долгосрочной перспективе все это обернется против правителей, но на протяжении многих веков такая схема работала.

Эволюция социальных норм, законов и хартий этих городских общин, по-видимому, происходила под влиянием двух важнейших сил, описанных в главе 3: (1) психологического «соответствия» и (2) межгрупповой конкуренции. В эти городские центры прибывали те, кто по своему психотипу являлись предшественниками людей Запада: они, скорее всего, были более индивидуалистичны, независимы, аналитичны и сосредоточены на себе, чем представители других сложных обществ, и в то же время менее конформны, привержены традициям и почтительны к авторитетам. Эти психологические отличия должны были определять новые обычаи и законы, которые складывались и распространялись как внутри этих сообществ, так и при взаимодействии между ними. Повышенный индивидуализм должен был усиливать привлекательность законов и практик, наделяющих отдельного человека правами, собственностью и обязанностями. Ослабление внутригруппового фаворитизма и племенной обособленности должно было способствовать более справедливому отношению к иностранцам, что мы видели на примере законов, защищающих иностранных купцов. Аналитическое мышление должно было поощрять формирование абстрактных или универсальных принципов, которые затем можно было бы использовать для разработки конкретных правил, управленческих решений или норм. Удивительно, но первые проблески абстрактных неотъемлемых прав можно обнаружить уже в Магдебургском праве. Кроме того, аналитическое мышление и индивидуализм могли также подталкивать к распространению действия законов на всех христиан в пределах данной юрисдикции, независимо от их племени, класса или семьи. Эти психологические изменения должны были повлиять на стандарты доказывания и судопроизводства, что вело к постепенному отказу от судебных поединков и других магически-религиозных испытаний, широко применявшихся на протяжении всей истории для разрешения правовых споров[487].

Наряду с такими психологическими силами шедшая веками эволюция этих городских сообществ была обусловлена межгрупповой конкуренцией. Вероятно, в города эпохи Средних веков, как и нашего времени, мигранты стремились в поисках процветания, возможностей и безопасности. Конкуренция между городами за мигрантов, зачастую состоявшая в открытой имитации решений и хартий наиболее процветающих городских центров, должна была постепенно сформировать наборы норм, законов и формальных институтов, способствовавших экономическому процветанию и стабильности в мире, который становился все более индивидуалистичным и мобильными в плане межличностных отношений. Например, с 1250 по 1650 г. в создании благоприятных для торговли условий, которые должны были привлечь иностранных купцов, соревновались Брюгге, Антверпен и Амстердам. При прочих равных более успешные городские сообщества должны были привлекать относительно больше мигрантов как из сельской местности, так и из конкурирующих городских центров. Важно помнить, что подобные законы и нормы особенно способствовали процветанию, потому что они «соответствовали» формирующимся в то время психологическим моделям, а не потому, что они были хороши, моральны или эффективны на вселенском уровне. Психологические особенности предшественников людей Запада сначала обеспечивали появление новых экономических и политических институтов — как формальных, так и неформальных, а затем эволюционировали совместно с ними[488].

Но как, спросите вы, я могу связать влияние Церкви на социальную жизнь и психологические особенности людей с быстрым ростом городов и появлением форм правления, основанных на участии населения?

Объединив нашу базу данных о распространении епископств по Европе (глава 7) со сведениями о численности населения и формах правления в европейских городах с 800 по 1500 г., Джонатан Шульц поставил два вопроса. Растут ли города, сильнее подверженные влиянию Церкви ввиду близости к ним (в радиусе 100 км) епископских престолов, быстрее, чем города, где это влияние было меньше? И с большей ли вероятностью в городах с более длительным воздействием Церкви будет складываться форма правления, основанная на представительстве или участии населения? Учитывая, что Церковь приходила в разные части Европы в разное время, подобный набор данных хорош тем, что один и тот же город можно сравнивать с ним самим в иные периоды времени, статистически контролируя как более долгосрочные факторы, так и потрясения, характерные для того или иного столетия, будь то чума или голод.

Все как мы и предполагали: чем дольше город находился под влиянием Церкви, тем быстрее он рос и тем больше была вероятность появления в нем формы правления, основанной на участии населения. С точки зрения процветания и размера города каждое дополнительное столетие церковного воздействия подразумевало увеличение численности населения на 1900 человек, а тысячелетие — на 20 000. Рисунок 9.6 показывает влияние Церкви на политические институты, сравнивая вероятность развития в европейском городе той или иной формы представительного правления до и после прихода Церкви. До прихода Церкви вероятность развития любой формы представительного правления равна нулю — дохристианская Европа не отличалась в этом от всего остального мира. Сразу после прихода Церкви вероятность того, что город примет какую-либо форму представительного правления, подскакивает до 15 % и затем постоянно растет на протяжении следующих шести веков, превышая на каком-то этапе 90 %[489].

Рис. 9.6. Вероятность того, что городские поселения примут какую-либо форму представительного правления в период с 800 по 1500 г. в зависимости от длительности влияния средневековой Западной церкви. Затемненная область соответствует присутствию Церкви. Светлая область слева от нуля — период, предшествовавший приходу Церкви[490]

Конечно, этот анализ не может прямо указать на психологические последствия БСП как на причину происходящего. Но в свете взаимосвязей между Церковью, интенсивным родством и психологией, которые мы рассмотрели в предыдущих трех главах, трудно предположить, что психологические изменения не сыграли тут некую роль.

Рост рыночной интеграции

Жизнь в средневековых городских сообществах Европы все больше строилась вокруг обезличенной коммерции и торговли нового типа — частично основанной на контрактных сделках. Как я уже отмечал, урбанизированные области активно привлекали квалифицированных специалистов отовсюду, куда только распространялось их влияние. Успешные хартии создавали условия, благоприятствовавшие рынкам, а местные купеческие гильдии превращались в городские советы или другие органы управления. Эти органы стремились принимать законы и постановления, которые стимулировали коммерцию и торговлю, способствуя успеху в конкуренции с другими городами[491].

Эта конкуренция резко усилила рыночную интеграцию в нескольких регионах Европы, включая обширные территории в Англии, Германии, Нидерландах, Бельгии, Франции и Северной Италии. На рис. 9.7 показано нарастание в германских землях суммарного количества основанных городов и пожалованных рыночных привилегий с 1100 по 1500 г. После 1200 г. число новых городов, основанных за десятилетие, выросло с менее чем 10 до примерно 40. За основанием городов следовало все больше пожалований права устраивать рынки. Такие рыночные привилегии имели реальное экономическое значение. Например, в годы сразу после их получения в городе, как правило, строились новые здания[492]. Это умножение числа городских центров и рынков (вспомните о «базарных днях» оромо) способствовало повышению уровня рыночной интеграции растущего городского и пригородного населения средневековой Европы.

Рис. 9.7. Учреждение рынков и основание городов в германских землях с 1100 по 1500 г. Графики показывают рост как урбанизации, так и рыночной интеграции[493]

К XIV в. в Англии действовало около 1200 еженедельных рынков, и, по словам историка экономики Гэри Ричардсона, «почти каждый человек жил неподалеку от хотя бы одного рынка»[494]. В сельской местности большинство домохозяйств находились в двух часах ходьбы (7 км или меньше) от хотя бы одного рынка, а 90 % — в трех часах (10 км или меньше).

Теперь вернемся к данным по оромо (рис. 9.3). 90 % англичан XIV в. оказались бы в левом верхнем квадранте этого графика. Это значит, что большинству людей было привычно вступать в обусловленную кооперацию с анонимными партнерами, и, подобно оромо в наиболее интегрированных в рынки общинах, они были психологически готовы к созданию добровольных объединений, которые для обеспечения общественными благами заключают четкие соглашения (договоры) и контролируют их выполнение. Однако, в отличие от средневековых англичан, оромо не могут с легкостью переехать в ближайший город, влиться в добровольные объединения или даже просто купить участок земли в пригороде. Вместо этого они живут в неразрывной связи с патрилинейными, полигинными кланами. Земля передается от отца к сыну, а договорные браки крепят экономические и политические союзы между кланами. Как мы уже видели, жизнь в таких институтах, основанных на родстве, формирует особый психотип[495].

В городских сообществах средневековой Европы успех купцов, торговцев и ремесленников зависел — отчасти — от их репутации беспристрастных, честных и справедливых людей, а также от их трудолюбия, терпения, точности и пунктуальности. Такие репутационные системы способствовали культивированию социальных стандартов, мотиваций и систематических искажений внимания, подходящих для обезличенных сделок. Я подозреваю, что эти изменения как в психологии людей, так и в репутационных стандартах общества являлись важной составляющей быстрого роста доступности кредита, которая способствовала коммерческой революции[496].

Эти формирующиеся наборы ориентированных на рынок обезличенных социальных норм постепенно породили то, что историки называют lex mercatoria или «обычное торговое право». Эти своеобразные нормы, а затем и законы были странными в том смысле, что они начали устранять из обмена межличностные отношения, все больше игнорируя классовые, семейные или племенные различия участников обмена, контракта или соглашения. Эти люди предполагались справедливыми, готовыми к кооперации и честными почти со всеми, но особенно с собратьями-христианами. Постепенно распространение lex mercatoria создало культурный контекст, правила и ожидания, позволявшие людям вступать в экономический обмен с кем угодно в изоляции от всех их межличностных отношений и сопутствующих социальному взаимодействию эмоций. Сын мог покупать хлеб по лучшей цене даже у дочери того, кого ненавидела его мать, а незнакомые люди из отдаленных городов могли ко взаимной выгоде вступать в сделки и кредитовать друг друга, используя письменные соглашения[497]. Конечно, речь идет о медленном эволюционном процессе, который и сегодня движется вперед маленькими шажками, поскольку ему противятся определенные аспекты человеческой психологии и интенсивные институты, основанные на родстве. Спустя много столетий после конца Средневековья рыночные нормы все еще не стерли до конца различия в религии, расе, поле и сексуальных предпочтениях, которые продолжают влиять на возможность трудоустройства, заработок и тюремные сроки.

Однако, чтобы понять процесс распространения рыночных норм в средневековой Европе, нам необходимо признать роль, которую играли новые добровольные объединения, такие как города и гильдии, а также относительно больший индивидуализм их членов. Предоставленные сами себе, своекорыстные люди могли эксплуатировать готовность незнакомцев дать им кредит или отсрочить платеж. Однако, как мы видели, чтобы лучше ориентироваться в этом новом социальном мире, люди вступали в гильдии, братства, наделенные хартиями города и множество других объединений. Член, нарушавший свои коммерческие соглашения с незнакомцами, ставил под угрозу репутацию всего объединения и мог быть за это из него изгнан. Поскольку все эти объединения конкурировали между собой, у них имелись серьезные стимулы не только для социализации своих членов, но и для контроля за соблюдением правил, наказания нарушителей и возмещения ущерба пострадавшим. Конкуренция между добровольными организациями благоприятствовала тем из них, которые наиболее успешно внушали своим членам нормы lex mercatoria, поскольку наказание нарушителей и выплата компенсаций обходились недешево[498].

В Средние века сильнее всего процветали те городские сообщества, которые поддерживали, усиливали и отстаивали эти неформальные нормы при помощи эффективных формальных институтов и законов. Этому процессу способствовало распространение добровольного объединения другого типа — университета. После случившегося в XI в. повторного открытия в Западной Европе Юстинианова свода римского гражданского права группа иноземных ученых-юристов основала в Болонье корпоративное объединение, или universitas, основной целью которого были совместные штудии и обучение новых членов. Вскоре университеты начали появляться в разных частях Европы, достигнув Парижа и Оксфорда в начале XIII в. К 1500 г. по всему христианскому миру существовало более 50 таких университетов, конкурирующих между собой за студентов и профессоров. Университеты готовили юристов, теологов и специалистов в области словесности, логики и риторики, а также математики, музыки и астрономии. Все это создало географически мобильный класс людей, общающихся между собой на латыни и разбирающихся как в церковном, так и в гражданском праве[499].

Исторический анализ показывает, что университеты стимулировали экономический рост в своих городах. Появление получивших университетское образование специалистов, по-видимому, усиливало этот эффект. Этот новый социальный класс не только был грамотен, но и все лучше умел выводить абстрактные принципы из хаоса прежних обычаев или законов, формулируя затем структурированные правила и решения для своих городских сообществ. Формальные законы оживляли и еще больше стандартизировали уже существующие обычаи, связанные с обезличенной коммерцией и торговлей[500].

Раннее развитие коммерческого и договорного права в Европе важно потому, что в других сложных обществах вроде Китая они не получили существенного развития вплоть до XIX в., несмотря на то что там были более развиты прочие отрасли права и философия. Интересно, что китайские кланы и купцы все же заключали множество частных контрактов, а судьи использовали законы для разрешения споров, возникавших при выполнении этих контрактов. Однако вместо того, чтобы применять абстрактные и обезличенные принципы, основанные на кодифицированных правилах, они опирались на мешанину местных обычаев и относящиеся к делу межличностные и межклассовые отношения, а их решения представляли собой необязательные для исполнения арбитражные суждения. Другими словами, они применяли более холистический и основанный на отношениях подход к праву — поскольку у них была другая психология[501].

Подведем итоги

Как мы уже видели на примере религии, родства и рынков, институты могут серьезно влиять на формирование нашей социальной психологии. В разных регионах это происходило по-разному; кое-где эволюционно складывались социальные нормы, ориентированные на обмен, которые способствовали упрощению торговли между профессиональными кастами или этнорелигиозными группами. Например, в Южной Азии некоторые средневековые порты наладили прочные меновые отношения между местными индуистами и мусульманскими купцами, бороздившими Индийский океан. Спустя столетия, уже после того как европейские державы разрушили исламские торговые пути, в торговых портах уровень межэтнического насилия между индусами и мусульманами оставался ниже, чем в неторговых городах. Похоже, что торговля между этими группами привела к возникновению долговечных неформальных институтов, психологическое воздействие которых сохранялось еще долго после прекращения самой торговли[502].

Подобные просоциальные эффекты можно наблюдать сегодня во всем мире при изучении корреляции между близостью населенного пункта к крупным рекам, морям или океанам и отношением его жителей к иностранцам и иммигрантам. Крупные реки, моря и океаны издавна были и остаются до сих пор артериями, по которым осуществляется большая часть мировой торговли. Обычно жить рядом с портом значит жить в городском центре, где дальняя торговля и местная коммерция более интенсивно воздействовали на нормы, практики и представления, чем в других местах.

Это заставляет предположить, что в вопросах развития торговли и коммерции Западная Европа имела географическое преимущество перед многими другими частями света: этот регион обладает необычным изобилием естественных портов и судоходных водных путей, а также внутренних морей, как на севере (Балтийское море), так и на юге (Средиземное море)[503]. Раз появившись, рыночные нормы могли быстро распространяться вдоль водных путей по готовым к их усвоению портовым городам. Такая географическая готовность должна была активизировать описанный мной процесс рыночной интеграции.

Кратко повторим то, что мы обсудили: разрушение интенсивных институтов, основанных на родстве, открыло путь к урбанизации и появлению вольных и наделенных хартиями городов, в которых начало развиваться самоуправление. Доминирующее положение в городах часто занимали купцы; рост городов приводил к повышению уровня интеграции в рынки и — можно заключить — обобщенного доверия, справедливости и кооперации. По мере того как происходили эти психологические и социальные перемены, люди начинали формулировать представления об индивидуальных правах, личных свободах, верховенстве закона и неприкосновенности частной собственности. Эти новые идеи попросту лучше прочих соответствовали постепенно формирующейся культурной психологии горожан.

Претерпевая урбанизацию, досовременная Европа трансформировалась, начиная со среднего слоя общества, вверх и вниз по вертикали социальных страт. Последними, кто испытал на себе эти долговременные психологические и социальные сдвиги, были (1) ведшие натуральное хозяйство крестьяне в наиболее отдаленных областях и (2) высшие слои аристократии, которые для удержания власти продолжали опираться на интенсивные формы родства еще очень долго после того, как они исчезли в городском среднем классе.

Конечно, этот переход не был плавным и непрерывным даже в быстрорастущих городских центрах. Одной из величайших угроз для функционирования добровольных объединений было и остается интенсивное родство. Новые организации, включая банки и правительства, нередко узурпировались на некоторое время крупными, влиятельными семьями, сплоченность которых поддерживалась договорными браками[504]. Однако, как уже отмечалось, в долгосрочной перспективе это было очень непростой задачей, так как Церковь запретила почти все основные инструменты интенсивного родства. В условиях таких ограничений семейный бизнес с трудом выдерживал конкуренцию с другими организационными формами. Одновременно политически или экономически влиятельные роды просто с куда большей вероятностью вымирали в отсутствие полигинии, традиционных норм наследования, повторных браков и усыновления. Когда правящие династии прерывались, городским общинам зачастую удавалось переизобрести свои формальные институты таким образом, чтобы они стали более привлекательными для тех, кто по своему психотипу являлся предшественником людей Запада.

10. Одомашнивание конкуренции

Можно, однако, заключить, что война является особенно эффективным средством укрепления социальной сплоченности, поскольку она дает членам общества повод объединиться и подчинить свои междоусобные разногласия энергичному решению общих задач.

Антрополог Роберт Мерфи, исследователь амазонского племени мундуруку (1957)

Вот вам неожиданное утверждение: усиление конкуренции между добровольными объединениями, будь то наделенные хартиями города, университеты, гильдии, церкви, монастыри или современные фирмы, может повысить у людей доверие, справедливость и готовность к кооперации с незнакомцами. Исторически распространение в Европе начиная с Высокого Средневековья добровольных объединений привело к более острой и более непрестанной межгрупповой конкуренции. Это, в свою очередь, способствовало достижению, а затем и поддержанию более высокого уровня обобщенной просоциальности. Чтобы понять, почему так случилось, давайте сначала рассмотрим, как человеческая психология реагирует на межгрупповую конкуренцию, а затем проанализируем влияние на Европу происходивших на протяжении последнего тысячелетия войн.

Война, религия и психология

После десятилетий нарастания нищеты в 1991 г. в западноафриканском государстве Сьерра-Леоне вспыхнула гражданская война. Вызванное ею насилие ударило по гражданскому населению: происходили массовые убийства, детей силой забирали в солдаты, число военных преступлений стремительно росло. Боевые действия распространились на всю территорию страны, поскольку деревни становились мишенью как для повстанческих группировок, так и для правительственных войск. Иногда их отряды прочесывали районы в поисках вражеских анклавов, но порой они грабили мирные общины, мешали проведению выборов или воровали необработанные алмазы, чтобы купить продовольствие и оружие. В ответ на эти угрозы многие общины создали собственные оборонительные ополчения, опиравшиеся на традиционные институты и власть вождей. К концу войны в 2002 г. она унесла жизни более чем 50 000 мирных жителей, почти половина населения стали беженцами, а тысячи людей пережили потерю конечностей и другие тяжкие телесные повреждения[505].

В 2010 г. исследовательская группа под руководством экономиста Алессандры Кассар прибыла в Сьерра-Леоне с набором простых поведенческих экспериментов, разработанных для оценки мотивации людей к справедливости по отношению к членам своего и прочих сообществ. В этих экспериментах жители деревень анонимно объединялись в пары для разового взаимодействия либо со случайным соседом по деревне, либо с человеком из отдаленного населенного пункта. В одном из заданий — так называемой игре в дележ — участники выбирали между тем, чтобы (А) взять 5000 леоне себе и дать 5000 другому человеку или (Б) взять 7500 леоне себе и дать 2500 другому. Люди могли выбрать равные доли (А) или увеличить свою выгоду за счет партнера (Б). В другом задании, «игре в зависть», участникам предлагалось выбрать между (А) по 5000 леоне для себя и партнера или (Б) 6500 для себя и 8000 для другого. В этом втором задании люди могли увеличить свой выигрыш, выбрав вариант Б, но в таком случае второй участник получил бы больше, чем они. Ставки были велики: 5000 леоне (1,25 доллара) — примерно средний дневной заработок жителя Сьерра-Леоне.

Эта исследовательская группа, к которой позже присоединился и я, отправилась в Сьерра-Леоне с задачей понять, как меняет людей военный опыт. Общенациональные опросы показали, что даже в пределах одной деревни война в разной мере затронула семьи и домохозяйства. Некоторые семьи потеряли родственников, или же те получили серьезные ранения. Другие были вынуждены покинуть свои разрушенные дома или сожженные поля. Третьи пережили и смерть, и беженство. Чтобы дополнить данные общенационального уровня, наша группа опрашивала участников эксперимента о том, как они перенесли войну. Около половины из них в том или ином сочетании пережили смерть, ранение или беженство, в то время как другая половина не испытала ничего из перечисленного. Первую группу я буду называть «более пострадавшими», а вторую — «менее пострадавшими». Конечно, война затронула всех, поэтому ответы на наши вопросы о беженстве, ранениях и смерти во время войны должны были отразить лишь относительное воздействие.

Опыт войны, пережитый людьми не менее восьми лет назад, сильно влиял на их поведение в наших экспериментах (рис. 10.1). В игре в дележ участники, которых война затронула меньше, делали выбор в пользу эгалитарности (равенства) примерно в трети случаев независимо от личности партнера. Напротив, участники, больше пострадавшие от войны, были гораздо более склонны к эгалитаризму в отношении своих односельчан, чем жителей отдаленных деревень. Доля тех, кто отдавал партнеру половину суммы при игре в дележ с односельчанами, увеличивалась среди более пострадавших от войны испытуемых с трети до почти 60 %. В игре в зависть более тяжелые последствия войны увеличивали долю эгалитарного выбора в отношении односельчан с 16 до 41 %. То есть люди, сильнее пострадавшие от войны, были чаще готовы потерять 1500 леоне ради равенства с односельчанином. Однако в случае с жителями отдаленных деревень эффект был обратным: те, кто больше пострадал от войны, делали эгалитарный выбор в два раза реже. В совокупности эти и другие эксперименты показывают, что война усиливает эгалитарную мотивацию людей, но только по отношению к своей группе[506].

Рис. 10.1. Результаты воздействия войны в Сьерра-Леоне в играх в дележ (А) и зависть (Б) при взаимодействии с односельчанами и с людьми из отдаленных деревень

Важно отметить, что, в отличие от многих других гражданских войн, большинство жертв в Сьерра-Леоне погибли не из-за своей этнической или религиозной принадлежности и страна не раскололась по этим признакам. Как наши данные, так и более крупные исследования на общенациональном уровне показывают, что насилие, которому подвергались обычные сельские жители, в большинстве своем было попросту случайным. Боевики врывались в деревню, стреляя во все стороны, а затем сжигали подвернувшиеся под руку дома; жители либо прятались, либо убегали. Это значит, что, как и в рандомизированных контролируемых испытаниях, используемых для проверки эффективности новых лекарств, люди подвергались насилию, связанному с войной («получали дозу насилия»), в основном случайным образом. Такая квазирандомизация позволяет нам с осторожностью сделать вывод, что война действительно вызывает психологические изменения, зафиксированные в наших экспериментах[507].

Похожие закономерности проявились и при работе с участниками уличного футбольного турнира в Кенеме, столице Восточной провинции Сьерра-Леоне, расположенной всего в 30 км от штаб-квартиры повстанцев. Исследователи изучали футболистов мужского пола в возрасте от 14 лет до 31 года, которые выступали на городском турнире в составе квартальных команд. Участники выполняли ряд психологических заданий, призванных оценить их справедливость и соревновательность по отношению к своим товарищам по команде (соседям) и к игрокам из других команд. Для измерения справедливости участники анонимно играли в диктатора, причем получателем был либо один из их товарищей по команде, либо игрок из другой команды. Для измерения соревновательности игрокам давали 10 попыток забросить футбольный мяч в корзину с расстояния четырех метров. Они могли выбрать, хотят ли они (A) соревноваться с другим игроком, либо их товарищем по команде, либо игроком из другой команды или (Б) просто получать по 500 леоне за удачный бросок. Если игроки решали соревноваться (выбор А), они получали по 1500 леоне за каждое попадание, но только в том случае, если они превысят число попаданий соперника; проиграв, они не получали ничего.

Как показывают результаты, те, кого война затронула в большей мере, оказывались более эгалитарными по отношению к своим товарищам по команде и более соревновательными по отношению к игрокам из других команд. Большее воздействие войны заставляло игроков делать более высокие (и более равные) предложения своим товарищам по команде при игре в диктатора, но не влияло на предложения, которые испытуемые делали участникам из других команд. Аналогичным образом при принятии решения о том, соревноваться ли в бросании мяча с участниками, не являющимися членами их команды, менее пострадавшие от войны игроки уклонялись от этой возможности и соревновались менее чем в четверти случаев, в то время как более пострадавшие от войны игроки выбирали соревнование почти в 75 % случаев. Напротив, воздействие войны не влияло на решимость игроков соревноваться со своими товарищами по команде. Эти экспериментальные закономерности отразились и на футбольных матчах: те, кого война затронула меньше, не получали карточек за нарушение правил, в то время как те, кого война затронула в большей степени, получали хотя бы одну карточку в почти 50 % игр. Таким образом, опыт войны здесь тоже, похоже, способствует усилению эгалитарных мотивов в отношении своей группы и повышению соревновательности по отношению к внешним группам[508].

Психологические последствия войны, похоже, сказываются и на политике и гражданском обществе Сьерра-Леоне. Как показывают данные репрезентативных общенациональных опросов 2005 и 2007 гг., проанализированные экономистами Джоном Беллоузом и Тедом Мигелем, люди, которые больше пострадали от войны, чаще посещали деревенские сходы, голосовали на выборах и вступали в политические или общественные объединения. Кроме того, эти данные показывают, что наиболее пострадавшие от войны люди чаще работали в школьных комитетах и, вероятно, чаще участвовали в совместных акциях по расчистке местных дорог (общественное благо). Эти результаты, которые хорошо согласуются с рассмотренными выше, позволяют предположить, что опыт войны усилил мотивацию людей вступать в добровольные объединения и участвовать в местном самоуправлении[509].

Свидетельства долгосрочного воздействия войны на психологические черты людей и формальные институты поступают не только из Сьерра-Леоне. В последние годы стремительно растет число исследований, проводимых в Непале, Израиле, Уганде, Бурунди, Либерии, Средней Азии и на Кавказе. Они выявляют сходные закономерности, используя различные психологические эксперименты, включая игры в ультиматум и в общественные блага, а также ряд опросников о доверии, голосовании и участии в общественных объединениях. Например: после десятилетней гражданской войны в Непале общины, подвергшиеся большему насилию, активнее сотрудничали в ИОБ (между членами общины); также они чаще голосовали и вступали в местные объединения. На самом деле в общинах, не пострадавших от войны, добровольные объединения полностью отсутствовали, в 70 % общин, пострадавших от нее, работали такие организации, как фермерские кооперативы, женские союзы и молодежные группы. И в этом случае война мотивировала людей вступать в добровольные объединения[510].

Чтобы понять, почему война оказывает такое влияние на психологические характеристики человека, вспомним некоторые идеи, изложенные в главах 2–4. После появления в последние два миллиона лет культурной эволюции конкуренция между группами, кланами и племенами способствовала утверждению в культуре кооперативных норм, которые позволяли группам переносить как жестокие конфликты с другими группами, так и природные катастрофы — наводнения, землетрясения, засухи и извержения вулканов. Среди примеров норм и представлений, которым благоприятствовал этот процесс культурной эволюции, мы видели общее пользование едой, общинные ритуалы и табу на инцест. Наряду с нормами, касающимися взаимопомощи и взаимозащиты, они вовлекают людей в плотную сеть социальных связей, от которой зависит их выживание. Приспособление к этому первобытному миру привело к тому, что наш вид на генетическом уровне выработал реакцию на войны и другие потрясения, которая действует, вероятно, как минимум тремя путями. Во-первых, потрясения активизируют психологию взаимозависимости, заставляя нас больше вкладываться в социальные связи и сообщества, на которые мы полагаемся. В случае войны все зависит от того, кто такие эти «мы», на которых совершено нападение. Если люди считают, что его объектом стала «Илахита», то они укрепляют свои связи с односельчанами и ожидают, что так же поступят и остальные. Тех, у кого нет сети сильных межличностных связей, потрясения будут побуждать искать такие связи и инвестировать в новые отношения и сообщества. Во-вторых, поскольку в ходе культурной эволюции социальные нормы эволюционировали так, чтобы способствовать выживанию группы, война и другие потрясения могут психологически укреплять нашу приверженность этим нормам и связанным с ними представлениям. Таким образом, в той мере, в какой социальные нормы предписывают различные формы кооперации, люди будут более склонны к ней и будут охотнее наказывать за отклонение от этих стандартов.

Два этих психологических эффекта — сплочение взаимозависимых групп и укрепление норм — в сочетании с другими аспектами нашей психологии создают третий: войны, землетрясения и другие катастрофы усиливают религиозность людей и их приверженность ритуалам, что ведет к росту религиозных групп. Это происходит по нескольким взаимосвязанным причинам. Во-первых, укрепляя наши социальные нормы и связанные с ними верования, войны и другие потрясения могут прямо усиливать веру людей и сопутствующие ей обязательства, что вдохновляет на более активное участие в религиозных группах. Во-вторых, активизируя психологию взаимозависимости, такие потрясения, как война, мотивируют людей либо дополнительно вкладываться в сообщества, обеспечивающие некоторую поддержку, либо присоединяться к таковым. Поскольку религиозные группы часто предлагают взаимопомощь и поддержку, этот эффект обычно увеличивает их численность. Рост инвестиций в такие группы приводит к повышению посещаемости церквей или мечетей, что (как побочный эффект) может еще более укреплять веру в сверхъестественное. В дополнение к этим эффектам религии, которые обещают людям загробную жизнь и располагают повторяющимися ритуальными практиками, помогающими справляться с тревогой, могут получать особенно сильный толчок к росту под влиянием экзистенциальных угроз, которые создают войны и другие катастрофы. Люди будут больше тянуться к религиозным группам, чем к сообществам иного рода, и с меньшей вероятностью будут их покидать.

Это предполагает, что некоторые религиозные группы сулят своим членам тройную выгоду: (1) сети взаимозависимости, обеспечивающие помощь и поддержку, (2) совместную приверженность священным нормам и (3) ритуалы и сверхъестественные верования, которые помогают справиться с экзистенциальной тревогой и неопределенностью. В мире, полном войн и других бедствий, межгрупповая конкуренция благоприятствует распространению религиозных наборов, обеспечивающих эту тройную выгоду, потому что такие религии выигрывают в конкуренции с группами, не обладающими этими важнейшими качествами (а не потому, что они «истинны»)[511].

Действительно, имеется широкая доказательная база, свидетельствующая, что стихийные бедствия и войны усиливают религиозность людей и их склонность участвовать в ритуалах. Объединив данные об исторической частоте землетрясений, тропических штормов и извержений вулканов по всему миру с результатами подробного опроса о религиозных убеждениях более четверти миллиона человек в более чем 90 странах, экономист Жанет Бенцен показала, что люди, живущие в регионах, более подверженных стихийным бедствиям, более религиозны и, в частности, сильнее верят в Бога, рай, ад, грех и дьявола. Приближение на 1000 км к центру зоны сейсмической активности, действующему вулкану или области частых ураганов увеличивает долю людей, придерживающихся таких сверхъестественных верований, примерно на 10 процентных пунктов. Подобные закономерности можно обнаружить на всех континентах и применительно к большинству основных религий[512].

Эти психологические эффекты закрепляются в передаваемых через культурное обучение представлениях и практиках, которые сохраняются на протяжении поколений даже после того, как люди мигрируют из районов, подверженных стихийным бедствиям. Сравнивая иммигрантов второго поколения, выросших в одной и той же европейской стране, Бенцен по-прежнему обнаруживает схожий эффект: взрослые дети иммигрантов более религиозны, если их матери родом из мест, более подверженных стихийным бедствиям[513].

Война, как и стихийные бедствия, также усиливает религиозность людей. Используя подход, описанный выше, для установления взаимосвязи между войной и социальными мотивациями, мы с коллегами проанализировали данные опросов, проведенных в Уганде, Сьерра-Леоне и Таджикистане для изучения влияния войны на религиозность. Наш анализ показывает, что те, кто оказался наиболее подвержен воздействию войны, чаще (1) вступали в религиозные группы (сложившиеся вокруг, например, церквей или мечетей), (2) посещали ритуалы и (3) называли религиозную общину самым важным для себя сообществом. Наши данные не только показывают, что опыт войны заставлял людей чаще вступать в добровольные объединения в целом, но и говорят об особенно высокой вероятности религиозного характера этих объединений. Этот эффект очень силен: и в Уганде, и в Таджикистане опыт войны удваивает или утраивает долю людей, участвующих в религиозных объединениях. У нас нет данных о реальных религиозных убеждениях людей; но, учитывая результаты Бенцен, мы подозреваем, что война углубляет веру людей в рай, ад, грех и дьявола. Однако, даже если война просто увеличивает число людей, посещающих ритуалы (что наши данные прямо подтверждают), другие исследования показывают, что это само по себе ведет к углублению религиозной веры[514].

Данные о войне и религии также свидетельствуют, что в послевоенные годы такие эффекты усиливаются, а не ослабевают. Конечно, эта тенденция не может сохраняться бесконечно, но наши данные показывают, что религиозность людей может углубляться на протяжении как минимум 12 лет после окончания конфликта. Это может происходить по нескольким причинам, но главная из них в том, что если множество людей одновременно пережили одно и то же потрясение, то при взаимодействии с другими они начнут отдавать предпочтение товарищам по несчастью, создавая или пополняя религиозные объединения. Более сильная религиозность тех, кто вступает в такую группу, еще больше повысит ее уровень кооперации и шансы на успех, что, в свою очередь, привлечет новых членов (как правило, менее ревностных), которые затем усвоят представления и нормы, разделяемые их новой группой. На протяжении многих лет после конфликта или стихийного бедствия этот процесс может постепенно усиливать долгосрочное психологическое воздействие потрясений на религиозные убеждения[515].

В совокупности эти исследования показывают, что опыт войны (1) мотивирует людей инвестировать в обеспечивающие взаимопомощь сети, которыми могут быть их клан, племя, город или религиозная община; (2) укрепляет их приверженность социальным нормам и (3) углубляет их религиозность. Это означает, что конкретные психологические последствия, вызываемые войной, могут различаться в зависимости от групповой идентичности, социальных норм и религиозных убеждений индивида. Например, одних потрясение в результате войны может сильнее привязать к своему племени, а других — к своей стране. Оно может усилить приверженность кастовым нормам (которые предписывают разное отношение к представителям разных каст) или активизировать обезличенные нормы, требующие справедливого отношения к незнакомцам. Оно может углубить веру человека в Бога, требующего соблюдения универсальной морали, или в духов предков, озабоченных сохранением древнего патрилинейного рода.

Гражданская война в Таджикистане — яркая иллюстрация всего этого. После распада Советского Союза совокупность кланов, составляющих этнолингвистическую группу таджиков, оказалась расколота по линии политического противостояния: одни кланы поддерживали правительство, а другие нет. В некоторых общинах война, натравливая один клан или этническую группу на другую, разжигала подозрения, а порой и конфликты между соседями. В этой ситуации психологическое воздействие войны укрепляло клановую солидарность и традиционные нормы родства: те, кто оказался наиболее подвержен этому воздействию, выражали доверие скорее лидерам своих кланов (а не правительственным чиновникам), сильнее поддерживали договорные браки («почтенный» клановый обычай) и с большей вероятностью стремились лично познакомиться с торговцем, прежде чем вести с ним какие-либо дела (отношения важнее обезличенной торговли). Особенности линий политического противостояния на национальном уровне (клан против клана) влияли на то, как опыт гражданского конфликта формировал психологию людей внутри местных сообществ. Со значительной долей уверенности можно утверждать, что если бы кланов давно не существовало, договорные браки считались греховными, а торговля основывалась на обезличенных принципах, то психологические последствия войны были бы совсем другими[516].

Сейчас, когда мы перейдем к изучению исторического влияния войн в Европе, имейте в виду следующее: с психологической точки зрения война имеет тенденцию укреплять наши сети взаимозависимости, усиливать нашу приверженность важным социальным нормам и углублять нашу преданность религии. Эти психологические сдвиги могут способствовать масштабированию человеческих обществ, например путем расширения возможностей государственных институтов за счет роста доверия, законопослушности или готовности вносить вклад в общественные блага (например, чистить дороги, голосовать, не брать взяток). Однако война может также стать катализатором раскола между этническими или религиозными группами внутри страны и запустить лавинообразный спад способности властей эффективно выполнять свою работу. Ход дальнейшей эволюции общества, на которое обрушились военные потрясения, зависит от деталей групповой идентичности, существующих институтов (кланов, вождеств или самоуправляемых городов), наиболее почитаемых норм (например, клановой лояльности или обобщенной справедливости), а также от того, кто, с точки зрения людей, составляет обе стороны конфликта[517].

Как война сделала европейцев более западными

После произошедшего в IX в. краха империи Каролингов Европа распалась на сотни независимых политий — от остатков старой империи и папских земель до независимых городов и феодальных владений под управлением предводителей вооруженных отрядов, которые выдавали себя за аристократов. Средний размер этих политических единиц был небольшим — примерно с современный Сальвадор. Возможно, ни одно из этих образований, за исключением Византийской империи, нельзя было назвать государством. Эта фрагментация вызвала ожесточенную межгрупповую конкуренцию. Как и положено политиям, они принялись воевать за территорию, ресурсы и почет. Одновременно викинги начали периодически устраивать набеги с севера, в ходе которых они насиловали и грабили местное население, а мощные мусульманские армии двигались к северу по территории современных Испании, Италии и Турции. Как объяснялось в главе 3, межгрупповая конкуренция издавна была движущей силой эволюции обществ. Однако социальное и психологическое воздействие церковной БСП в период раннего Средневековья открыло к началу Высокого Средневековья новый путь к усложнению общества[518].

Загоняя европейские общества все дальше в этот тупик, войны продолжались в Европе тысячу лет после краха империи Каролингов, пока после Второй мировой войны не наступил относительный мир. По оценкам социолога истории и политолога Чарльза Тилли, между 1500 и 1800 гг. те или иные европейские государства находились в состоянии войны 80–90 % времени, а в предыдущие 500 лет положение могло быть еще хуже. Одна только Англия провоевала примерно половину периода с 1100 по 1900 г. Этот непрерывный межгрупповой конфликт двигал вперед эволюцию обществ, как это описывалось в главе 3: европейские общества становились больше, мощнее и сложнее, а в противном случае исчезали с лица земли или поглощались другими. Раз за разом возникали, конкурировали, по-разному комбинировались и росли за счет менее успешных вариантов все более эффективные политические и военные институты. Понемногу в ходе этого долгого и необычного процесса селекции сформировались территориальные государства, на национальном уровне были приняты конституции (хартии) и начались более масштабные демократические эксперименты[519].

С самого начала эти войны заставляли сельское население искать защиту в объятиях городов, одновременно с этим стимулируя создание нового вооружения, замков и оборонительных стен. Однако в этом новом социальном контексте непрерывная война имела и куда более глубокие и долгосрочные последствия: став потрясением для человеческой психологии, она тем самым заставила культурную эволюцию быстрее двигаться по новому пути, определяемому решающим значением личности, добровольных объединений и обезличенных взаимодействий.

Конечно, непрерывные войны практически обычное дело для нашего вида, и Европа, безусловно, не первой пережила столетия чудовищных конфликтов. Но ее особенностью было то, что к X в. Церковь и БСП уже вытолкнули некоторые популяции в новое социальное и психологическое пространство. Кланы, роды и племена были уничтожены или, по крайней мере, значительно ослаблены. Освободившись от ограничений и гарантий институтов, основанных на родстве, люди начали искать новых добровольных отношений, объединений и сообществ. В этом социальном контексте потрясения от войны должны были иметь особенные психологические последствия. Как я уже описал выше, война в такой ситуации (1) способствовала образованию новых добровольных социальных групп, одновременно усиливая существующие объединения; (2) укрепляла обезличенные социальные нормы в таких объединениях; (3) углубляла религиозность людей. В совокупности эти вызванные войной социальные и психологические сдвиги станут катализатором образования новых формальных организаций, законов и органов власти, соответствующих более высокому уровню индивидуализма и беспристрастности.

Чтобы понять это, давайте рассмотрим психологическое воздействие войны на популяции в обществах с интенсивными институтами, основанными на родстве. В таких сообществах военные потрясения должны усиливать связь людей с их расширенными семьями и укреплять долгосрочные отношения; углублять их веру в духов предков или племенных божеств и делать их более приверженными нормам о преданности своему клану или родственникам (непотизм), кузенных браках и подчинении старейшинам. В Таджикистане, как мы видели, потрясение от войны повысило доверие к клановым лидерам и укрепило поддержку договорных браков. В Сьерра-Леоне война способствовала формированию местных сил самообороны, основанных на традиционных институтах. Тузин обратил внимание, что в Сепике война укрепляла как клановую лояльность, так и преданность людей своим когортам, ритуальным партнерам и тамбарану. На самом деле не исключено, что вся система там держалась на психологическом воздействии войны: через несколько десятилетий после того, как австралийская армия покончила с военными конфликтами в Сепике, тамбаран прекратил свое существование в Илахите.

Обратимся также к Древнему Китаю. После тысячелетия кровавых войн число независимых политий сократилось со 120 в 1200 г. до н. э. до одного устойчивого государства, Западной Хань, в 206 г. до н. э. К концу этого процесса масштабирования император и его род уже имели мандат Неба, то есть выполняли божественную миссию. Это значит, что они могли издавать законы, которым сами не подчинялись. Элиты действовали в качестве семей и кланов, а не отдельных людей и образовывали плотную сеть благодаря династическим бракам. И власть, и привилегии распространялись и передавались по отцовской линии. Простолюдины тоже полагались на интенсивное родство, хотя элита и старалась, чтобы их основанные на родстве институты не оказались слишком сильными. Даже знаменитые конфуцианцы, служившие при ранних китайских императорах мудрецами-советниками, происходили из элитных родов[520]. Конечно, последние уцелевшие участники этого соревнования постепенно превращались из вождеств в государства, вводя не связанные с межличностными отношениями институты, которые служили буфером между элитой и всеми прочими (рис. 3.3). И, как это часто бывает, подобные нормы либо прямо относились к военному делу (например, продвижение по службе на основании заслуг), либо были призваны помогать армии (например, воинская повинность и налоги). Однако, следуя по этой проторенной войной столбовой дороге, ни один большой или малый город не решил наделить своих жителей неотъемлемыми правами или составить писаную хартию, учреждающую представительное собрание для обсуждения местных законов. Такие идеи, вероятно, редко приходили в голову хоть кому-то. Но даже если бы и пришли, убедить других принять их было бы непросто, учитывая то, как интенсивные институты, основанные на родстве, задают социальные стимулы и порождают психологические мотивации, которые благоприятствуют клановой лояльности, уважению авторитетов, преданности традициям и партикуляристской, зависящей от отношений морали[521].

Напротив, сообщества, возникшие на пепелище Каролингской империи, пошли по иному пути, поскольку они уже веками находились под воздействием Церкви и ее БСП. БСП не только подорвала институты, основанные на родстве, и отдавала предпочтение нуклеарным семьям, но и сделала практически невозможным воссоздание этих древних институтов. Вместо этого, опираясь на универсальную христианскую мораль, люди вступали в добровольные объединения вроде наделенных хартиями городов, братств, университетов, гильдий и военно-религиозных организаций (вроде ордена тамплиеров), которые часто обеспечивали своим членам помощь (в случае телесных повреждений), личную безопасность и групповую идентичность. Одновременно с этим распространялись рыночные нормы обезличенного обмена, которые постепенно закреплялись предпринимательскими контрактами, торговыми законами и городскими хартиями.

В этом новом контексте военные потрясения, усиливая приверженность людей их добровольным объединениям (включая города), утверждая их просоциальные нормы по отношению к незнакомцам-христианам и укрепляя религиозную веру, должны были стимулировать становление новых обезличенных институтов (включая те, что связаны с управлением и торговлей), поощрять принятие законов, ориентированных на отдельную личность, и мотивировать людей вносить больший вклад в общественные блага на уровне как городских общин, так и в конечном итоге национальных государств.

Можно ли зафиксировать такие последствия европейских войн последнего тысячелетия в исторических свидетельствах?

Хотя моя лаборатория еще только работает над способами выявления исторического влияния войн на психологию европейцев, мы в самом деле можем наблюдать, как война повлияла на рост городов, образование представительных собраний и развитие городского самоуправления. Для начала рассмотрим влияние случившихся рядом сражений и осад на последующий рост городов. Экономисты Марк Динчекко и Массимилиано Гаэтано Онорато собрали впечатляющую базу данных о 847 битвах и осадах с указанием дат и мест, которую они затем объединили с оценками числа жителей городов с населением более 5000 человек для каждого столетия с 900 по 1800 г. На рис. 10.2 показано временнóе и территориальное распределение этих битв и осад. Динчекко и Онорато задались вопросом: если в предыдущее столетие в городе или рядом с ним произошла битва или осада, рос ли он в следующем столетии относительно быстрее или медленнее?

Рис. 10.2. Географическое распределение битв и осад в Европе с 1000 по 1800 г. Чем темнее точка, тем раньше произошло событие. Справочно показаны границы современных государств, а также более мелких регионов[522]

Их анализ показывает, что война ускоряет рост городов. В частности, сражение или осада в предыдущем столетии повышали темпы роста городов как минимум на четверть. Если население города выросло бы за тот или иной век на 20 %, после войны оно вырастало на 25–30 %. Конечно, процветающие города могут быть привлекательными целями для грабительских набегов (больше добычи), но эта закономерность сохраняется даже при удержании постоянным благосостояния городов в начале столетия. Поскольку рост городов тесно связан с общей экономической производительностью, похоже, что европейские войны способствовали экономическому процветанию (тех, кто выжил)[523].

Этот вывод вызывает недоумение. В войнах гибнут люди и материальные ценности, здания, мосты, посевы и многое другое. Как война могла способствовать росту городов и экономическому процветанию, учитывая чудовищную разрушительность средневековых военных действий?[524]

В свете представленных выше психологических данных, европейские войны потенциально действовали тремя различными способами. Во-первых, стимулируя в людях осознание взаимозависимости, война могла укреплять связи между членами добровольных объединений, включая полноправных жителей городов. Также она могла увеличивать число участников добровольных объединений, так как люди стремились расширять свои сети взаимозависимости. Укрепить европейские кланы, племена или роды война не могла, поскольку они в целом уже исчезли. Во-вторых, война должна была усиливать возникающие рыночные нормы и готовность людей соблюдать четко сформулированные городские законы, в противовес основанным на родстве нормам вроде требования уважать старших. В-третьих, война должна была укреплять приверженность европейцев христианству (если только они не были евреями). Это обеспечивало бы прайминг для священных клятв, усиливало бы власть местных епископов и еще больше закрепляло бы позиции БСП наряду с универсальной моралью христианства (что могло заодно и создавать проблемы для вышеупомянутых евреев — эта мораль еще не была настолько универсальной).

До сих пор мы рассматривали войны, шедшие исключительно на территории Европы. Однако в эту же эпоху велись и войны иного рода, в которых европейцы сражались за пределами Европы, — Крестовые походы. Первый крестовый поход начался в 1096 г., когда папа Урбан II призвал западных христиан помочь своим (православным) собратьям из Византийской империи и защитить Святую землю от натиска мусульман. Множество феодалов и рыцарей с верой и рвением начали собирать средства на формирование воинских отрядов и закупку оружия. Вскоре знать и подчиненные ей касты оказались глубоко вовлечены в эти священные войны, привлекавшие участников из всех слоев общества. Сначала крестоносные армии возглавлялись сыновьями и братьями королей, но в более поздних Крестовых походах короли иногда и сами брали в руки оружие, ведя их за собой. В этих армиях служили графы, шерифы, герцоги и местные землевладельцы, которые вели в бой своих вассалов и соседей. Таким образом, в этих войнах участвовали представители как элиты, так и более низких слоев; многие из них, несомненно, погибли или получили ранения, что делает их похожими на «более пострадавших» людей из наших исследований воздействия войны. Исходя из представленных выше данных, Крестовые походы должны были иметь вполне предсказуемые психологические последствия[525].