Жажда мести

— Согласен. Но причем здесь Аллочка? — поинтересовался Волгин.

— А то, что мне предлагают вступить в партию, так как я уже фактически в аспирантуре. Понимаешь, политика мне не нужна. Там головы рубят, это же надо закладывать, предавать, по трупам идти, а я не хочу.

— И мне предложили, — вздохнул Волгин. — Я тоже в аспирантуру собираюсь.

— Послушай, раньше стремились, представь себе, получить дворянство, так сейчас стремятся стать кандидатами, членами партии, чтобы получить хоть какую-то видимость свободы, работу творческую. Возьми наш легион, который «золотой», все — кандидаты, два доктора наук.

Он громко засмеялся, но неожиданно осекся, и Волгин проследил за его взглядом. К раздаточной не шла, а шествовала неторопливо известная красавица общежития. Небольшого росточка, в шикарной пышной сборчатой черной юбке, в белых чулках, обворожительной импортной кроваво-красной кофте, с волосами, отдававшими смолью, расчесанными на ровный пробор, с белым точеным личиком, уже с утра напудренным и намазанным, синими глазами, белоснежной длинной шеей. Все в ней привлекало мужской глаз. И она это знала. И пользовалась. За ней всегда следовали подруги. Она вставала поздно, на лекции ходила редко, с преподавателями вела себя вольно и никого не боялась. Одним словом, Алиса Чередойло знала себе цену. Борис мигом расправил свою грудь. Чередойло с подругой присела за соседним столиком. Такие красавицы в общежитиях пользуются дурной славой, считается, что с такой женщиной переспал каждый в общежитии. Но в отношении Чередойло это были чистейшие выдумки. Она не такая простушка, как могло показаться с первого взгляда, и ее мужчины, ее поклонники, в общежитиях не жили и не завтракали манной кашей.

— Взять ее? — спросил молниеносно Борис.

— Не надо, — убавил его пыл Волгин. — Не трудись. Она другому отдана и будет век ему верна.

— А где же твоя Надюлька? — поинтересовался Борис.

— Она утром не ходит завтракать, готовит себе сама на кухне. Умница. Это тебе не Аллочка. Надюля себе цену знает, у нее режим, план жизни на пятьдесят пять лет вперед. Чур, не сглазить.

Они отправились одеваться, рассуждая о женщинах. На втором этаже Борис попросил пройти с ним до комнаты Аллы, постучали, но дверь не открыли, хотя слышно было, что в комнате говорили.

Тогда Борис написал большими буквами на листе бумаги: «Аллочка! Умоляю! Позвони мне. Я жду! Борис!». И подсунул лист под дверь. Лист тут же с той стороны взяли.

X

Заканчивалась последняя сессия, и наступало долгожданное лето, но Волгину было не до отдыха — впереди у него маячила дипломная защита со всеми перипетиями, трудностями, сложностями, нервотрепками. К тому же он намеревался защитить одновременно диплом и кандидатскую диссертацию. Он пропадал в библиотеках, Надю устроил на лето на работу в столовую — мыть посуду, чтобы осенью приодеть ее на заработанные деньги, а сам принимался за книги. Дрожайший ему подсказал удивительно правильную мысль: защита должна проходить в обычном порядке защиты дипломной работы, как всегда это делалось, а уж потом эту работу вынести на защиту кандидатской диссертации и там доказать, что цена кандидатской — настоящая докторская!

— Я поговорю с ректором, — сказал Дрожайший. — Все вещи должны исходить сверху, чтобы не подумали, что мы — сами с усами и что у нас планы — их переплюнуть. Я не хочу проколоться, это опасно, сальто, так сказать, мортале, на такой разгон выходить — должна быть стопроцентная лояльность.

— Кому?

— Кому? Вы не знаете кому? Так я вам скажу, кому. Кто вам дает бесплатно учиться, бесплатно жить в общежитии, бесплатно пользоваться библиотекой, даром ездить домой? Вы не знаете? Я не Мельмот Скиталец, не дух, который живет в отрыве от жизни. Я настаиваю на полной лояльности.

— Кому? — спросил опять Волгин.

— Кому? Вы сами должны знать: партии! Мне нужно знать о вас всё, чтобы идти за вас в бой.

— Вы же знаете, Эдуард Исаевич, что я вас не подведу. Диссертация готова. Мне надо только ее перепечатать.

— Сколько страниц получилось?

— От руки если, пятьсот получилось.

— Из преамбулы Казакова уберите, сразу вызовете настороженность, будьте похитрее, ума вам не занимать, потом назовете тему, а с титульного уберите.

— Хорошо, — согласился Волгин.

— Надо иметь опыт, чтобы выиграть сражение, и быть не студентом, а хотя бы доцентом. У вас защита есть? Самсонова вам что-нибудь оставила? У нее была мощная защита. Вы ее любили?

— Любил. Мы собирались пожениться.

— Она вам оставила свои знакомства? Свои связи? Мне надо знать.

— Оставила. Но я считаю, что не стоит ими пользоваться: на самый крайний случай оставить надо, — продохнул Волгин. И подумал, что сегодня же позвонит Галине Брежневой, которая сама просила звонить. — Диссертация, Эдуард Исаевич, готова.

— Диссертация — всего лишь предлог, понимаете, — рассердился профессор. — Небольшой предлог подставить ножку! Расправиться с вами. Неужели вы думаете, что важно написать? Завтра кто-нибудь напишет маленькую такую бумажку и оставит ее в окошке на Кузнецком мосту, понимаете меня, и нас с вами вышвырнут вместе с диссертацией, мил человек.

Волгин промолчал, не зная, что и сказать.

— Так. Я еще не просмотрел внимательно весь текст вашей работы, но думаю, там порядок. Только вот что: надо разработать план. Помните, как Кутузов думал о Бородино, ну, то есть перед сражением: дать или не дать бой Наполеону! Вот у нас, поверьте, не проще дело! Возьму все на себя, весь пыл сражений направится на меня. Дай им только повод, этой самой Иваньчук! Она только и думает, что хлеб у нее начнут отбирать. У Самсоновой — защита была! Один только путь есть — напрошусь на прием к ректору и попробую: для пользы дела! Сверху! Вот как! Только сверху, другого пути нет! Оказывается, мало иметь феномен таланта, надо и важнее иметь феномен Кутузова! Опередить, признать, приготовиться, пустить французов по пути самосокрушения!

Волгин ничего не понимал. Если для того, чтобы защитить диплом, достойный по уровню и своей глубине, тематическому обоснованию стать диссертацией, неважно какой, докторской или кандидатской, так вот если для простого признания необходимо изворачиваться, хитрить, доказывать свою лояльность, то какой же необходим опыт, чтобы все это совершить? Он запутался во всех хитросплетениях оголтелой научной казуистики, сводящейся скорее к стремлению обмануть, нежели научно доказать.

— Кое-что еще надо сделать, — продолжал профессор с озабоченностью и с некой легкой фамильярностью похлопал Волгина по плечу. — Необходимо точно, научно и обоснованно провести эту операцию.

— Неужели так сложно?

— Если бы мы жили в джунглях среди зверей, было бы намного легче, — продолжал он. — Там правила игры — незыблемый закон выживания. Среди людей нет правил. Они отменены. Нам надо как следует подготовиться. Убедить ректора, в важности нашей темы, особенно в свете решений последнего съезда партии. Для этого хорошо бы тебе вступить в кандидаты партии, набрать общественных поручениц. Поверь моему слову. Я тебе говорю: меня били. А что я мог сделать? Я — обыкновенный еврей, потом — обыкновенный кандидат, потом — обыкновенный доктор и профессор, я не имел сил и возможностей защитить себя. А вот за это и били, молодой человек, как я понял. И я скажу вслед за великим Данте: «И стыл мой мозг, и ужас тайный длился».

«Как же развивалось человечество? Если вокруг такая подлость», — думал Волгин, попрощавшись с профессором и выходя во двор института. Не успел сесть на скамейку, как подошел Борис, словно поджидал его.

— Послушай, ну как? — спросил он взволнованно, хотя очевидных причин волноваться не имелось.

— Да никак. А что? Какие-нибудь предложения есть?

— Предложения у нас всегда имеются, — отвечал Борис. — Звонил той Лене?

— Звонил. Она напрашивается на встречу, а у меня времени нет, — твердо отрубил Волгин. — Я с трудом закончил диссертацию.

— Вначале поступи в аспирантуру, а потом уж диссертацию, — засмеялся Борис. — А пока давай раскрутим эту Ленку, у нее такая фигурка, просто чувствуется под платьем — дышит, дышит, ну, просто дыхание телесной красоты.

Волгин, не слушая Бориса, продолжал думать о своем.

— Вот скажи, ты умный человек, отчего ко мне уже который раз подселяют нового жильца в комнату? Сейчас лето, много свободных мест, а ко мне опять подселили?.

— И он, конечно, очень добрый, поругивает существующие порядки, анекдоты рассказывает про кремлевских вождей. — Борис пристально смотрел Волгину в глаза.

— Бывает. Все хихикает, про Бога вспоминает часто, глазки бегают вот быстро-быстро: туда-сюда, туда-сюда. И фамилия у него: Мизинчик.

— Чудовище! — возмутился Борис и беспокойно привстал. — Друг мой, как ты попал в поле зрения спецорганов? Ты видел, чтобы он ходил в университет?

— Нет. Ну и что? Я спросил, на каком курсе учится. Он сказал, что на заочном. Косоротый такой.

— Косоротый? — переспросил Борис. — Косоротых в органы не берут. Им нужен отменный внешне фрукт, без изъянов, которые легко запоминаются. Давай лучше займемся Леночкой, такая фигурка! Белая вся, даже волосы у нее белые, и вся она… Только, дуреха, не понимает, с кем имеет дело! Попросите, говорит, пусть позвонит мне ваш друг. Понимаешь, если предположим, снять с нее платьице, уверяю тебя, померкнет богиня греческая! Ты знаешь мою силу! Видел, на что я способен, помнишь первый день нашего знакомства? Когда трепетала дура Татьяна.

— Не ясно, кто больше трепетал, — рассмеялся Волгин.

— Да не нужен этот трепет женщине, наивный ты человек, — отмахнулся Борис с досадой, как будто ему наступили на больную мозоль. Он любил спорить, даже если его точка зрения совпадала с точкой зрения другого. — Женщине нужен не молодой, не красивый! Ты видел, чтобы в истории красавицей обладал красавец? Нет! Ей нужен не красавец, ей нужен полезный, необходимый человек. Женщина, корыстна. коварна, изворотлива! Хитрее мужиков в сто раз! Нужны деньги — будет любить человека обеспеченного, нужно защитить диплом, будет любить лысого профессора, нужна машина — таксиста. Вот что такое женщина! Я — реалист. Вот закончу аспирантуру, заработаю деньжат, и тогда посмотрим на них.

— Аспирантуру закончишь, а дальше?

— Дальше? Дальше видно будет, но думаю, что выше доктора прыгнуть не удастся, там кончается рубеж личных достоинств, таланта, памяти, прилежности и начинается исключительная сфера связей. Там — политика.

Они расстались, и Волгин в общежитии уже вспомнил слова Бориса о неких рубежах, где кончаются приоритеты личных достоинств и начинаются другие. Он с болью вспомнил свою диссертацию, над которой столько трудился и о которой уже думал и говорил как о живом существе. Не успел он появиться в своей комнате, в которой, растянувшись на кровати, храпел Мизинчик, как возникла на пороге сестра Надя.

— Пойдем покушаем, и я тебе что расскажу, — сказала она таинственно. — Только вымой руки и причешись.

У сестры в комнате вкусно пахло щами.

— Что ты мне расскажешь? — поинтересовался Волгин, устраиваясь на стуле. Она посмотрела внимательно на него и налила ему полную тарелку щей.

— Мне тут один парень со старшего курса предложил интересную штуку, — сказала она со смеющимися глазами. — Только ты не удивляйся, он такой смешной, в очках, носит свою одну и ту же куртку зимой и летом, спит, наверно, в ней.

— Что? — сгорал от нетерпения Волгин.

— Замуж, — фыркнула она, и ее глаза вдруг засветились ярким светом и точно там разгорелись два огонька. Она отложила ложку и принялась смеяться, держась за живот.

— Ты давно его знаешь?

— Ты не думай, ничего у меня такого с ним не было, мы иногда с ним встречались на танцах на третьем этаже, по субботам, и он вообразил.

— Что ты сказала?

— Что я замуж не собираюсь, пока не закончу учиться.

— А парень хороший? Я его не знаю?

— Он такой белобрысый, небольшого росточка, в очках, ходит и как будто никого не видит, близорукий, — добавила она.

— Близорукий, близорукий, а рассмотрел, черт, самую лучшую девушку, — рассмеялся Волгин. — Паразит! Познакомь меня с ним, надо врага знать в лицо.

— Ой, какой он враг, он добрый и наивный. Я ему сказала, что у меня брат на старшем курсе. Он слыхал о тебе, но не знал, что я твоя сестра.

— Откуда он? Не москвич?

— Нет. Из Подмосковья, из Мытищ. Все зовет меня со своей мамой познакомить, она у него одна, и он у нее один.

— Если намерения серьезные у тебя и у него, то давай так: пригласи, скажешь, что одна боишься, мол, брат строгий, пусть и меня пригласит. Ладно? — Волгин заволновался. Он не предполагал, что его маленькая Надюлька может привлечь чье-то внимание на предмет женитьбы.

* * *

Мизинчик громко храпел, и Волгин несколько раз его трогал за плечо. Мизинчик мешал читать. Но вскоре Волгин перестал замечать храп Мизинчика, полностью погрузившись в работу. Когда уже завечерело, прибежала с вахты женщина и испуганно сообщила, что звонит Генеральный прокурор, срочно требует к телефону. Волгин уже знал, что это за «генеральный прокурор» и спустился вниз.

— Слушай, — услышал он знакомый голос Бориса. — Если дозвонишься, назначай ей свидание возле Центрального телеграфа. У меня квартира свободна!

— Кто позвонит?

— Да Ленка которая. Говори: «генеральный прокурор».

— Слушаюсь, товарищ прокурор, я вам позвоню, — отвечал Волгин. И положил трубку. Вахтерша смотрела на него с сочувствием, предполагая, что неслучайно вызвал к телефону студента «генеральный прокурор».

— Серьезное дело? — спросила она.

— Очень, — отвечал Волгин.

Она покачала жалостливо головой, а он отправился продолжать работу над диссертацией. По коридорам бродили, как тени, студенты; для многих из них еще продолжалась сессия, и они из последних сил пересдавали «хвосты». И тут ему навстречу выплыла из полутемноты коридора Чередойло. Она мелькнула мимо, прошелестев пышной юбкой, обдав тонкими духами, махнув длинными ресницами своих темных глаз. Он даже оглянулся, и она, представьте себе, тоже оглянулась. И махнула ему ручкой.

Лето пролетело быстро, Волгин заканчивал работу над диссертацией. Борис уехал в Ялту, профессор отдыхал на даче где-то в Белых столбах. Волгин целыми днями напролет пропадал в университетской библиотеке. И вот однажды он поднял глаза от книги, из которой выписывал цитаты, и увидел ее, Лену. Она стояла рядом. Он привстал и поздоровался. Она протянула руку и сказала, что приехала с Рижского взморья. Ровный золотистый загар и выгоревшие небрежно кинутые за плечи волосы подчеркивали ее красоту.

— Вы красивая, — сказал он, глядя на нее уставшими глазами.

— А вы тоже ничего. Отдыхали на юге?

— Нет. Борис ездил, а я сидел все лето в Москве и никуда не выезжал. — Он заметил, как ей идет сиреневый сарафан. — Я насиделся. Только подождите меня.

Он торопливо собрал книги на своем столе, сдал их. Вдруг он подумал, что ему приятно находится рядом с этой девушкой, чувствовать такой приятный запах ее волос, смотреть на загорелые ноги в открытых сандалиях. Поясок свободно держался на ее талии, не сковывая движений и словно открывая ему тайну ее тела, облаченное в выгоревший цветастый сарафанчик.

— Сколько вам учиться? — спросила Лена, свободно наблюдая за смущенным Волгиным.

— Я практически закончил учиться, последняя сессия, защита диплома, поступлю в аспирантуру и все.

— Почему вы так уверены, что поступите в аспирантуру? Уже решено?

— Да. Ученый совет рекомендовал.

— Ах, вот как! Пара каких-нибудь старикашек решает вашу судьбу. Это, конечно, хорошо. — Она опять засмеялась и как-то снизу вверх посмотрела на него, отчего он засмущался. — Вы не зайдете ко мне, я тут недалеко живу. — Вон, видите дом на Горького, напротив памятника Долгорукому. Это мой дом. Хотите? Никого нет, предупреждаю. Мама уехала в командировку, папа — улетел во Францию. Я одна, что, знаете, опасно для молодых парней. — Она опять засмеялась.

— А Борис тут рядом живет, подле Центрального телеграфа.

— Он нахальный тип.

— Да нет, он хороший.

— Владимир, не скажете же вы, что ваш друг, плохой. Он — нахал, из тех, кто сразу лезет под юбку. Не терплю.

Она отворила дверь в подъезде. Консьерж внимательно поглядел на них, узнав Лену, улыбнулся и поприветствовал. Никогда Волгин не видел такой большой и такой богатой квартиры с темными портьерами, коврами, уставленной дорогими старинными шкафами, столами, с огромными хрустальными люстрами, свисающими с потолка, и статуэтками лошадей из золота, фарфора, стекла. Все было пыльно, дорого, внушительно, но пахло псиной и кошками. И действительно, в одной комнате он сразу увидел трех персидских кошечек, в другой — пару огромных черных догов, в третьей — три клетки с попугаями, в четвертой — на столах — три аквариума с подсветками.

— Не удивляйся, это все дед, — сказала она. — Животные — его хобби. Давай выпьем кофе. Сиди спокойно! — крикнула она на черного дога, подошедшего познакомиться с новым человеком. — Сядь! Кому сказала! Рот!

На портрете, висевшем на стене, был изображен немолодой человек с маршальской звездой и яростным мужественным лицом.

— Это кто? — удивился он.

— Когда умрет, мемориальную доску увидишь на этом доме. Давайте дружить, — предложила она улыбаясь. — Вы мне нравитесь. Хотите поцеловать меня в щечку? Никому не разрешаю. Только вам. Не смотрите на меня так, я вам не кошка. Мне лично от вас нужно, чтобы вы посидели у меня, мне с вами приятно. А вам что нравится?

Волгин промолчал, не зная, что на это и сказать.

— Что молчите-то, говорите? Вопрос же простой: нравится или не нравится? Синие глазки или черные? Губки полные или тонкие? Ликер с кофе будете? Очень вкусный, финский. Будете?

— Наверное, буду. Знаете, Лена, мне могут нравиться и узкие, тонкие губки и полные, а глаза и темные, и светлые.