Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели

Подобные эксперименты подтверждают, что тестостерон у мужчин может влиять (и иногда влияет) на (1) обостренную реакцию на вызовы, (2) склонность к мести, (3) доверие к другим, (4) способность к командной работе и (5) готовность идти на финансовые риски. Однако важно не упрощать чрезмерно эффекты этого гормона, который, разумеется, работает в сложном биологическом взаимодействии с другими гормонами и прочими химическими веществами мозга. Более того, важно помнить, что цель выработки тестостерона не рискованное поведение, нетерпеливость, агрессивность или недоверие к людям как таковые. Задача тут — оценка обстановки и побуждение к действиям, лучше всего способствующим повышению своего социального статуса. Вполне возможно, что высокий уровень тестостерона может побудить человека, несмотря на сниженное доверие, вкладывать ресурсы в незнакомцев или работать в команде, если таков наиболее перспективный путь к повышению статуса. Мужчина может пойти на риск быть обманутым или использованным, потому что на вершину социальной пирамиды нет менее опасных путей. На уровне всего общества проблемы возникают, когда наиболее действенный или единственный путь к более высокому статусу (и размножению) требует, чтобы идущие по нему лгали, обманывали, воровали и убивали[423].

Проблема с подобными лабораторными данными в том, что они ничего не говорят нам о существовании таких эффектов в реальном мире. Заметны ли они?

Есть все основания подозревать, что да. Многие научные работы были посвящены взаимосвязи между долговременным уровнем тестостерона у мужчин и их поведением в реальном мире. Как показывают результаты исследований в обществах Запада, мужчины с более высоким уровнем тестостерона чаще подвергаются арестам, торгуют краденым, влезают в долги и используют оружие в драках. Кроме того, они чаще курят, злоупотребляют наркотиками, сильно пьют, играют в азартные игры и подвергают себя риску. Тестостерон связан с показателями доминирования как у подростков, так и у взрослых, и существует слабая, но устойчивая корреляция между уровнем тестостерона и агрессивностью, в том числе и домашним насилием. Конечно, реальные данные такого рода не говорят нам, служит ли повышенный уровень тестостерона причиной этого поведения или является следствием личного опыта данного человека, но экспериментальные исследования вроде описанных выше позволяют предположить, что причинно-следственная связь тут двунаправленная. Если верно, что высокий уровень тестостерона способствует преступному поведению среди низкостатусных мужчин, а брак снижает относительный уровень тестостерона, то уменьшает ли брак вероятность совершения преступлений? Да, уменьшает, но прежде, чем обратиться к доказательствам этого, давайте рассмотрим, как на принятие мужчинами решений влияет их восприятие соотношения численности полов[424].

Многие психологические эксперименты показывают, что мужчины оценивают интенсивность конкуренции между представителями своего пола, отчасти наблюдая за соотношением числа мужчин-соперников и доступных женщин вокруг себя, после чего адаптивно и предсказуемо подстраивают под ситуацию терпеливость, склонность к риску и другие аспекты своей психики. Например, в задании на дисконтирование будущего, аналогичном тому, что обсуждалось в главе 1, мужчины, которым в рамках эксперимента дали понять, что среда является более сексуально конкурентной (в ней больше мужчин, чем женщин), с большей готовностью соглашались на меньшее, но немедленное вознаграждение, чем на отложенное, хотя и большее. Этот и подобные опыты показывают, что, когда мужчины полагают, что конкуренция между ними высока (то есть имеется избыток мужчин), они зачастую становятся менее терпеливыми и более склонными к риску. Конечно, как и большинство экспериментов в психологии, эта работа была проведена на людях Запада, американцах, поэтому не следует безоговорочно считать, что ее результаты распространяются на весь наш вид. Однако эти лабораторные данные хорошо согласуются с реально зафиксированным влиянием «избытка мужчин» на уровень преступности в Китае, который мы рассмотрим ниже. Такое совпадение повышает степень нашей уверенности в этих выводах[425].

Подобные психологические сдвиги, влияющие на импульсивность, стремление к конкуренции и самообладание, вероятно, делают людей более склонными к совершению преступлений, чрезмерному употреблению алкоголя и наркотиков. Конечно, на решения людей совершать преступления и злоупотреблять наркотиками влияют и многие не относящиеся к психологии факторы. Интересно, что, хотя в контролируемых лабораторных экспериментах осужденные преступники демонстрируют уровень честности и склонности к сотрудничеству, сравнимый с показателями других представителей соответствующих обществ, в исследованиях, проведенных как в Великобритании, так и в Китае, они идут на больший риск в заданиях с более высокими вознаграждениями. Более того, в отличие от большинства популяций, где женщины менее склонны к риску, чем мужчины, женщины-заключенные немного более склонны к риску, чем мужчины-заключенные. И заключенные, и наркоманы в контролируемых психологических исследованиях, проведенных на Западе, демонстрируют бóльшую нетерпеливость и импульсивность, чем сходные люди, не являющиеся ни заключенными, ни наркоманами. В совокупности эти данные позволяют предположить, что моногамный брак, меняя ключевые аспекты психологии мужчин, должен снижать уровень преступности[426].

Моногамный брак снижает уровень преступности

Как и уровень его тестостерона, вероятность того, что мужчина Запада окажется замешан в самых разных преступлениях, резко падает, когда он вступает в брак. Для начала многие исследования показывают, что неженатые мужчины совершают грабежи, убийства и изнасилования гораздо чаще, чем женатые. Кроме того, холостяки чаще играют в азартные игры, злоупотребляют наркотиками и алкоголем. Эти закономерности сохраняются даже при статистическом учете различий в возрасте, социоэкономическом статусе, занятости и этнической принадлежности. Проблема этих исследований в том, что они не говорят нам, действительно ли женитьба заставляет мужчин совершать меньше преступлений и меньше пить, или же преступники и алкоголики с меньшей вероятностью находят себе брачных партнеров. Конечно, возможно и то, что причинно-следственная связь работает в обе стороны.

Один из способов хотя бы частично обойти эту проблему — наблюдать за одними и теми же мужчинами на протяжении всей их жизни и сравнить, как они ведут себя, будучи холостыми и женатыми. Одно известное исследование отслеживало 500 воспитанников некой исправительной школы в штате Массачусетс с 17 лет до выхода на пенсию. Оно показало, что вступление в брак снижает шансы мужчины совершить преступление вдвое. Это верно как в случае имущественных преступлений вроде кражи со взломом, воровства и грабежа, так и в случае преступлений насильственных, таких как нанесение телесных повреждений и побои. Если говорить обо всех преступлениях в среднем, брак снижает их частоту на 35 %. Если мужчина находился в «хорошем» браке, то вероятность совершить преступление была для него еще ниже. Помните, что мы сравниваем людей с самими собой в разные периоды их жизни, поэтому такое влияние не объясняют никакие особенности конкретного человека[427].

Конечно, одно из опасений состоит в том, что эти результаты могут объясняться влиянием различных этапов жизни. Возможно, буйные молодые люди совершают преступления, а затем взрослеют, остепеняются и женятся, и поэтому кажется, что брак вызывает снижение преступности, хотя на самом деле он просто коррелирует с этапом «остепенения». Как будто для нашего удобства, многие из этих мужчин женились и разводились по нескольку раз за жизнь, а некоторые и овдовели. Поразительно, но вероятность совершения мужчиной преступления возрастала не только после развода, если он вновь становился холостым, но и после смерти жены. Многие другие исследования подтверждают мнение, что вступление в брак в моногамном обществе снижает вероятность совершения мужчиной преступлений и злоупотребления алкоголем или наркотиками[428].

Что влияние западного брака на уровень преступности говорит нам о последствиях перехода полигинного общества к моногамии? В полигинных обществах математическая проблема, как правило, приводит к большему числу мужчин с низким статусом, многие из которых никогда не женятся и не заведут детей. Следовательно, они не подвергаются вызываемым браком психологическим сдвигам, которые снижают вероятность того, что они совершат преступление. В отсутствие такой брачной профилактики мужчины этой категории на протяжении всей своей жизни будут подвержены повышенному риску преступного поведения и других социальных пороков. Кроме того, по целому ряду причин они будут раньше умирать. Таким образом, хотя выбор авторами описанного выше исследования воспитанников исправительной школы может показаться странным, это именно тот тип мужчин с низким статусом, представители которого окажутся в категории лишних людей, создаваемой полигинным браком[429].

Эти умозаключения логичны, но как мы можем быть уверены, что избыток неженатых мужчин в обществе действительно приводит к росту преступности? Знаменитая китайская политика «одна семья — один ребенок» представляет собой именно тот естественный эксперимент, который необходим для проверки этих рассуждений. Эта политика, которую Китай начал проводить в конце 1970-х гг., ограничивала размер семьи, разрешая многим парам заводить только одного ребенка[430]. Из-за традиционной важности в Китае патрилинейной семьи культура сильно давила на многих людей, вынуждая их иметь хотя бы одного сына, чтобы продолжить род. Те, кому можно было завести только одного ребенка, отдавали предпочтение мальчикам. В результате миллионы эмбрионов женского пола абортировались, а новорожденных девочек отдавали в приюты. По мере того как эта политика вводилась в различных провинциях, соотношение численности полов стало постепенно меняться в пользу мужчин. В 1988–2004 гг. количество «избыточных» представителей мужского пола почти удвоилось, и к 2009 г. их было 30 млн[431].

По мере того как эти избыточные мальчики становились мужчинами, число арестов практически удвоилось, а уровень преступности резко вырос — в масштабах всей страны он увеличивался на 13,6 % в год. Анализируя данные по преступности и соотношению численности полов с 1988 по 2004 г., экономист Лена Эдлунд и ее группа показали, что от провинции к провинции преступность начинала расти по мере того, как достигали зрелости созданные политикой «одна семья — один ребенок» когорты, в которых превалировали мужчины, причем число преступлений продолжало расти по мере увеличения избытка мужчин. Поскольку эта политика вводилась в разных провинциях в разные годы, ясно видна стадиальность распространения по территории Китая этого эффекта: в каждой провинции примерно через 18 лет после начала осуществления политики «одна семья — один ребенок» достигала зрелости когорта с избытком мужчин, и уровень преступности начинал расти. И число арестов, и уровень преступности продолжали расти параллельно с увеличением числа избыточных мужчин[432].

Поскольку большинство преступлений совершают мужчины, можно было бы предположить, что преступность возросла просто потому, что их стало больше. Однако детальный анализ выявил явные психологические сдвиги: мужчины, родившиеся в когортах с избытком мужского пола, совершали преступления чаще, чем мужчины с аналогичными доходами и образованием, родившиеся в когортах с меньшим мужским преобладанием[433].

Конечно, этот избыток мужчин не был создан в Китае полигинным браком. Тем не менее, учитывая приведенные выше лабораторные данные и влияние западного брака на склонность мужчин к преступлениям, естественный эксперимент, поставленный в результате введения политики «одна семья — один ребенок» в Китае, свидетельствует, что большой избыток неженатых мужчин порождает психологические сдвиги, которые влияют на модели принятия решений, повышая уровень преступности[434].

Все это говорит о том, что Церковь, веками боровшаяся за распространение и утверждение своей особой версии моногамного брака, непреднамеренно создала среду, которая постепенно одомашнила мужчин, сделав многих из нас менее склонными к конкуренции, импульсивными и любящими риск и в то же время благоприятствуя восприятию мира как игры с положительной суммой и большей готовности сотрудничать с незнакомцами. При прочих равных это должно было привести к большей гармонии внутри организаций, меньшей преступности и меньшему числу социальных потрясений[435].

Мозаика складывается

Моногамный брак меняет мужчин психологически, даже гормонально, и влечет за собой последствия для целых обществ. Хотя эта форма брака не является для человеческого общества ни «естественной», ни «нормальной» — и прямо противоречит ясно проявляемым наклонностям мужчин, обладающих высоким статусом или относящимся к общественной элите, — она тем не менее может дать религиозным группам и обществам преимущество в межгрупповой конкуренции. Снижая соперничество между мужчинами и меняя структуру семьи, моногамный брак производит в мужской психологии сдвиги, которые ведут к падению уровня преступности и насилия, а также снижению роли мышления на основе игр с нулевой суммой; вместо этого он способствует росту доверия, долгосрочным инвестициям и устойчивому экономическому накоплению. Вместо импульсивного или рискованного поведения, направленного на то, чтобы подняться по социальной лестнице, мужчины с низким статусом имеют в моногамных обществах шанс жениться, завести детей и инвестировать в будущее. Высокостатусные мужчины могут и будут продолжать соревноваться за статус, но критерием в этом соревновании больше не будет накопление жен или наложниц. В моногамном мире игры с нулевой суммой относительно менее важны. Таким образом, возникает больше возможностей для создания добровольных организаций и команд, которые затем вступят в конкуренцию на межгрупповом уровне[436].

Держа в уме эту психологическую трактовку, обратимся к размышлениям известного историка средневековой Европы Дэвида Херлихи:

Великим социальным достижением раннего Средневековья стало навязывание богатым и бедным одинаковых правил сексуального и бытового поведения. Король во дворце, крестьянин в лачуге — исключений не было ни для одного, ни для другого. Сильным мира сего, возможно, проще было изменять жене, но они не обладали правом брать женщин или порабощать мужчин. Шансы бедняка найти жену и произвести потомство выросли. Вполне вероятно, что более справедливое распределение женщин в обществе раннего Средневековья помогло снизить число похищений невест и изнасилований, а также уровень насилия в целом[437].

Все это произошло задолго до появления в Европе первых ростков демократии, представительных органов власти, конституций и экономического роста, что заставило Херлихи и других историков усмотреть здесь первый шаг к социальному равенству — как среди мужчин, так и между полами. Каждый мужчина, будь он королем или крестьянином, мог иметь только одну жену. Конечно, европейские короли делали все возможное, чтобы обойти это правило. Тем не менее оно ограничивало их все больше — до такой степени, которой не мог себе вообразить ни один уважающий себя китайский император, африканский царек или полинезийский вождь. Церковная моногамия предполагала также, что брак обыкновенно заключался между мужчинами и женщинами примерно одного возраста, когда они уже были взрослыми, по взаимному согласию и, возможно, без благословения родителей. Конечно, до относительного паритета современных гендерных ролей в раннем Средневековье было еще далеко, но моногамный брак уже начал сокращать этот разрыв[438].

Некоторые исследователи полагают, что мы вырабатываем необходимые для ориентации в социальном мире модели мышления исходя из семейного окружения, в котором выросли. Организация и порядок функционирования нашей семьи — это то, что мы знаем лучше всего, и они могут влиять на наше восприятие остального мира. Если, например, семья была относительно авторитарной и иерархичной, то в дальнейшем мы можем склоняться к авторитарным организациям. Если же она была более эгалитарной и демократичной, то мы можем предпочесть более демократичный подход. Это означает, что распространение моногамного брака, наряду с другими элементами церковной БСП, могло привести к появлению семей несколько более эгалитарных и менее авторитарных, чем те, которые встречаются в большинстве обществ, основанных на интенсивном родстве (конечно, они не показались бы особенно эгалитарными нашим современникам; все относительно). Когда в X и XI вв. люди начали создавать города, гильдии и религиозные учреждения, они использовали знания и интуитивные представления, полученные в моногамных нуклеарных семьях, а не в патриархальных кланах или сегментарных родословных. Это могло повлиять на то, какие организации они создавали и каким законам отдавали предпочтение[439].

Часть III. Новые институты, новые психологии

9. О торговле и кооперации

Торговля исцеляет нас от пагубных предрассудков. Можно считать почти общим правилом, что везде, где нравы кротки, там есть и торговля, и везде, где есть торговля, там и нравы кротки{9}.

Монтескье. О духе законов (1749)

[Торговля] — это миролюбивая система, смягчающая нравы тем, что делает народы, равно как и отдельных людей, полезными друг другу. <…> Изобретение торговли <…> является самым важным шагом к всеобщей цивилизации, который когда-либо совершался каким-либо образом, не вытекающим непосредственно из моральных принципов.

Томас Пейн. Права человека (1792)[440]

Летом 1994 г. я несколько месяцев плавал на выдолбленном каноэ между различными отдаленными общинами мачигенга в рамках полевого антропологического исследования того, как рынки меняют сельскохозяйственные практики. Мачигенга, как вы помните из главы 3, — крайне независимые крестьяне, занимающиеся подсечно-огневым земледелием, которые традиционно живут в нуклеарных семьях или небольших родовых поселках, разбросанных по всей перуанской Амазонии. В течение первого лета исследований меня неоднократно поражало, что у этих общин, несмотря на их небольшой размер, не получалось совместно работать в интересах всей деревни. Люди охотно сотрудничали со своими расширенными семьями, а иногда и с семьями соседей, но, когда приходило время строить деревенскую школу, чинить общинную рисовую мельницу или даже подстригать лужайку в центре селения, преобладало желание паразитировать, выезжать на чужом горбу. Размышляя над этими своими наблюдениями весь следующий год, я узнал об эксперименте под названием «игра в ультиматум» и тут же решил опробовать его на мачигенга ближайшим летом[441].

При игре в ультиматум участников анонимно разбивают на пары, которые должны поделить между собой некую сумму настоящих денег — ставку. Допустим, ставка составляет 100 долларов. Первый игрок должен предложить второму от нуля до всей суммы (100 долларов). Предположим, что первый предлагает второму 10 долларов из 100. Напарник должен принять или отклонить это предложение. Если он его примет, то получит предложенную сумму (в данном случае 10 долларов), а первый заберет себе все остальное (90 долларов). Если же напарник откажется, то оба игрока не получат ничего. Взаимодействие анонимно и однократно, то есть пара больше никогда не будет взаимодействовать и не узнает личности друг друга.

Один из приятных моментов экономических экспериментов, подобных игре в ультиматум, заключается в том, что с помощью теории игр мы можем предсказать, что должны делать рациональные люди, если они заботятся только о максимизации собственного дохода. Этот расчет — эталон того, чего следует ожидать в мире людей, ставящих выше всего свой интерес; это предсказание для Homo economicus. В игре в ультиматум, если первый игрок предлагает сумму больше нуля, второй встает перед выбором: получить хоть что-то, согласившись, или не получить ничего в случае отказа. Столкнувшись с этим простым выбором, получатели, стремящиеся к максимизации дохода, всегда должны принимать ненулевые предложения. Предлагающие, осознавая очевидность выбора для получателей, должны делать наименьшее возможное предложение. Таким образом, если мы зафиксируем ставку в 100 долларов, а шаг предложения будет равен десяти, то, согласно теории игр, первый игрок должен предложить второму только 10 долларов из 100[442].

Приняли бы вы предложение в 10 долларов? Какое самое низкое предложение вы бы приняли? Какую сумму вы бы предложили, будучи первым игроком?

В обществах Запада абсолютное большинство взрослых старше 25 лет предлагают половину (50 долларов). Предложения менее 40 % (40 долларов) часто отвергаются. Среднее предложение обычно составляет около 48 % ставки. В этих популяциях следовать указаниям стандартной теории игр и предлагать 10 долларов (10 %) — плохой ход. На самом деле, даже если вы чистый эгоист, но понимаете, что другие не таковы, вам все равно придется предложить 50 долларов (50 %): ведь если вы предложите меньше, вам, скорее всего, откажут, и в итоге вы уйдете ни с чем. Таким образом, в отличие от того, что предсказывает модель Homo economicus, люди Запада демонстрируют в данной игре сильную приверженность к равным предложениям[443].

В Амазонии, среди мачигенга, я впервые провел игру в ультиматум на приподнятом деревянном крыльце небольшого заброшенного миссионерского дома в двух шагах от реки Урубамба. Ставка составляла 20 перуанских солей — столько мачигенга могли время от времени получить, проработав более двух дней на лесозаготовительную или нефтяную компанию. Большинство мачигенга предлагали напарнику 3 соля, или 15 % от ставки. Несколько человек предложили 5 солей (25 %), еще несколько — 10 солей (50 %). В целом среднее предложение составило 26 % от ставки в 20 солей. За исключением одного, все эти низкие предложения были немедленно приняты[444]. Я понял, что в игре в ультиматум мачигенга поразительно непохожи на людей Запада.

Я не ожидал такого результата. Мои интуитивные представления человека Запада заставляли меня предположить, что мачигенга будут вести себя так же, как жители США, Европы и других промышленно развитых стран. Впервые услышав об этом эксперименте, я немедленно испытал автоматическую реакцию на идею низкого предложения и потому посчитал, что игра в ультиматум, вероятно, демонстрирует какие-то врожденные черты человеческой психики — наши сложившиеся в ходе эволюции стремление к справедливости и желание покарать несправедливость. Однако больше всего меня поразили не статистические результаты, а интервью, которые я взял у участников после игры. Получатели-мачигенга не считали, что у предлагающих имелась обязанность «быть справедливыми» и отдавать половину денег. Скорее, получатели казались едва ли не благодарными за то, что анонимный партнер решил дать им хоть что-то (зачастую это были 3 соля из 20). Они не могли понять, почему кто-то отказывается от предлагаемых просто так денег. Отчасти это объясняло, почему мне так трудно было обучить их правилам игры. Идея отказа от предлагаемых просто так денег казалась игрокам настолько нелепой, что они считали, будто неправильно поняли мои инструкции. Предлагающие, судя по всему, были уверены, что их низкие предложения будут приняты, причем некоторые явно думали, что проявляют щедрость, отдавая 3 или 5 солей. В рамках их культуры эти низкие предложения ощущались именно так.

Эти интервью сильно отличались от тех, что я проводил в Лос-Анджелесе после игры в ультиматум, ставка в которой составляла 160 долларов. Эта сумма была рассчитана так, чтобы примерно соответствовать ставке у мачигенга. В этом огромном мегаполисе люди говорили, что будут испытывать чувство вины, если предложат партнеру меньше половины суммы[445]. Они выражали мнение, что «правильно» в данной ситуации — предложить половину. Единственный человек, сделавший низкое предложение (25 %), долго раздумывал и явно опасался отказа.

Оглядываясь назад после четверти века изучения культуры и человеческой природы, скажу, что мои первые экспериментальные выводы кажутся очевидными. То, что я наблюдал в поведении мачигенга, всего лишь отражало их социальные нормы и образ жизни. Как мы видели в главе 3, у мачигенга отсутствуют институты, которые разрешали бы дилеммы крупномасштабной кооперации, формировали бы вертикаль власти и надзора или позволяли бы масштабирование и усложнение социально-политической структуры. Напротив, мачигенга — истинные индивидуалисты. Их интернализованные мотивации настроены таким образом, чтобы ориентироваться в характерных для их общества институтах семейного уровня, поэтому нет никаких причин ожидать, что они будут делать равные предложения анонимным или незнакомым людям либо отказываться от предлагаемых денег, чтобы наказать здравое с точки зрения их культуры поведение предлагающих. Именно так выглядит психологический индивидуализм без влияния могучих обезличенных норм, конкурентных рынков и просоциальных религий[446].

Интеграция в рынки и обобщенная просоциальность

За два десятилетия, прошедшие с момента начала моей работы, наша группа провела подобные поведенческие эксперименты с представителями 27 различных обществ по всему миру (рис. 9.1). Среди наших испытуемых — охотники-собиратели из Танзании, Индонезии и Парагвая; скотоводы из Монголии, Сибири и Кении; ведущие натуральное хозяйство крестьяне из Южной Америки и Африки; наемные рабочие из Аккры (Гана) и Миссури (США) и подсечно-огневые земледельцы из Новой Гвинеи, Океании и Амазонии.

Это данные были собраны в ходе двух последовательных этапов. На первом этапе в 15 обществах проводились эксперименты с игрой в ультиматум и проверялась идея, что на решения людей в этой игре могут влиять знакомство с рынками или рыночный опыт. Неожиданный результат состоял в том, что люди из более интегрированных в рынок обществ делали более высокие (более равные) предложения. Как и мачигенга, представители самых отдаленных и малочисленных обществ не только делали гораздо более низкие предложения (в среднем около 25 %), но и редко отклоняли предложения. Таким образом, и в одной и в другой роли люди Запада и представители других промышленно развитых обществ оказались одними из наиболее отличных от эталонов рациональности, предсказываемых учебниками по экономике[447].

Увы, поскольку мы первыми попытались реализовать подобный проект, наше исследование было далеко от совершенства. Например, мы оценивали относительную рыночную интеграцию обществ посредством количественного выражения интуитивных мнений наших экспертов-этнографов, высказанных ими во время групповых дискуссий. На мой вкус, это было несколько субъективно, хотя оценки и оказались довольно точными. Чтобы разобраться с этой и другими проблемами, мы решили повторить все заново.

Рис. 9.1. Географическое положение всех популяций, проанализированных нашей группой антропологов и экономистов с использованием экономических игр, интервью и этнографического наблюдения[448]

На втором этапе мы добавили новые популяции и новые эксперименты, а также разработали более строгие протоколы исследования. К игре в ультиматум мы добавили две другие: в диктатора и в наказание третьей стороной. Как вы уже видели, игра в диктатора похожа на игру в ультиматум, только у второго игрока нет возможности отклонить предложение первого, поэтому первому не грозит остаться ни с чем из-за такого отказа. В игре в наказание третьей стороной, как и в игре в диктатора, предлагающий делает предложение пассивному получателю. Однако тут есть третья сторона — блюститель, которому изначально выдается сумма денег, равная половине той ставки, которую делят предлагающий и получатель. Этот блюститель может отдать часть своих денег, чтобы в троекратном размере финансово наказать предлагающего, если блюстителю не понравится предложение. Например, если предлагающий отдает получателю 10 долларов из 100, третье лицо может заплатить 10 долларов из своих 50, чтобы у предлагающего отобрали 30 долларов. В этом случае предлагающий уйдет домой с 60 долларами (100–10–30), получатель — с 10 долларами, а блюститель — с 40 долларами (50–10). Так как игра в наказание третьей стороной является разовым анонимным взаимодействием, в мире Homo economicus предлагающие ничего не должны давать получателям, а блюстители никогда не должны платить за наказание предлагающего (что им с того?).

Чтобы усовершенствовать наши протоколы, мы (1) закрепили ставку на уровне среднего однодневного заработка в местной экономике и (2) замеряли степень интеграции в рынки как долю в семейном рационе калорий, источник которых были куплен на рынке, а не выращен, добыт, собран или выловлен самими членами домохозяйства[449].

Во всех трех заданиях люди из сообществ, лучше интегрированных в рынки, снова делали более высокие предложения (ближе к 50 % ставки). Люди с низкой или нулевой рыночной интеграцией предлагали только около четверти ставки. Разница между полностью ориентированной на натуральное хозяйство и не интегрированной в рынок популяцией (например, охотниками-собирателями хадза из Танзании) и полностью интегрированным в рынки сообществом составляет 10–20 процентных пунктов. Рисунок 9.2 иллюстрирует эту ситуацию, показывая, что чем лучше популяция интегрирована в рынки (то есть чем выше доля купленных калорий), тем бóльшие предложения люди делают при игре в диктатора. Это задание, видимо, является самым чистым из всех замеров обобщенной справедливости, поскольку в нем отсутствует угроза отказа или наказания. Те же закономерности сохраняются для всех трех игр и не зависят от дохода, объема накоплений, размера сообщества, уровня образования и прочих демографических переменных[450].

Кстати, из всех переменных, которые мы анализировали наряду с интеграцией в рынки, только одна демонстрировала устойчивую корреляцию с высокими предложениями. Догадаетесь, что это за переменная?

Участники, сообщившие о приверженности к одной из мировых религий с Большим богом и сверхъестественными карами, предлагали на 6–10 процентных пунктов больше как при игре в диктатора, так и при игре в ультиматум. Именно этот результат побудил нас начать межкультурное исследование религии, о котором шла речь в главе 4[451].

Почему люди из более интегрированных в рынки сообществ проявляют в этих экспериментах бóльшую склонность к обобщенной справедливости?

Рис. 9.2. Более интегрированные в рынки сообщества делают более высокие предложения при игре в диктатора. На основании данных 336 участников из 34 сообществ 16 этнолингвистических групп в Африке (самбуру, хадза, мараголи, орма, деревня Исанга, Аккра и гусии), Новой Гвинее и Океании (фиджийцы, сурсурунга и ау), Южной Америке (хиваро, санкьянга и чимане) и Сибири (долганы и нганасаны)[452]

Хорошо работающие обезличенные рынки, на которых незнакомые люди свободно вступают в конкурентный обмен, требуют того, что я называю рыночными нормами. Рыночные нормы устанавливают стандарты оценки поведения себя и других в обезличенных сделках и ведут к усвоению внутренней мотивации к доверию, справедливости и кооперации с незнакомыми и анонимными людьми. Именно эти социальные нормы обычно задействуются в экономических играх с их характерными стимулами — денежными выплатами и анонимностью[453]. В мире, где отсутствуют интенсивные институты, основанные на родстве, и где люди почти во всем зависят от должного функционирования коммерческих рынков, человек добивается успеха, культивируя среди прочего свою репутацию как носителя обобщенной справедливости и честности, склонного к кооперации со знакомыми, незнакомцами и анонимами; именно эти качества помогают привлечь наибольшее число покупателей, а также наилучших деловых партнеров, работников, учеников и клиентов. Такие рыночные нормы определяют ваше поведение с людьми, с которыми у вас нет никаких отношений, или с людьми, семья, друзья, социальный статус или каста которых вам неизвестны. Такие нормы позволяют вступать в широкий круг взаимовыгодных сделок практически с любым человеком.

Рыночные нормы поощряют ориентацию на сближение и представление о мире как об игре с положительной суммой, но требуют чувствительности к намерениям и действиям других. На справедливость отвечают справедливостью, на доверие — доверием, на сотрудничество — сотрудничеством, и все это оценивается в соответствии с нормативными стандартами. Нарушение рыночных норм партнерами или третьими лицами ведет к готовности участвовать в дорогостоящем принуждении к их исполнению. Таким образом, рыночные нормы и обобщенная просоциальность, которой они способствуют, не являются ни безусловными, ни альтруистическими.

Конечно, рынки благоприятствуют также и соревновательному, расчетливому взгляду на мир: люди хотят победить, но они не добьются полного уважения, если будут побеждать, не следуя нормам и заранее оговоренным правилам. Наибольшим уважением пользуются те, кто добивается успеха благодаря собственным талантам и упорному труду, оставаясь при этом справедливыми, честными и беспристрастными. Этот эталон очень необычен, так как он обесценивает семейные связи, личные отношения, племенную ангажированность и межклановые союзы, которые были общепринятыми на протяжении большей части человеческой истории. Почти всегда и везде внутригрупповая солидарность и семейная честь были важнее обобщенной справедливости.

До сих пор я писал только об устойчивой и воспроизводимой корреляции между интеграцией в рынки и обобщенной справедливостью. Эта взаимосвязь может обусловливаться тем, что более справедливые люди переезжают в более интегрированные в рынки сообщества. Ключевой вопрос заключается в том, действительно ли высокая рыночная интеграция вызывает бóльшую обобщенную просоциальность. Другими словами, меняют ли рынки мотивации — посредством интернализации рыночных норм — таким образом, что люди становятся более просоциальными с незнакомыми и анонимными партнерами?

Оромо, рынки и добровольные объединения

Живущие на северном склоне расположенных в Эфиопии гор Бале оромо занимаются скотоводством, натуральным земледелием и лесным собирательством. Чтобы оценить их обобщенную просоциальность, экономист Девеш Рустаги провел простой эксперимент, в котором перед людьми вставала дилемма разовой кооперации с анонимным партнером. Участники, получив по сумме, примерно равной дневному заработку, в виде шести купюр по одному быру, могли внести любое количество этих купюр в «общий фонд» со своим партнером. Денежные средства, внесенные в фонд каждым из партнеров, увеличивались на 50 % и затем делились поровну между парой. Это означало, что каждый участник забирал половину выросшего фонда плюс то, что оставлял себе. Здесь, как и в описанной ранее игре в общественные блага, пары получают больше всего, если оба игрока вносят в фонд максимум денег — в данном случае 6 быров. Каждый участник в отдельности, однако, получает больше всего, если он не вносит ничего и паразитирует на вкладе партнера — именно так поступил бы Homo economicus.

Каждый оромо, участвовавший в исследовании, сталкивался с двумя вариантами этой игры. В первом он объявлял, какую сумму (от 0 до 6 быров) внесет в общий фонд, не зная, какую сумму внесет его партнер. Во втором каждый игрок был обязан указать, сколько он внесет в общий фонд в ответ на каждый из возможных вкладов, которые может сделать его партнер. Другими словами, он должен был решить, сколько внесет в общий фонд, если его партнер внесет 0, 1, 2, 3, 4, 5 или все 6 быров[454].

Этот подход позволил Девешу Рустаги разделить участников на такие категории, как «альтруист» или «паразит», и рассчитать их склонность к обусловленной кооперации с партнером. Альтруисты вносили большой вклад независимо от того, сколько вносил партнер. Как можно догадаться, альтруисты встречаются редко — к таковым относятся всего около 2 % из 734 участников исследования Рустаги. В отличие от них, паразиты вносили очень малый вклад в общий фонд и не реагировали на более высокие вклады своих партнеров. Они составляли около 10 % испытуемых. Для остальных 88 % Рустаги подсчитал, насколько вклад их партнеров влиял на их собственное решение. Участники, которые в точности повторяли более высокие вклады своих партнеров, получили 100 баллов — они идеально подходили для обусловленной кооперации. Те, чей вклад вообще не был связан с вкладом партнера, получили ноль баллов. Кроме того, тот, кто был склонен давать меньше, когда партнер дает больше, мог получить отрицательный балл. Таким образом, эта мера склонности людей к обусловленной кооперации теоретически может варьировать от –100 до +100.

На рис. 9.3 показано, что из представителей 53 общин оромо к обусловленной кооперации были гораздо больше склонны те, кто проживает в общинах, наиболее интегрированных в рынки, в противоположность жителям общин, наименее интегрированных в рынки. В этом исследовании мерой рыночной интеграции было то, за сколько времени можно добраться от общины до одного из четырех городов региона, где регулярно проводятся базарные дни. Базарный день — это единственная для оромо возможность продать и купить различные товары, от местных вроде масла, меда и бамбука до импортных вроде бритвенных лезвий, свеч и резиновых сапог. Такие события привлекают тысячи людей из разных общин и потому приводят к головокружительному количеству сделок. Неудивительно, что время пути до этих городов коррелирует с частотой, с которой люди ездят на рынок. В самых близких населенных пунктах, путь до которых составляет менее двух часов, средняя склонность к обусловленной кооперации превышала 60. Напротив, если людям приходилось добираться до рынка четыре и более часов, средняя склонность к обусловленной кооперации падала ниже 20. В целом каждый лишний час пути до рынка уменьшал склонность людей к обусловленной кооперации с анонимным партнером на 15 баллов.

Рис. 9.3. Оромо из более интегрированных в рынки общин охотнее вступали в обусловленную кооперацию с анонимными незнакомцами. Средние баллы 53 общин оромо варьируют от 94 до –9 (734 участника). Примечательно, что при промежуточных значениях времени в пути до рынка (от 2 до 4 часов) между общинами наблюдаются значительные различия, а некоторые отдаленные общины все же демонстрируют высокую склонность к обусловленной кооперации. Тем не менее общая картина ясна: люди, живущие в более интегрированных в рынки общинах, при таком разовом взаимодействии проявляют бóльшую обобщенную просоциальность[455]

Это исследование убедительно показывает, что более высокая интеграция в рынки на самом деле способствует большей обобщенной просоциальности. И вот почему. Географическое расположение кланов оромо, а значит, и их время в пути до местных рынков определяются местными обычаями, связанными с наследованием по мужской линии, общинной собственностью и правами землепользования, возникновение которых предшествовало появлению этих центров торговли. Поскольку эти обычаи, по сути, прикрепляют людей к земле, корреляция между рыночной интеграцией и кооперацией не может быть обусловлена перемещением просоциальных оромо ближе к рынкам. Что касается городов, то их местоположение определялось в основном географическими и военными соображениями, которые были слабо связаны с жизнью оромо. Более того, связь между близостью к рынку и обусловленной кооперацией сохранилась даже после того, как Рустаги статистически учел влияние широкого спектра факторов, таких как благосостояние, неравенство, размер общины и грамотность. Отсюда можно сделать вывод, что оромо, которым довелось вырасти вблизи городов, где проводятся базары, глубже усвоили рыночные нормы, что проявляется в большей обобщенной просоциальности в этих разовых анонимных экспериментах[456].

Проведенное Рустаги исследование оромо особенно хорошо тем, что позволяет нам сделать следующий важный шаг: оно показывает, что бóльшая обобщенная просоциальность — интернализованные рыночные нормы — может заложить психологические основы для создания более эффективных добровольных организаций, основанных на формализованных соглашениях и правилах.

В рамках крупной программы по сохранению природы этим общинам оромо было предложено создать добровольные объединения (кооперативы), которые должны были замедлить уничтожение лесов путем активного управления вырубкой деревьев и выпасом скота. Детальный анализ показал, что чем выше была склонность общины к обусловленной кооперации (согласно экспериментам Рустаги), тем больше вероятность того, что там будет создан кооператив, который введет четкие правила, регулирующие вырубку и выпас. В частности, увеличение средней по общине склонности к обусловленной кооперации на 20 баллов по шкале Рустаги повышает вероятность создания нового объединения на 30–40 процентных пунктов[457].

Постойте, но, может, это была просто показуха для международной экологической организации и ее представителей? Возможно, интегрированные в рынки кооператоры просто лучше умеют тянуть деньги из иностранцев? Действительно ли создание таких объединений приносит бóльшую долгосрочную выгоду?

Действительно. Каждые пять лет проводилась оценка состояния окружающих эти общины оромо лесов, в рамках которой определялись темпы вырубки и эффективность лесоохраны. Эти оценки основывались на таких объективных показателях, как диаметр стволов деревьев. Данные показывают, что образование кооперативов и склонность местных жителей к обусловленной кооперации способствовали сохранению лесов. Одна из причин этого состоит в том, что чем более люди были склонны к обусловленной кооперации, тем больше времени они тратили на контроль за общими лесами и поимку паразитов, которые вырубали молодые деревья или истощали общие пастбища, то есть тем больше занимались принуждением к соблюдению норм в качестве третьей стороны[458].

Обобщим основные выводы из исследования оромо на рис. 9.4. Он показывает, что более глубокая интеграция в рынки может вызвать психологический сдвиг в сторону большей обобщенной просоциальности (стрелка А). Более высокая обобщенная просоциальность (измеряемая как склонность к обусловленной кооперации) способствует формированию добровольных объединений (стрелка Б), которые развивают формальные институты, часто включающие четкие правила, письменные соглашения и взаимный контроль (стрелка В). Как эти формальные институты (стрелка Г), так и мотивация людей к обобщенной просоциальности (стрелка Д) благоприятствуют обеспечению общественными благами, что в данном случае подразумевает сохранение лесов. В итоге мы видим, что рыночная интеграция, прививая социальные нормы, способствующие обезличенному взаимодействию, может улучшить обеспечение общественными благами с помощью низовых инициатив, а также облегчить формирование добровольных объединений.

Рис. 9.4. Более глубокая интеграция в рынки ведет к более высокому уровню обобщенной просоциальности и затем — к добровольным объединениям и более эффективным формальным институтам

Кроме того, пунктирными линиями на рис. 9.4 показаны связи, которые могут существовать. Стрелка Е предполагает, что взросление в мире с хорошо функционирующими формальными институтами может способствовать большей обобщенной просоциальности благодаря ясности правил и эталонов, а также наличию широкого согласия по их поводу. Стрелка Ж допускает, что эффективные формальные институты могут улучшать работу рынков посредством регулирующих ее соглашений или правил, тем самым расширяя охват рыночной экономики. Это может приводить к появлению петли обратной связи, в которой наши психологические особенности эволюционируют совместно с рынками и эффективными формальными институтами.

Удивлены? Идея, что интеграция в рынки связана с большей справедливостью или кооперацией, вызывает раздражение у многих людей Запада. Разве для жителей небольших обществ и далеких деревень не характерен высокий уровень просоциальности, сотрудничества и щедрости? Разве рынки не делают людей эгоцентричными, индивидуалистичными, расчетливыми и нацеленными на конкуренцию?

Да и да.

Чтобы прояснить это мнимое противоречие, следует отделить межличностную просоциальность в отношениях с конкретными людьми от просоциальности обобщенной. Доброта и щедрость, типичные для многих малых обществ и деревень, где я жил и работал, коренятся в интенсивных институтах, основанных на родстве, которые сосредоточены на создании и поддержании прочных сетей межличностных отношений. Это вызывает уважение и восхищение, но такая межличностная просоциальность — это доброта, теплота, взаимность и (порой) безусловная щедрость, а также авторитет и почтение, основанные на конкретных взаимоотношениях. Она сосредоточена на членах группы и их окружении. Если вы член группы или как-то связаны с нею, такая просоциальность похожа на долгие теплые объятия.

Напротив, экономические эксперименты обычно используют рыночные нормы, которые предписывают справедливые сделки и честность с незнакомцами или анонимами, особенно в денежных операциях. Эта обобщенная просоциальность связана с принципами справедливости, с беспристрастностью, честностью и обусловленной кооперацией в ситуациях и контекстах, где межличностные связи и членство в группе считаются необязательными или даже не имеющими значения. В мире, где господствуют обезличенные контексты, люди полагаются на анонимные рынки, страхование, суды и другие формальные институты вместо широких сетей межличностных взаимоотношений[459].

Таким образом, обезличенные рынки могут оказывать на нашу социальную психологию двоякое влияние. Они одновременно ослабляют межличностную просоциальность в конкретных отношениях внутри наших групп и повышают обобщенную просоциальность во взаимодействии с малознакомыми и незнакомыми людьми[460]. Эпиграфы, открывающие эту главу, — примеры частых у европейских мыслителей XII–XVIII вв. рассуждений о том, что торговля будто бы смягчает нравы, упрощая и сглаживая взаимодействие между незнакомцами; этот знаменитый тезис о doux commerce («доброй торговле») разрабатывали такие мыслители эпохи Просвещения, как Адам Смит и Дэвид Юм. Позже, особенно после того, как в Европе XIX в. рыночная интеграция стала повсеместной, Карл Маркс и другие стали обращать внимание на то, что полностью утратили коммерциализированные общества (те самые объятия, о которых я писал), как и на то, как расширение в обществе сферы, управляемой рыночными нормами, изменило нашу жизнь и психику. Замена плотных сетей межличностных связей и социально обусловленного обмена обезличенными институтами порой приводила к отчуждению, эксплуатации и коммодификации[461].

Итак, учитывая влияние расширения рынков на наши мотивации, чтобы объяснить психологию человека Запада, нам необходимо знать, когда, где и почему в Европе появился обезличенный обмен. В который раз психологическое наблюдение ставит перед нами вопрос из области истории[462].

«Нет Хуэй — нет рыночных городов»

Бродя по магазинам в крошечном городке Чольчоль, я заметил кое-что странное. Я только начинал диссертационное полевое исследование мапуче, коренного населения, которое живет на изолированных фермах, разбросанных среди покатых холмов на юге Чили, в тени Анд. Я искал припасы и продукты, а также подарки для моих хозяев-мапуче, когда вдруг заметил, как резко различаются в этих магазинах цены на одинаковые товары. Будучи бедным аспирантом, я достал свой верный блокнот этнографа и начал записывать, что сколько стоит. Вскоре я составил кратчайший пешеходный маршрут для покупки всех нужных мне товаров. Тем не менее я не мог понять, как в таких маленьких магазинах, расположенных так близко друг к другу, могли сохраняться столь разные цены на одни и те же вещи. Разве конкуренция за покупателей не должна их уравнивать? Хотя этот вопрос и не был предметом моего исследования, он продолжал вертеться у меня в голове.

Ключи к разгадке этой тайны постепенно отыскались за следующие несколько месяцев. Сначала я заметил, что жители городка всегда совершали покупки в одних и тех же немногочисленных магазинах. Некоторые заходили в два или, самое большее, три разных места, но никто не оптимизировал свой закупочный маршрут так, как я. Это объясняло, как цены могли оставаться настолько разными: конкуренция была ограничена. Но вопрос о том, почему люди не ходят по магазинам, чтобы найти лучшие цены, становился только острее. Многие из этих семей были бедны, и, казалось, мало кто из них был стеснен во времени. Люди с радостью болтали часами и то и дело просили меня их покатать; в городке я был одним из немногих, у кого была машина. В свободное время я исподволь выспрашивал, почему люди делают покупки в одних и тех же местах и, в частности, почему они не покупают консервированный тунец, пластиковые ведра или растворимый кофе там, где они дешевле всего.

Оглядываясь назад, можно сказать, что ответ был очевиден. Эти люди выросли вместе в маленьком городке. Все они знали друг друга. В то время как многие семьи были связаны родством или пожизненной дружбой, другие считались неблагонадежными, высокомерными или просто недружелюбными. За фасадом любезности скрывались зависть и давние обиды, порой уходящие на много поколений в прошлое. В большинстве случаев обиды были связаны с деньгами, браком или политикой. То, что (на мой взгляд) выглядело довольно незначительной разницей в доходах двух семей, иногда вызывало сильную зависть с одной стороны и нотки надменности с другой. Другие конфликты носили политический характер: например, члены той или иной семьи подлецы, потому что 25 лет назад они не поддержали (или поддержали) чилийского «спасителя отечества» (или диктатора) Аугусто Пиночета.

Плотность этих межличностных отношений ограничивала рыночную конкуренцию в Чольчоле. Решения местных жителей о покупке всего, от хлеба до дров, не могли быть чисто экономическими, как это автоматически происходило в моем случае. Их решения диктовались более масштабными и важными долгосрочными отношениями. Конечно, купля-продажа имела место, но это был скорее межличностный обмен, нежели обезличенная коммерция[463].

Мой опыт подчеркивает тонкий, но интересный момент. С одной стороны, межличностные отношения способствуют обмену, обеспечивая первую и наиболее простую основу для доверия, необходимого условия большинства видов сделок. Без какого бы то ни было доверия люди вряд ли будут чем-то обмениваться из-за страха быть ограбленными, использованными, обманутыми или даже убитыми. Это значит, что, когда обмен рискован и редок, вы можете усилить его, наладив больше межличностных отношений лучшего качества. Однако, когда сеть межличностных связей становится слишком плотной, рыночная конкуренция и обезличенная коммерция подавляются. Обмен продолжается, но в замедленном, ограниченном виде, как в Чольчоле.

Другими словами, для того, чтобы обезличенные рынки начали работать, необходимы две вещи: (1) сокращение плотности межличностных связей между покупателями и продавцами и (2) формирование рыночных норм, которые предписывают честное и беспристрастное поведение по отношению как к знакомым, так и к незнакомым или анонимным людям. Если просто так, без появления рыночных норм, сократить плотность межличностных связей, обмен действительно ослабнет. Однако, если внедрить рыночные нормы прямо в плотную сеть межличностных отношений, ничего не выйдет: в обмене и дальше будут доминировать межличностные отношения. Обезличенные рынки требуют одновременно слабых межличностных связей и сильных рыночных норм.

В прошлом влияние межличностных отношений на местную коммерцию и дальнюю торговлю долгое время было разнонаправленным. Обмен внутри сообщества — местная коммерция — часто сдерживался чрезмерно плотными сетями межличностных связей. Если ваш шурин — один из двух бухгалтеров в городе, можете ли вы нанять его конкурента? Напротив, обмен между удаленными друг от друга сообществами — дальняя торговля — чаще всего оказывался невозможен из-за отсутствия каких-либо отношений между людьми в разных точках. Давайте рассмотрим дальнюю торговлю более подробно.

Люди Запада склонны думать, что в торговле нет ничего сложного: у нас есть дикий ямс, а у вас — рыба; давайте обменяем какое-то количество ямса на какое-то количество рыбы. Все просто. Но это заблуждение. Представьте себе попытку обменять ямс на рыбу в мире охотников-собирателей, описанном Уильямом Бакли на примере Австралии. В этом мире группы часто враждебны друг к другу, а чужаков нередко убивают на месте. Чтобы скрыть свое местонахождение, по ночам группы возводят вокруг костров невысокие дерновые ограждения, скрывающие огонь от всех внешних наблюдателей. Если я пришел к вашему костру с ямсом для обмена, почему бы вам просто не убить меня и не забрать ямс? Или же вы можете подумать, что мы отдаем ядовитый ямс, который медленно отравит вас и вашу группу. Сложно представить себе появление бурной дальней торговли в таких условиях, которые, вероятно, были типичны на протяжении всего эволюционного прошлого нашего вида.

И все же обмен происходил на всей территории аборигенной Австралии: красная охра, корзины, циновки, кварц, бумеранги и многие другие вещи широко распространялись среди многих этнолингвистических групп, порой пересекая весь континент. Как это было возможно?

Главное тут — понять, что дальняя торговля велась по цепочкам межличностных отношений, соединенных в обширные сети, которые простирались на многие сотни и даже тысячи километров. Социальные связи создавались и укреплялись основанными на родстве институтами, которые включали в себя социальные нормы, регулирующие среди прочего брак и общинные церемонии. Кроме того, существовали специализированные наборы норм и ритуалов для создания и поддержания отношений дальней торговли[464].

Что шло нелегко, так это обезличенная дальняя торговля — будь то бартер или денежный обмен между анонимными незнакомцами. Когда установить отношения не удавалось, у групп иногда все же получалось заняться немой торговлей. Существует множество вариантов немой торговли, но я воспользуюсь самым ранним ее письменным описанием, приведенным Геродотом в 440 г. до н. э., поскольку оно передает основные ее принципы:

Карфагеняне же рассказывают еще вот что. Обитаемая часть Ливии простирается даже по ту сторону Геракловых Столпов. Всякий раз, когда карфагеняне прибывают к тамошним людям, они выгружают свои товары на берег и складывают в ряд. Потом опять садятся на корабли и разводят сигнальный дым. Местные же жители, завидев дым, приходят к морю, кладут золото за товары и затем уходят. Тогда карфагеняне опять высаживаются на берег для проверки: если они решат, что количество золота равноценно товарам, то берут золото и уезжают. Если же золота, по их мнению, недостаточно, то купцы опять садятся на корабли и ожидают. Туземцы тогда вновь выходят на берег и прибавляют золота, пока купцы не удовлетворятся. При этом они не обманывают друг друга: купцы не прикасаются к золоту, пока оно неравноценно товарам, так же как и туземцы не уносят товаров, пока те не возьмут золота{10}[465].

Такой молчаливый торг может происходить во много этапов, но обычно он ограничен. Конечно, всегда есть шанс, что одна группа просто украдет всё и исчезнет. Именно так выглядит торговля без личных связей или обобщенного доверия. Здесь нет ни кредита, ни предоплаты поставки, ни возврата, ни гарантий; здесь почти нет торга. Тем не менее немая торговля наблюдается по всему миру, в самых разных обществах, включая охотников-собирателей, и с глубокой древности. Существование как обществ, занимающихся немой торговлей, так и обществ, в которых она вообще отсутствует, подчеркивает, насколько дальняя торговля сложна для нашего вида в отсутствие межличностных отношений или норм обмена[466].

История и этнография свидетельствуют, что, когда рынки для торговли между группами все же начали появляться, они существовали в виде периодических мероприятий, проводимых в определенные дни в установленных местах, как, например, у оромо. В земледельческих обществах рынки обычно возникали в буферных зонах между племенными группами. Поведение в этих местах регулировалось определенными нормами, которые разделялись всеми местными популяциями и часто гарантировались сверхъестественными карами. Ношение оружия на рынке обычно считалось табуированным, а любой, кто совершал акт насилия или кражу, рисковал подвергнуться наказанию со стороны высших сил. Женщин, отправлявшихся на рынок, чтобы продать излишки урожая, обычно охраняли вооруженные родственники. Часто эти сопровождающие должны были останавливаться у края рыночной площади, доступ куда разрешался только женщинам. Такое сопровождение было необходимо, поскольку священное табу на насилие и воровство действовало только в границах рынка. Это значит, что торговцев, пересекавших эти границы по дороге домой, порой грабили, причем иногда это делали те, с кем они только что торговали[467].

По мере усиления защиты торговцев либо государственными институтами, либо частными охранными формированиями мог развиваться более обезличенный обмен, но он все еще ограничивался ситуациями, в которых качество товаров или услуг легко проверялось, а оплату можно было произвести на месте. Это, однако, затрудняло сделки с товарами на доверии. Товары на доверии — это товары, качество которых покупатели не могут с легкостью оценить. Рассмотрим покупку стального меча, которая может показаться простым делом. Но добавил ли производитель в железо углерод? Если да, то сколько? Может быть, 0,5 % — и тогда меч дрянь? Или 1,2 % — и это превосходный товар? Как насчет хрома, предотвращающего ржавение, и смеси кобальта и никеля, укрепляющей лезвие? Учитывая, что для вас, торговца в древнем обществе, от содержания углерода и качества закалки вашего клинка, возможно, зависит сама ваша жизнь, как вы это выясните? Помимо проблемы подобных товаров, торговля без доверия, честности или справедливости серьезно ограничивает кредитование, страхование, долгосрочные соглашения и даже крупные поставки (качество которых тоже нелегко проверить)[468].