Помоги проекту - поделись книгой:
Результаты, полученные Тальхельмом и его группой, в целом однозначны. В задании на внутригрупповой фаворитизм (история про «делового партнера») участники-ханьцы из провинций, где под рисовые поля отводится более значительная доля пахотных земель, были склонны больше вознаграждать своих друзей за честность и меньше наказывать их за нечестность, чем участники из других провинций. Иными словами, жители регионов с более интенсивным заливным рисоводством проявляли бóльшую лояльность (или большее кумовство) по отношению к своим друзьям. Жители регионов, менее зависимых от заливного рисоводства, относились к незнакомцам и друзьям более единообразно.
В том, что касается фокусировки на самих себе, жители провинций, где меньше заливных рисовых полей, как правило, рисовали свои круги крупнее, чем круги своих друзей. Разбивка данных на две группы наглядно демонстрирует этот эффект: жители провинций, где под рис отведено менее половины сельскохозяйственных угодий, увеличивали диаметр своего круга в среднем на 1,5 мм по сравнению с кругами друзей, в то время как жители провинций, где на рисовые поля приходится больше 50 % обрабатываемых земель, изображали себя примерно таким же кругом, как и своих друзей (разница диаметров около 0 мм). Меньшая доля заливного рисоводства коррелирует с большей фокусировкой на самом себе. Конечно, по стандартам людей Запада увеличение круга на 1,5 мм не так уж впечатляет: для американцев эта разница составляет 6,2 мм, для немцев — 4,5 мм, а для британцев — 3 мм. В Японии, еще одной стране с массой рисовых полей, люди изображают себя даже немного меньше своих друзей (–0,5 мм)[377].
Рис. 7.6. Корреляция между склонностью к аналитическому (в противовес холистическому) мышлению, выявленной с использованием задания тройственного выбора, и долей сельскохозяйственных угодий, отведенных под заливное рисоводство в (А) Китае и (Б) Индии. По вертикальной оси отложена средняя доля аналитических ответов для участников из соответствующих провинций (Китай) или штатов (Индия). Все участники в Китае были студентами университетов и этническими ханьцами. В Индии участники были набраны через интернет и характеризовались широким спектром возрастов и этнического происхождения[378]
В задании тройственного выбора люди из провинций, менее зависимых от выращивания риса, были более склонны к аналитическому мышлению (рис. 7.6A). Эффект был значительным: средняя доля аналитических вариантов у людей из «рисовых» провинций, таких как Цзянси или Шанхай, составляла от 10 до 20 % — они решительно холистичны. В то же время люди из регионов с низким уровнем рисоводства, таких как провинция Цинхай или Нинся-Хуэйский автономный район, предпочитали аналитические варианты чуть более чем в 40 % случаев. То есть в регионах, где выращивают в основном пшеницу, кукурузу и просо («нерисовые культуры»), люди выбирают почти столько же аналитических, сколько и холистических вариантов. Тем самым эти нерисоводческие популяции оказываются в диапазоне, характерном для студентов из стран Запада, хотя и недотягивают до взрослых людей Запада, прошедших опрос на сайте yourmorals.org (рис. 1.9). В целом знание доли сельскохозяйственных угодий, отведенных под рисовые поля, позволяет нам объяснить примерно половину имеющихся между провинциями Китая различий в склонности к аналитическому или холистическому мышлению[379].
Глубина этих психологических различий, зафиксированных в трех различных экспериментальных заданиях, особенно впечатляет, учитывая, что все участники-ханьцы были не крестьянами, а студентами одного из шести университетов. Несмотря на однородность этой группы по возрасту, образованию, стране проживания и этнической принадлежности, Тальхельм и его группа обнаружили существенное психологическое разнообразие.
Такие корреляции между психологическими характеристиками людей и заливным рисоводством не говорят нам, что является причиной, а что — следствием. Быть может, определенные особенности психологии вызывают у людей отвращение к рису или нелюбовь к совместной деятельности, которая необходима для заливного рисоводства? Или, поскольку значение риса меняется от юга к северу, возможно, есть какой-то другой экономический или географический фактор, который также варьирует от юга к северу и заставляет людей мыслить более аналитически и выращивать меньше риса. Используя преимущества более крупной выборки в случае задания тройственного выбора, группа Тальхельма постаралась развеять эти опасения двумя способами. Во-первых, вместо того, чтобы использовать фактическую распространенность рисоводства, то есть поведение, они использовали показатель «пригодности региона для выращивания риса», основанный исключительно на экологических характеристиках вроде количества осадков. В отличие от деятельности по выращиванию риса, то или иное значение пригодности к рисоводству не может быть вызвано психологическими различиями между провинциями. Введение показателя пригодности к рисоводству и толика статистических фокусов позволили им проследить причинно-следственную цепочку от экологических условий через сельскохозяйственную практику к аналитическому мышлению. Другими словами, маловероятно, что бóльшая склонность к холистическому мышлению может вызывать дождь. Этот подход не неуязвим, но он представляет собой большой шаг к установлению причинно-следственной связи между заливным рисоводством и аналитическим или холистическим мышлением[380].
Во-вторых, чтобы лучше разобраться с потенциальными скрытыми параметрами, связанными с различиями между севером и югом Китая, группа Тальхельма ограничилась только пятью центральными провинциями, расположенными непосредственно на границе между ними (рис. 7.5). Для них они получили данные о заливном рисоводстве по всем округам, что позволило им сравнивать округа, расположенные рядом, но различающиеся по степени зависимости от заливного рисоводства. Сравнение соседних или близлежащих округов в пределах одной провинции сводит к минимуму опасения по поводу более широких климатических, экономических, политических и других культурно-исторических различий между севером и югом. Этот анализ показывает, что жители округов пограничных провинций демонстрируют те же закономерности психологических различий, которые наблюдаются между провинциями на уровне страны: жители округов с большей долей сельскохозяйственных угодий, отведенных под рисоводство, менее склонны к аналитическому типу мышления, чем жители округов, где заливных рисовых полей меньше. Эти данные подтверждают, что мы наблюдаем не просто какие-то общие различия между севером и югом[381].
Эти китайские закономерности подтверждаются двумя другими свидетельствами. Во-первых, чтобы проверить результаты своей работы в Китае, Тальхельм отобрал онлайн около 500 человек из разных штатов Индии, попросив их выполнить задания на тройственный выбор и внутригрупповой фаворитизм («деловой партнер»). Важно отметить, что в Индии, как и в Китае, пригодность территории для заливного рисоводства меняется плавно, только этот градиент ориентирован здесь не с юга на север, а с востока на запад через весь субконтинент. Если выводы Тальхельма о причине психологических различий в Китае верны, то мы должны увидеть аналогичную закономерность и в Индии.
Как и в Китае, индийцы из регионов, где выращивают меньше риса, более склонны к аналитическому мышлению по результатам тройственного выбора и менее склонны к непотизму (то есть в меньшей степени предпочитают друзей) в задании про деловых партнеров. На рис. 7.6Б показана корреляция между долей пахотных земель, отведенных под рис, в разных штатах Индии и долей ответов, соответствующих аналитическому мышлению. Эта корреляция сохраняется в Индии независимо от возраста, пола, дохода и образования участников. Я не склонен придавать слишком большое значение этому единственному онлайн-исследованию по Индии, но тот факт, что оно выявляет ту же закономерность, что и в Китае, только теперь по мере продвижения с востока на запад, а не с юга на север, делает маловероятными альтернативные объяснения, основанные на особенностях китайской истории или географии.
Второе подтверждение можно найти в общемировом по охвату исследовании, показавшем, что историческая зависимость популяций от ирригации — независимо от того, использовалась ли она для рисовых или других полей, — связана с психологическими показателями индивидуализма, жесткости и послушания. Те, чьи предки больше зависели от ирригационного земледелия, сегодня менее индивидуалистичны, более озабочены соблюдением социальных норм и более серьезно относятся к воспитанию послушания у своих детей[382].
В совокупности эти данные по Китаю и Индии подтверждают, что в границах крупных стран существуют значительные психологические различия, и подкрепляют идею, что более интенсивное родство порождает определенные предсказуемые последствия. В данном случае причиной вариаций в интенсивном родстве или психологии была не Церковь. Вместо этого определенные экологические условия создали потенциал для интенсивного сельского хозяйства, что, в свою очередь, подстегнуло культурную эволюцию кооперативных, вертикальных, интенсивных институтов, основанных на родстве. Примечательно, однако, что разнообразие в интенсивном родстве, порожденное этим экологическим разнообразием, относительно слабо по сравнению с результатом воздействия БСП: Церковь почти полностью уничтожила европейские кланы, киндреды, кузенные браки, полигамию и традиционные нормы наследования.
Тем не менее применительно к Европе это говорит о том, что путь к слабым родственным связям и психологии человека Запада мог быть короче в тех регионах, где экологические условия не благоприятствовали сверхсильным институтам, основанным на родстве. Другими словами, в североевропейских регионах с достаточными осадками, где выращивали пшеницу, Церковь могла столкнуться с несколько меньшим сопротивлением при разрушении менее концентрированных основанных на родстве институтов местных племен. Конечно, мы статистически учли все известные экологические и экономические причины психологического разнообразия (такие, как ирригация и распространенность болезней), и результаты, которые вы видели выше, сохраняются при удержании этих параметров постоянными[383].
Говоря о Китае, особенно учитывая его быстрый экономический рост после рыночных реформ 1979 г., позвольте мне заронить семя одной идеи, к плодам которой мы вернемся позже. До середины XX в. в Китае было распространено множество практик интенсивного родства. Затем, в 1950 г., в кульминационный момент тридцатилетней кампании по принятию/введению «современного» (европейского) брака, новое коммунистическое правительство приняло Закон о браке Китайской Народной Республики. Статьи 1, 2 и 3 этого закона запрещали полигамию, договорной брак, наложничество, обручение детей, принудительное повторное замужество вдов (левиратный брак) и брачные платежи (например, приданое). Также было запрещено детоубийство, а жены получили право владеть имуществом и наследовать его от своих мужей. Что касается браков между родственниками, то в 1950 г. были запрещены только браки между дядей и племянницей («родственниками второй степени», ст. 5), но в 1980 г. этот запрет был распространен и на двоюродных братьев и сестер («родственников третьей степени», ст. 6а). Эта брачно-семейная программа должна показаться вам знакомой: могучее китайское государство в течение последних семи десятилетий делает то, на что Церкви в средневековой Европе потребовались столетия[384].
Плодородная почва
Выделим три основных мысли этой главы:
1. Закономерности, которые мы обнаружили в Европе, аналогичны тем, что мы видели в общемировом масштабе в предыдущей главе. Чем дольше общество подвергалось воздействию Западной церкви, тем слабее в нем семья и тем ближе к человеку Запада его сегодняшние психологические модели. Разница состоит в том, что наши сравнения внутри европейских стран оставляют гораздо меньше простора для альтернативных объяснений. Эти закономерности не могут быть объяснены колониализмом, «европейскими генами», демократическими институтами, экономическим процветанием или индивидуальными различиями в уровне дохода, объеме накоплений, образовании, конфессиональной принадлежности или религиозности.
2. Влияние основанных на родстве институтов на психологические особенности людей является культурно устойчивым. Родившиеся в Европе взрослые дети иммигрантов по-прежнему демонстрируют психологические настройки, ассоциирующиеся с основанными на родстве институтами, в зависимости от родной страны или этнолингвистической группы их родителей.
3. Некоторые похожие закономерности психологического разнообразия можно обнаружить и в других крупных регионах, в том числе в Китае и Индии. Важно отметить, что, хотя это психологическое разнообразие, вероятно, связано с региональными различиями в интенсивности родственных связей, его глубинные причины связаны не с Церковью, а с экологическими и климатическими факторами, которые сделали ирригацию и рисоводство особенно продуктивными на протяжении всей истории некоторых популяций.
К началу XI в. несколько регионов Европы находились под воздействием БСП уже пять столетий. В этих регионах, которые можно выделить по полученным ими дозам епископального воздействия (рис. 7.1), Западная церковь непреднамеренно вызвала ряд социальных и психологических сдвигов. Не располагая интенсивными основанными на родстве институтами для организации производства, обеспечения безопасности и придания каждому человеку чувства собственной значимости и идентичности, люди испытывали социальное давление и имели личную мотивацию, чтобы переселяться, искать единомышленников, создавать добровольные объединения и вступать в контакт с незнакомцами. Соответствующие психологические сдвиги, вероятно, возникали различными способами: факультативно (на лету), в процессе индивидуального развития и в ходе культурного обучения. Исследования, посвященные влиянию смены круга общения и места жительства, показывают, что свою роль играют как быстрая подстройка под новые обстоятельства, так и устойчивые последствия пережитого в детстве опыта. Психологи, например, показали, что неосознаваемые напоминания (прайминг) о переселении в город насовсем и о кратковременном его посещении немедленно вызывают разные предпочтения: переселение заставляет людей факультативно ценить верных друзей, в то время как кратковременное посещение активирует более эгалитарные мотивации. Между тем исследования указывают также на важность индивидуального развития: молодые взрослые, которые в детстве часто переезжали из города в город, не проводят настолько четкой грани между друзьями и незнакомцами. В целом более высокая географическая мобильность и бóльшая мобильность в отношениях (то есть меньшее количество ограничений на новые отношения) приводят к тому, что люди формируют более широкие социальные сети, предпочитают расширять свой опыт, любят новизну и, возможно, даже более творчески мыслят (см. Приложение В)[385].
Эти психологические эффекты, которые отчасти могли быть вызваны простым ростом географической мобильности и свободы в отношениях, должны были быть особенно сильны среди тех, кто перебирался в города и религиозные организации, которые начали расти в X–XI вв. При образовании этих новых объединений и организаций зарождающаяся протозападная психология — аналитическое мышление, индивидуализм и мораль, не зависящая от отношений с конкретными людьми, — должна была способствовать появлению как беспристрастных правил, которые наделяли бы привилегиями и обязанностями отдельных лиц (а не кланы), так и обезличенных механизмов обеспечения доверия, таких как бухгалтерский учет, коммерческое право и письменные договоры.
Нет сомнений, что люди отнюдь не мастера с нуля придумывать хорошо функционирующие формальные институты. Но, поскольку этот процесс происходил во многих европейских городах от Северной Италии до Англии, свою работу могла сделать культурная эволюция. Когда сообщество или организация случайно наталкивались на эффективную комбинацию новых формальных институтов, норм и представлений, они преуспевали и, соответственно, росли, привлекая новых членов. Такой успешный рост приводил к тому, что другие организации и сообщества копировали их практики и нормы, которые в итоге распространялись в виде писаных законов, правил организаций и городских уставов. По мере того как наиболее полезные институциональные элементы копировались и по-разному комбинировались на протяжении веков, начали появляться эффективные и соответствовавшие развивающейся протозападной психологии той эпохи формальные институциональные формы, позволявшие сплачивать
Прежде чем перейти к возникновению обезличенных рынков и их влиянию на психологию, я хочу сделать небольшую паузу и рассмотреть под микроскопом, как и почему работает один конкретный элемент церковной БСП. Давайте внимательно исследуем социальные, психологические и гормональные последствия моногамного брака, а также его роль в возникновении психологии человека Запада и инклюзивных демократических институтов.
8. Моногамия людей Запада
В 1521 г. произошло столкновение двух растущих империй: Эрнан Кортес и его конкистадоры прибыли из Испании в Мексику и приступили к завоеванию державы ацтеков. Эти две могущественные империи были итогом развития в изоляции друг от друга на протяжении не менее чем 15 тысячелетий, а их последними общими предками были охотники-собиратели каменного века. Несмотря на такое независимое развитие, две эти империи были поразительно похожи. Та и другая представляли собой сильно стратифицированные аграрные общества, управляемые сложноустроенной государственной бюрократией, возглавляемые наследственными правителями и вдохновляемые могучими религиями, которые подпитывали и оправдывали подчинение других обществ. Тем не менее между ними имелся ряд ключевых различий.
Всего через несколько лет после осуществленного им дерзкого и беспощадного завоевания к Кортесу прибыли двенадцать апостолов Новой Испании — первые католические миссионеры Мексики. Один из них, францисканец Торибио де Бенавенте (известный как Мотолиния), в своем новом служении стал проницательным наблюдателем верований и обычаев коренного населения. Его труды дают нам представление об одном из институтов, который отличал европейцев XVI в. от их современников-ацтеков. Вот что брат Торибио писал о браке:
В течение трех или четырех лет таинство брака не совершалось, за исключением тех, кто обучался в доме Божьем. Все прочие индейцы жили со столькими женщинами, скольких хотели иметь. У одних было двести женщин, у других меньше, как кому было угодно. Поскольку сеньоры и вожди забирали всех женщин, обычный индеец едва ли мог найти себе жену, когда хотел жениться. Францисканцы пытались искоренить это зло; но у них не было возможности сделать это, потому что бóльшая часть женщин была у сеньоров и они отказывались их отдать. Ни просьб, ни угроз, ни доводов, ни каких-либо других средств, к которым прибегали монахи, было недостаточно, чтобы побудить индейцев отказаться от своих жен и после этого вступить в брак только с одной, как того требует закон Церкви… Такое положение дел продолжалось до тех пор, пока через пять или шесть лет Господу не стало угодно, чтобы некоторые индейцы по своей воле отказались от многоженства и удовольствовались одной женой, женившись на ней, как того требует Церковь… Братии было нелегко заставить индейцев отказаться от многоженства. Добиться этого было очень трудно, потому что индейцам было трудно отойти от древнего плотского обычая, который так потворствовал сладострастию[386].
Как очевидец, хотя и не беспристрастный[387], монах обращает внимание на три ключевых аспекта полигинного брака, которые воспроизводятся в различных обществах. Во-первых, когда обычай разрешает мужчинам жениться на многих женщинах, представители элиты берут по многу жен. Во-вторых, полигинный брак предполагает мощную социальную динамику, которая создает изобилие бедных, низкостатусных мужчин, перспективы которых найти партнершу и жениться невелики, потому что большинство женщин уже выданы «наверх». Наконец, в-третьих, высокостатусные мужчины, как зачастую и их жены, противятся мысли, что в любой конкретный момент каждый человек должен иметь не более одного супруга.
Труды брата Торибио свидетельствуют и кое о чем еще, что имеет центральное значение для нашей истории: христианские миссионеры непреклонны. Они не останавливаются и не сдаются нигде и никогда, будь то англосаксонский Кент начала VII в., Ацтекская империя 1530-х гг. или перуанская Амазония в 1995 г.; если проповедники терпят неудачу или погибают, на их место вскоре приходят новые, которые продолжают продвигать присущий Церкви набор сверхъестественных верований, ритуалов и семейных практик.
Чтобы проиллюстрировать непременную динамику полигинного брака, ознакомьтесь с наблюдениями другого этнографа, сделанными в совершенно ином обществе Нового Света:
В каждом полигинном обществе имеется нехватка подходящих для брака женщин, и в этом заключается основной фактор, вызывающий конфликт поколений в Колорадо-Сити и Сентенниал-Парке. Старшие мужчины постоянно присутствуют на брачном рынке и, таким образом, конкурируют с молодыми мужчинами за партнерш из ограниченного резерва подходящих женщин. Эта напряженность между женатыми и неженатыми мужчинами влияет на то, как тут воспринимают подростков. Например, в 1960-х гг. местный полицейский… угрожал арестом всем неженатым мужчинам, которые не покинут общину. <…> Конкуренция за партнерш остра. Юноши понимают, что без поддержки и финансовой помощи со стороны своих семей (особенно отцов) они не смогут конкурировать со старшими мужчинами. Однако юноши знают, что если они не найдут себе девушку до окончания средней школы, то, скорее всего, у них ее никогда и не будет. Если девушки нет, они покидают общину, чтобы найти себе жену на стороне[388].
Эта картина до жути похожа на ацтекское общество, описанное Торибио. Но изображает она отнюдь не Мексику XVI в., а маленький городок на границе Юты и Аризоны в США второй половины XX в. Здесь антрополог Уильям Джанковиак описывает социальную жизнь полигинной общины мормонов, связанных с Фундаменталистской церковью Иисуса Христа Святых последних дней. Во многих отношениях эти мормоны-фундаменталисты мало чем отличаются от большинства американцев. Например, после дня, проведенного в национальном парке или торговом центре, они говорят за ужином на темы от увлекательности «Властелина колец» до пользы для здоровья льняного масла. Тем не менее здесь тоже присутствует математическая проблема полигинии (см. ниже), создающая резерв разочарованных, неженатых молодых людей, у которых мало перспектив и которые ничего не ждут от будущего. Эти «пропащие мальчики», как называют их мормоны, становятся проблемой для общества: вместо того чтобы жениться и стать надежными, трудолюбивыми отцами, они скатываются к преступности, насилию и наркотикам[389].
Чтобы понять могущество полигинного брака и его социальную динамику, нам сначала стоит рассмотреть человеческую природу и осмыслить брак людей Запада с точки зрения всего нашего вида.
«Особенный» институт
Вы уже, наверное, догадываетесь, что я хочу сказать: по-настоящему экзотичен не брак мормонов-фундаменталистов или древних ацтеков, а наш — людей Запада. Как и в случае с нашими основанными на родстве институтами в целом, на особенный характер западной моногамии можно посмотреть как с эволюционной, так и со всемирно-исторической точки зрения. Как вы увидите, брак людей Запада остается необычным даже в контексте прочих моногамных обществ[390].
Угадайте, сколько видов среди наших ближайших эволюционных родственников — человекообразных и прочих обезьян — живут большими группами, как
Правильно, ноль. Ни у одного вида живущих группами приматов нет естественного эквивалента моногамного брака. Судя по сексуальной жизни двух наших ближайших родственников, шимпанзе и бонобо, наши с ними общие предки, вероятно, были весьма беспорядочны в половых связях и, скорее всего, вовсе не образовывали пар, не говоря уже о прочных моногамных союзах. Тем не менее, с тех пор как мы отделились от наших человекообразных кузенов, наш вид развил специализированный инструмент — психологию, ориентированную на создание устойчивых пар, — способствующий формированию между партнерами сильных эмоциональных связей, достаточно стабильных для того, чтобы побудить мужчин вкладываться в детей своих избранниц. Эта парная психология обеспечивает врожденную опору для брачных институтов. Однако природа этой опоры направляет их в сторону полигинных связей. Напротив, наша врожденная парная психология обычно не способствует широкому распространению полиандрического брака, то есть многомужества, хотя есть вполне веские эволюционные основания ожидать, что в обществах, где на него не наложено запрета, появляться он все же будет, пусть и с низкой частотой[391].
Наша «предрасположенность к полигинии» отчасти обусловлена фундаментальной асимметрией в репродуктивной биологии человека. На протяжении всей нашей эволюционной истории чем больше у мужчины было партнерш, тем больше у него было потомства, или, как говорят биологи, тем выше была его «эволюционная приспособленность». У женщин, напротив, большое количество партнеров не вело напрямую к увеличению численности потомства или более высокой приспособленности. Это объясняется тем, что, в отличие от мужчины, женщина должна сама выносить плод, выкормить младенца и позаботиться о нем. Учитывая огромные затраты, необходимые для воспитания человеческих детей по сравнению с детенышами других млекопитающих, женщина, планирующая стать матерью, нуждалась в помощи, защите и таких ресурсах, как еда, одежда, кров и культурные навыки. Один из способов получить такую помощь состоял в том, чтобы создать устойчивую пару с самым способным, находчивым и высокостатусным мужчиной, которого она могла найти, убедив его, что ее дети будут его детьми. Чем выше была его уверенность в отцовстве, тем больше он был готов тратить времени, сил и энергии на обеспечение ее и детей. Однако, в отличие от своей жены, этот новоиспеченный муж мог «параллельно» создавать новые парные связи с другими женщинами. Пока его молодая жена вынашивала или выкармливала детей, он мог «работать» над зачатием новых со своей второй или третьей женой (и т. д, со все новыми женщинами).
Более того, если только мужчина способен привлекать фертильных партнерш, он может размножаться на протяжении всей своей жизни, тогда как его жены вынуждены останавливаться в момент менопаузы. Таким образом, мужчины потенциально могут получить значительную прибавку в приспособленности в результате увеличения числа партнерш — как долгосрочных, так и краткосрочных — в своем «репродуктивном портфеле». По этим причинам естественный отбор сформировал наши эволюционно сложившиеся психологические особенности таким образом, что мужчины, особенно мужчины с высоким статусом, склоняются к полигинному браку[392].
Подозреваю, вас не шокировать откровением, что мужчины имеют некоторую психологическую склонность к полигинии. Куда удивительнее может оказаться то, что эволюционно сложившаяся психологическая предрасположенность к полигинному браку исходит не только от мужчин. Поскольку женщины размножаются «последовательно», инвестируя в любой конкретный момент (обычно) только в одного ребенка, выбор действительно хорошего партнера может иметь для них решающее значение. Такой партнер не только передает их детям половину своих генов, но и обеспечивает защиту, ресурсы (например, мясо, шкуры животных, кремень и т. д) и другие инвестиции вроде обучения. В обществе с полигинным браком молодые женщины и их семьи имеют гораздо больший выбор потенциальных мужей, чем в чисто моногамном обществе: они могут выбрать как женатого, так и неженатого мужчину. Для женщины из сообщества охотников-собирателей оптимальный выбор может состоять в том, чтобы стать второй женой хорошего охотника, а не первой — плохого; это гарантировало бы, что ее дети получат как отличные гены, так и стабильный источник мяса (ценного продукта питания). Более того, присоединившись к полигинной семье, женщина может учиться у старших жен, совместно пользоваться ресурсами, такими как инструменты, мед и огонь, для приготовления пищи, а также получать помощь в уходе за детьми или даже в их вскармливании. Конечно, в идеальном мире такая женщина, возможно, предпочла бы
Следовательно, полигинный брак во многих условиях будет привлекателен как для мужчин, так и для женщин, в том числе в обществах, где женщины могут свободно выбирать себе мужей. Полиандрический брак, напротив, психологически не привлекает ни мужчин, ни женщин, кроме как в относительно редких социальных, экономических и экологических условиях[394]. В полном соответствии с этой картиной большинство известных антропологам обществ охотников-собирателей допускают полигинный брак, и, статистически говоря, он обычно наблюдается там с низкой или средней частотой. По данным наиболее всеобъемлющего исследования, 90 % популяций охотников-собирателей по всему миру в той или иной степени имели полигинный брак, и только в 10 % наблюдался исключительно моногамный брак. В обществах с многоженством в полигинных браках состояли около 14 % мужчин и 22 % женщин. Даже среди крайне эгалитарных охотников-собирателей, таких как обитатели бассейна реки Конго, от 14 до 20 % мужчин состояли в полигинных браках[395]. Неудивительно, что во всех группах по многу жен имеют только престижные мужчины — знаменитые шаманы, охотники или воины, хотя лишь немногие из них женятся более чем на четырех женщинах. Напротив, хотя сообщений о единичных случаях полиандрических браков имеется немало, в статистике они незаметны[396].
По мере того как общества переходили к земледелию, масштабировались в сторону увеличения и усложнялись, возникновение глубокого неравенства среди мужчин способствовало резкому росту интенсивности полигинных браков. «Этнографический атлас» свидетельствует, что полигинный брак имелся в 85 % аграрных обществ. Во многих популяциях число жен остается показателем престижа и успеха мужчины, причем мужчины с наивысшим статусом имеют гораздо больше четырех жен; успешный мужчина, не берущий второстепенных жен, вызвал бы недоумение. Между тем лишь 15 % обществ описываются в «Атласе» как «моногамные» и только 0,3 % — как «полиандрические». Создавая социальные страты, передачу богатства и власти по наследству, а также профессиональные касты, культурная эволюция по мере масштабирования общества усиливала влияние наших врожденных полигинных склонностей в вопросах брака и размножения[397].
В ходе этого масштабирования многоженство достигло таких крайностей, что сейчас нам сложно представить себе его размах. Простейший способ получить представление об этом процессе — взглянуть на размеры гаремов представителей правящих элит в разных точках мира и в разные эпохи. Ко времени контакта с европейцами у вождей расположенных в южной части Тихого океана островов Тонга было по нескольку высокопоставленных жен, которые укрепляли союзы с другими влиятельными родами, и по нескольку сотен второстепенных жен. В Африке у королей ашанти и зулусов было по 1000 и более жен. Однако это только верховные вожди и короли; как правило, имелось множество менее важных представителей элит, которые содержали гаремы поменьше. Например, у королей народности занде было более 500 жен, но и у ее вождей было по 30–40, а иногда и по 100 жен. В Азии ситуация часто была еще более экстремальной: в средневековой Камбодже кхмерские короли имели пять главных и несколько тысяч второстепенных жен, которые также делились на различные классы. У правителей из древнекитайской династии Западная Чжоу (1046–771 гг. до н. э.) было по одной главной жене, по три супруги-консорта, девять жен второго ранга, 27 жен третьего ранга и по 81 наложнице. К началу II в. н. э. у императоров династии Хань имелись гаремы из 6000 женщин[398].
Параллели поразительны: на разных континентах и в разные исторические эпохи возникали похожие институты, обеспечивавшие элитарных мужчин огромным количеством эксклюзивных партнерш. По мере масштабирования общества политическая и экономическая власть зачастую концентрировалась у определенных домов, кланов, этнических групп или других объединений. Если их не сдерживала межгрупповая конкуренция, эти элиты постепенно навязывали обществу выгодные им самим обычаи и законы[399].
Ключевой момент здесь таков: в мире, где нет норм, верований, законов или богов, которые мешали бы успешным и влиятельным мужчинам брать себе много эксклюзивных партнерш, наши эволюционно сложившиеся психологические предубеждения и склонности часто приводили к крайнему многоженству, которое постепенно внедрялось в формальные институты крупных и сложных обществ.
Хорошо, но как мы оказались там, где оказались? Ладно, для начала — где мы?
Полигинный брак остается законным во многих странах Африки, Среднего и Ближнего Востока. В то же время почти все современные юридические запреты на многоженство восходят к принципам Запада и в конечном итоге коренятся в христианских верованиях. В Японии и Китае принятие «современного» (западного) брака началось в 1880-е и 1950-е гг. соответственно. В обоих случаях новые власти открыто копировали западные светские институты и законы, включая запрет на полигинные браки. В 1920-е гг. молодая Турецкая Республика позаимствовала целый набор формальных институтов и юридических норм людей Запада, включая запрет на многоженство. В Индии принятый в 1955 г. Закон о браке индусов запретил полигинные браки для всех, кроме мусульман, которым по-прежнему разрешалось иметь до четырех жен в соответствии с их религиозными традициями. Естественно, это побудило некоторых высокостатусных мужчин-индусов переходить в ислам, думая, что они нашли лазейку в законодательстве. Но в 2015 г. Верховный суд Индии постановил, что этот запрет распространяется на всех без исключения. Таким образом, моногамия Запада пришла в большинство стран мира относительно недавно[400].
Что способствовало распространению моногамного брака сначала в Европе, а затем и по всему миру?
При поверхностном анализе основными движущими силами этого процесса кажутся успешное продвижение Церкви по территории Европы и последующая общемировая экспансия европейских обществ, которая открыла дорогу бесчисленным миссионерам, желавшим проповедовать и «спасать души». Но в основе этих исторических процессов лежат две стандартные формы межгрупповой конкуренции. В некоторых случаях европейская экспансия подразумевала военное завоевание; так случилось с державой ацтеков, куда миссионеры отправлялись затем, чтобы проповедовать христианство только что покоренным народам. В других случаях, особенно в последние столетия, сложные общества реагировали на очевидную экономическую и военную мощь обществ европейцев и потомков европейских переселенцев (например, США), жадно копируя их формальные институты, законы и практики от демократических выборов до странной привычки носить галстуки. Итак, вопрос состоит в том, похож ли моногамный брак скорее на коммерческое право, лежащее в основе торговых рынков, или же на ношение галстуков — нелепый обычай, который распространился по всему миру на волне европейского успеха.
Ниже я приведу доводы в пользу того, что нормы моногамного брака, которые противоречат нашей врожденной склонности к полигинии и предпочтениям элитарных мужчин, имеют ряд социальных и психологических последствий, которые обеспечивают усвоившим их обществам большое преимущество в конкуренции с другими группами. Давайте посмотрим, как это работает.
Математическая проблема полигинии[401]
Как правило, полигинный брак порождает большое количество низкостатусных неженатых мужчин, шансы которых на брак или даже секс невелики. В ответ на такое положение психология мужчин меняется в сторону обострения конкуренции с другими мужчинами, что зачастую приводит к росту насилия и преступности. Чтобы понять это, рассмотрим ситуацию, изображенную на рис. 8.1. Здесь мы сравниваем два гипотетических сообщества, моногамное и полигинное, в каждом из которых по 20 мужчин (черные круги) и 20 женщин (серые круги). Мужчины выстроены сверху вниз в соответствии с их социальным статусом: от генеральных директоров компаний до тех, кто не сумел закончить среднюю школу, или от императоров до крестьян. В моногамном сообществе (слева) неженатых мужчин с низким статусом нет. Каждый мужчина может найти себе жену, завести детей и, соответственно, ждать чего-то от будущего. В полигинном сообществе (справа) мужчина с самым высоким положением, представляющий верхние 5 % наиболее богатых и статусных мужчин, имеет четырех жен. Следующие за ним двое мужчин, представляющие с 85-го по 95-й процентили, имеют по три жены. Ниже, у мужчины, представляющего 80–85-й процентили, две жены. Начиная с 80-го и до 40-го процентиля все состоят в моногамном браке. Ниже находятся 40 % мужчин, у которых нет пары и мало шансов найти партнершу для секса или брака, так что они вряд ли когда-нибудь станут мужьями или отцами. Именно эти 40 % представляют собой математическую проблему — созданных многоженством «лишних мужчин», которым с эволюционной точки зрения нечего терять. Степень полигинии в моем гипотетическом сообществе не является экстремальной и мало отличается от той, что наблюдалась во многих обществах охотников-собирателей. У всех мужчин не более четырех жен. Только верхние 20 % мужчин вступают в полигинный брак. У большинства женатых мужчин только одна жена, а у большинства женщин — только один муж. И все же в итоге 40 % мужского населения пожизненно остаются холостяками поневоле. Уровень полигинии в этом условном примере на самом деле значительно ниже того, что наблюдается сегодня во многих африканских обществах или в полигинных общинах мормонов Северной Америки[402].
Математическая проблема, показанная на рис. 8.1, — пример того, что мужчины в полигинных обществах обычно сталкиваются с гораздо более сильной конкуренцией с представителями своего пола, чем в обществах моногамных. Рассмотрим положение Саму, парня из нашего гипотетического полигинного сообщества, который олицетворяет мужчин из нижних процентилей с 5-го по 10-й. Если Саму хочет получить шанс найти хотя бы одну жену, он должен каким-то образом опередить 40-й процентиль. Если он будет вести себя осторожно и усердно трудиться в своем маленьком хозяйстве, он поднимется не более чем на 25 процентных пунктов. Так он не окажется выше 40-го процентиля, поэтому у него будет мало шансов найти жену, и, скорее всего, в эволюционном плане он останется нулем. В смысле естественного отбора такая участь хуже смерти. Единственная надежда Саму — пойти на риск, который поднимет его по лестнице социального статуса на 35 или более процентных пунктов; ему нужен большой скачок.
Рис. 8.1. Многоженство создает множество неженатых мужчин с низким статусом. Слева и справа — одинаковые сообщества из 20 мужчин и 20 женщин. Мужчины выстроены по вертикали в соответствии с социальным статусом: от самого низкого внизу до самого высокого наверху. Женщины предпочитают мужчин с более высоким статусом, поэтому при условии наличия многоженства мужчинам с самым низким статусом не достается ни одной партнерши. В результате многие женщины вступают в полигинные браки с мужчинами с самым высоким статусом, а многие мужчины с самым низким статусом (нижние 40 %) никогда не женятся
Для наглядности предположим, что поздно вечером в темном переулке Саму наткнулся на пьяного купца. Он может либо ограбить богача и использовать деньги для расширения своего хозяйства, либо не сделать ничего (вариант помощи купцу отбросим). Если он не сделает ничего, его шансы попасть на рынок брака и размножения остаются низкими — скажем, 1 %. То есть риск оказаться эволюционным нулем составляет 99 %. Если же он ограбит купца, то увеличит свои шансы найти жену на 10 %, но вероятность того, что его поймают и казнят, составит 90 % — и он опять останется эволюционным нулем. Что же ему делать? Если не делать ничего, вероятность спаривания и деторождения составляет всего 1 %, тогда как ограбление купца повышает его шансы до 10 %. В целом, с точки зрения Саму, ограбить торговца в 10 раз выгоднее, чем не сделать ничего. Из-за этих подспудных расчетов естественный отбор влияет на психологию мужчин таким образом, что они в этих условиях решают сыграть в эволюционную рулетку и пойти на преступление.
Теперь же предположим, что Саму живет в нашем моногамном обществе и сталкивается с тем же самым пьяным купцом. В этом мире Саму уже женат и имеет двухлетнюю дочь. Если он ограбит торговца, то с вероятностью 90 % его казнят, а это значит, что он не сможет обеспечить свою маленькую дочь или завести больше потомства с нынешней женой. В данном случае Саму уже ждет чего-то от будущего и не является эволюционным нулем. Конечно, если он ограбит купца, есть шанс в 10 %, что он станет богаче, что было бы для него (пусть и не для купца) неплохо; но в этом обществе Саму ограничен запретом иметь более одной жены в каждый момент времени, поэтому эволюционная выгода от любого крупного экономического выигрыша менее значительна, чем в обществе полигинном. Например, он все равно не сможет привести в дом вторую, более молодую жену.
Ключевой момент состоит здесь в том, что наибольшая угроза, с которой сталкиваются мужчины, — это оказаться эволюционным нулем, не имея никаких перспектив для спаривания. Чтобы понять это, осознайте, что единственный ребенок может подарить вам четырех внуков, а те — 16 правнуков. Вы — участник эволюционной игры. Однако, если вы не занимаетесь сексом никогда или занимаетесь очень редко (и, следовательно, не имеете детей), все потеряно навеки. С вами и вашим прямым потомством покончено. Из-за этого биологического ультиматума эволюционно сложившаяся психология низкостатусных мужчин очень по-разному реагирует на социальные условия, создаваемые моногамией и полигинией (см. рис. 8.1). Конечно, с психологической точки зрения мужчину гораздо сильнее волнуют сексуальные партнерши и возможность спариться, чем число детей. Но это потому, что на протяжении почти всего нашего эволюционного прошлого чем с большим количеством женщин мужчины занимались сексом, тем больше у них было детей.
Теперь давайте на примере Аттилы рассмотрим влияние брачных институтов нашего полигинного общества на мужчин с высоким статусом. Аттила, олицетворяющий процентили с 75-го по 80-й, обладает наивысшим социальным статусом среди всех состоящих в моногамном браке мужчин. Однако, в отличие от моногамного общества, Аттила все еще находится на брачном рынке и ему приходится выбирать между инвестированием времени, сил и ресурсов в свою нынешнюю жену с ее детьми и поиском новых жен. Если ему удастся немного повысить свое благосостояние или статус, он сможет взять вторую жену. А если ему удастся совершить скачок в социальном статусе на 10 процентных пунктов, он может утроить число своих жен. В такой ситуации Аттила с большой вероятностью пожелает инвестировать свое время и энергию не в нынешнюю жену и ее детей, а в приобретение новых жен. Напротив, в моногамном обществе Аттила женат на одной женщине. Однако здесь социальные нормы, связанные с браком и сексом, перекрывают или по крайней мере затрудняют ему доступ к крупным эволюционным преимуществам, доступным в полигинном обществе. В такой ситуации Аттила, скорее всего, смирится с меньшим, постепенным повышением своего статуса или благосостояния и направит усилия на благо нынешней жены и ее детей. Таким образом, эволюционная выгода от повышения статуса в полигинных обществах гораздо выше, чем в моногамных, даже для высокостатусных женатых мужчин. В полигинных обществах стимул инвестировать в поиск дополнительных жен по сравнению с инвестированием в свою нынешнюю жену и ее детей гораздо сильнее, чем в моногамных обществах.
Важно отметить: мой пример предполагает, что женщина в этом полигинном обществе свободна в выборе мужа и делает его, исходя из перспектив своих детей
Обрисованная мной логика действий Саму и Аттилы иллюстрирует, как моногамный брак подавляет репродуктивную конкуренцию между мужчинами и снижает число неженатых низкостатусных мужчин, не ждущих ничего от будущего (поскольку теперь у них есть ребенок или хотя бы шанс его завести). Подавляя интенсивность этой конкуренции, моногамный брак вызывает сдвиги, которые приспосабливают мужчин к новой социальной среде. Эти сдвиги, вероятно, включают в себя происходящие «на лету» реакции на текущее состояние окружения, постепенные психологические корректировки, которые делаются по мере взросления мальчиков, а также передачу и накопление (посредством культурного обучения) успешных стратегий, представлений и мотиваций, подстроенных под новую институциональную среду. Начнем с обсуждения того, как брак влияет на самый любимый мужчинами гормон[404].
Система подавления тестостерона
Благодаря семенникам мужчины вырабатывают гораздо больше стероидного гормона тестостерона, чем женщины (у которых нет такой специальной железы). Чтобы понять, что такое тестостерон, лучше всего отступить назад, к птицам, а затем вернуться к
У многих моногамных видов, например у певчих овсянок, самцы создают за сезон размножения только одну пару. После появления яиц самец защищает гнездо и помогает своей подруге высиживать птенцов. Уровень тестостерона у таких самцов зависит от обстановки и времени года. В разгар брачного сезона ему приходится сражаться с другими самцами, чтобы закрепить за собой территорию, необходимую для привлечения пары. Рост содержания тестостерона в его организме начинается перед этим и продолжается до тех пор, пока у его самки не начнется овуляция и он не должен будет охранять ее круглосуточно, чтобы в этот критический момент не подпустить к ней других самцов. Как только подруга забеременеет, уровень тестостерона падает: самец готовится выкармливать вылупившихся птенцов и заботиться о них. Когда этот период позади и самцу больше не нужно защищать территорию, уровень тестостерона падает еще ниже. Напротив, у полигинных видов, таких как краснокрылый черный дрозд, самцы которого сражаются за территорию и стараются привлечь как можно больше партнерш, уровень мужского тестостерона вырастает накануне сезона размножения, но не снижается, когда беременеют партнерши или появляются птенцы. Это неудивительно, поскольку самцы этих полигинных видов не слишком помогают в гнезде и продолжают искать новых подруг, чтобы создать больше парных связей.
Рис. 8.2. Красивый петух с ярким гребнем и крупной бородкой[405]
Поскольку на диких птицах можно проводить эксперименты, мы знаем, что у моногамных видов изменения содержания тестостерона в организме вызываются определенными сигналами, например сезонными колебаниями освещенности, и что эти гормональные сдвиги могут менять их поведение. Например, когда певчим овсянкам устанавливают специальные импланты, которые предотвращают нормальное снижение уровня тестостерона, происходящее после того, как самка беременеет, самцы продолжают драться и в итоге удваивают размер своей территории по сравнению с теми овсянками, у которых таких имплантов нет. Кроме того, самцы с имплантами становятся многоженцами и заводят себе двух или даже трех партнерш. У других видов птиц установка тестостероновых имплантов приводит к росту у самцов склонности к пению и борьбе за территорию, одновременно снижая их усилия по кормлению птенцов и защите гнезда. Можно предположить, что они слишком заняты пением и драками, чтобы заботиться о детях. Знакомо?[406]
В обществах с западной моногамией мужчины немного похожи на моногамных птиц: женитьба и отцовство снижают у них уровень тестостерона. Если мужчина разводится, его уровень тестостерона обычно снова повышается. Негативное влияние брака и детей на уровень тестостерона было показано на примере различных популяций Северной Америки, но мое любимое исследование было проведено в городе Себу на Филиппинах. В 2005 г. группа ученых, возглавляемая антропологом Крисом Кузавой, измерила уровень тестостерона у 465 холостых мужчин немного старше 20 лет. За следующие четыре года 208 из этих мужчин женились, а 162 — завели детей. В 2009 г. группа Криса Кузавы снова измерила уровень их тестостерона. Как и в США, он постепенно снижался с возрастом. Но, как видно на рис. 8.3, темпы падения зависели от того, что произошло с мужчинами за прошедшие годы. Уровень тестостерона резко упал у тех, кто женился и завел детей, в то время как у тех, кто остался холостяком, он снизился меньше всего. Примечательно, что мужчины, у которых уровень тестостерона изначально был самым высоким, также чаще других вступали в брак, то есть обилие тестостерона в 2005 г. сулило успех в борьбе за пару в следующие четыре года[407].
Рис. 8.3. Снижение утреннего уровня тестостерона за 4 года у мужчин в возрасте от 21,5 до 26,5 года из города Себу (Филиппины)[408]
Исследования такого рода позволяют предположить, что у людей, как и у птиц, есть физиологическая система, которая регулирует уровень мужского тестостерона, равно как и другие аспекты нашей психологии, на основании сигналов, связанных с возможностью спаривания, требованиями родительства и конкуренцией за статус. Когда это необходимо, уровень тестостерона повышается, чтобы подготовить самцов к борьбе за статус и партнерш. Но когда приходит время строить гнездо и воспитывать потомство, он снижается. Во всех человеческих обществах отцы с более низким уровнем тестостерона лучше заботятся о своих младенцах и активнее реагируют на их крики. Западные нормы моногамии задействуют эту взаимосвязь, мешая женатым мужчинам искать новых партнерш и обеспечивая им более тесный контакт с детьми — и то и другое снижает уровень тестостерона[409].
Суммируя эти эффекты по всей популяции, мы видим, как нормы моногамии снижают уровень тестостерона у целого общества. Запрещая мужчинам с более высоким статусом монополизировать потенциальных жен, эти нормы позволяют гораздо большему числу мужчин с более низким статусом жениться (создать пару) и произвести на свет потомство. Таким образом, брачные нормы Запада обеспечивают низкий уровень тестостерона, сопутствующий как моногамному браку, так и заботе о детях, у большей доли мужчин. Напротив, в полигинных обществах гораздо больше мужчин (на рис. 8.2–40 %) пребывают в категории «по-прежнему неженатых» (рис. 8.3) до самой смерти. Таким образом, в полигинных обществах бóльшая доля мужчин никогда не испытывает снижения уровня тестостерона, наблюдаемого у мужчин из моногамных обществ. Следовательно, как и полигинные птицы, неженатые мужчины в полигинных обществах сохраняют относительно высокий уровень тестостерона на протяжении всей жизни[410].
Важно, что, поскольку полигинный брак меняет также и социальные условия существования женатых мужчин, упор только на браки низкостатусных мужчин не позволяет полностью оценить понижающее воздействие моногамии на уровень тестостерона. Чтобы понять почему, вспомните, что в полигинных обществах женатые мужчины остаются на брачном рынке. Следовательно, в отличие от моногамных обществ, уровень тестостерона у мужчин с возрастом не снижается. А если и снижается, то это снижение не так заметно по сравнению с тем, что мы наблюдаем в обществах Запада. В некоторых случаях тестостерона у мужчин может с возрастом становиться даже больше. Например, среди говорящих на суахили жителей острова Ламу в Кении ни женитьба, ни рождение детей не приводят к снижению уровня тестостерона у мужчины. Больше того, брак со второй женой, который заключают около четверти мужчин, даже несколько его
В Танзании влияние различных социальных норм на физиологию мужчин можно оценить, сравнив живущих по соседству скотоводов датога и охотников-собирателей хадза. Среди патрилинейных датога, где около 40 % женатых мужчин имеют по нескольку жен, отцовство не оказывает заметного влияния на уровень тестостерона. Как для женатых, так и для неженатых мужчин-датога единственное нормативное ограничение сексуальной жизни сводится к категорическому запрету на секс с чужими женами. Кроме того, мужчины-датога живут и спят вместе с другими мужчинами в особых домах, отдельно от своих жен и детей. До отлучения от груди младенцы считаются частью тела матери, поэтому мужчины-датога ими не занимаются. При таких нормах неудивительно, что тестостерон у отцов-датога не снижается. Напротив, среди хадза полигинный брак встречается только у 1 из 20 мужчин (5 %), а социальные нормы требуют заботы отца о младенцах и детях. Потому уровень тестостерона у мужчин-хадза действительно несколько снижается, когда у них появляются дети, причем величина такого снижения пропорциональна количеству времени, которое они тратят на уход за детьми[412].
Ключевое различие между людьми и птицами заключается в том, что у нашего вида культурная эволюция может порождать социальные нормы, которые задействуют эти врожденные гормональные реакции в своих целях. У таких групп, как датога, выживание кланов и племен отчасти зависело от смелости и свирепости их воинов, а воином был каждый мужчина. Такие способствующие более высокому уровню тестостерона нормы, как проживание мужчин отдельно от жен и детей, могут обеспечить преимущество в конкуренции с другими кланами и племенами. Напротив, христианская моногамия была особенно мощным средством для снижения уровня тестостерона. Помимо запрета многоженства, БСП Церкви включала еще несколько активных ингредиентов. Во-первых, она
Это резко отличает христианское общество от прочих моногамных обществ вроде древних Афин или дохристианского Рима: в них мужчины имели одну жену, но в остальном были не сильно ограничены. Они могли не только с легкостью разводиться, но и покупать рабынь для плотских утех, брать в наложницы чужеземок, а также пользоваться многочисленными и недорогими публичными домами[414].
Как следствие, брак людей Запада, который, конечно же, вырос на основе христианского, порождает определенные эндокринологические особенности. Врачи обычно считают, что тестостерон снижается с возрастом «естественным образом». В США в наше время это снижение настолько сильно, что некоторые мужчины среднего возраста лечатся от него медицинским путем. Но, как я уже объяснил, в обществах с более типичными для человека брачными институтами мы наблюдаем это снижение не так часто, а если и наблюдаем, то оно не такое резкое, как в обществах Запада. Похоже, что эндокринологические особенности людей Запада сопутствуют психологическим[415].
Я остановился на тестостероне, чтобы обрисовать лишь один биологический механизм, который в ходе своей эволюции институты приспособились использовать, чтобы влиять на наше поведение, мотивацию и модели принятия решений. Мы увидели, как посредством института моногамного брака Церковь схватила мужчин за яички. Несомненно, культурная эволюция приспособила для влияния на наш мозг и поведение бесчисленные биологические механизмы. Теперь же перейдем от гормонов к психологии и подумаем, как моногамный брак подавляет стремление мужчин к соперничеству, риску и мести, повышая при этом обобщенное доверие и самоконтроль[416].
Доверие, командные навыки и преступность
Чтобы показать, как моногамный брак влияет на психологические особенности, я буду использовать данные двух типов. Во-первых, поскольку мы теперь знаем, что моногамный брак снижает уровень тестостерона, мы изучим, как этот гормон влияет на принятие решений, мотивацию и командную работу. Во-вторых, поскольку моногамный брак обычно повышает доступность потенциальных партнерш (незамужних женщин), мы рассмотрим, как изменение представлений мужчины о доступности партнерш влияет на его терпеливость и модели принятия решений.
Как тестостерон воздействует на наше поведение? Чтобы подготовить человека к конкуренции за статус или спариванию, он меняет нашу психологию посредством целого ряда сложных биологических процессов. В преддверии любой схватки за статус, от дзюдо и тенниса до шахмат и домино, уровень тестостерона обычно резко повышается[417]. Эксперименты по искусственному изменению уровня тестостерона свидетельствуют, что его повышение может (1) стимулировать соревновательную мотивацию, что способно увеличить агрессию; (2) усиливать социальную настороженность в отношении вызовов или угроз; (3) подавлять страх и (4) повышать чувствительность людей к вознаграждениям и подавлять их реакцию на наказания[418]. Естественно, тестостерон также усиливает половое влечение.
Тестостерон способствует соревновательному мышлению по типу игры с нулевой суммой, а это может дорого нам обойтись. В рамках одного простого эксперимента незнакомых мужчин разбивали на пары и давали им возможность многократно нажимать либо кнопку А, немного увеличивающую их собственное денежное вознаграждение, либо кнопку Б, значительно снижавшую вознаграждение второго участника. Если человек заинтересован в том, чтобы получить как можно больше денег, он должен всегда или по крайней мере чаще всего нажимать кнопку А; если же он стремится заработать больше, чем второй участник (чтобы максимизировать свой относительный доход), он будет нажимать кнопку Б (тем самым снижая доход партнера). Когда мужчинам кололи тестостерон, они с большей вероятностью тратили время на нажатие кнопки Б, чем при уколе плацебо. В итоге те, кого кололи тестостероном, чаще побеждали своих партнеров (соперников?), но в целом заработали за время эксперимента меньше денег[419].
Глубже осознать социальные последствия этих гормональных эффектов можно благодаря еще одному эксперименту, в котором участников разбивали на пары. Участник соперничал с напарником (внутригрупповая конкуренция) или с другими парами (межгрупповая конкуренция). Соревнование велось не за победу в борцовском поединке или перетягивании каната, а за баллы GRE (Graduate Record Examination) — это стандартизированный американский тест, используемый при приеме в аспирантуру. При внутригрупповой конкуренции испытуемый получал право участвовать в розыгрыше приза, если его результаты GRE оказывались выше, чем у
Результаты показывают, что балл испытуемых с относительно высоким уровнем тестостерона (он измерялся по прибытии в лабораторию) оказывался на 18 % лучше, когда им нужно было победить своего напарника, то есть когда они сталкивались с
Рис. 8.4. Результаты участников с разными базовыми уровнями тестостерона при внутригрупповой и межгрупповой конкуренции. Неудивительно, что люди с высоким уровнем тестостерона показывают хорошие результаты при индивидуальном соперничестве внутри группы. Однако при соперничестве групп люди с высоким уровнем тестостерона показывают относительно низкие результаты. Баллы выставлялись по итогу выполнения заданий из аналитического раздела теста GRE с возможным максимумом в 15 баллов[421]
Помимо этого, повышенный уровень тестостерона может приводить к снижению доверия к незнакомцам — вероятно, за счет его влияния на настороженность в отношении других членов общества и восприятия реальности как игры с нулевой суммой. В одном исследовании участников попросили оценить благонадежность 75 различных незнакомцев по их фотопортретам. Каждый участник делал это дважды: один раз после дозы тестостерона, а другой — после инъекции плацебо. Разумеется, люди не знали, что и когда именно им кололи. После дозы тестостерона участники воспринимали те же лица со значительно бóльшим недоверием, чем после плацебо. Интересно, что те, кто был больше других склонен доверять людям после инъекции плацебо, показали максимальное падение оценок благонадежности после дозы тестостерона.
Дальнейшее исследование, включавшее опыты по сканированию мозга, показало, что тестостерон влияет на оценку благонадежности, подавляя связь между префронтальной корой и амигдалой. Амигдала, не сдерживаемая префронтальной корой, обостряет реакцию человека на лица, не вызывающие доверия. Таким образом, понижая уровень тестостерона, моногамный брак, возможно, позволяет префронтальной коре мужчин играть более значительную роль, тем самым способствуя большему самоконтролю и самодисциплине на основе усвоенных стандартов (таких, как нормы обобщенного доверия)[422].
Поделиться книгой: