Жажда мести

Как он и предполагал, Надя сдавала экзамены на «отлично», и хотя многие преподаватели говорили, что Надя это, конечно, не Волгин, который покорил всех профессоров своими феноменальными способностями, но все же Надежда Волгина — девочка умненькая и прилежная.

Надя набрала достаточно баллов и появилась в списках первокурсников. Она была в восторге и плакала, повиснув на шее своего брата. Волгин пригласил Козобкину с сестрой в кафе «Московское», и они отпраздновали поступление сестры шампанским.

Вскоре Волгин начал готовить доклад для выступления на ученом совете. Дрожайший этому факту придавал огромное значение. Чего ему стоило убедить секретаря Совета в необходимости, исходя из требований партии и правительства, а также лично Генерального секретаря Хрущева, усилить работу с молодыми кадрами, протолкнуть этот доклад, который принесет, как казалось, самому профессору одни неприятности. Доклад должен был иметь подготовительный характер, являясь преддверием дипломной защиты Волгина. Если все пойдет по плану, то защита дипломной работы превратится в защиту кандидатской диссертации. Дрожайший волновался, потому что сам не знал чего ждать — победы или катастрофы. Второго Дрожайшему не хотелось. Профессор настаивал наряду с общими теоретическими размышлениями о назначении литературы как высшей формы осмысления жизни на земле вставить чрезвычайно важные мысли о «марксистско-ленинской методологии», «марксистско-ленинском взгляде на литературу». Без таких вставок невозможно выйти на широкую научную дорогу. Дрожайший видел в Волгине будущего талантливого и смелого ученого, но видел также его слабость в области того, что касается «обработки с точки зрения идеологии».

— Какой может быть марксистско-ленинский взгляд, когда мы речь ведем о Чехове и Казакове? — удивлялся Волгин.

— Марксистско-ленинский взгляд определила партия, это, по сути дела, ее взгляд.

— Давайте тогда напишем: современная наука о литературе и прочее, — горячился Волгин.

— Я вас, молодой человек, понимаю, но и вы поймите меня, — досадовал он. — На первоначальной стадии, если говорить откровенно, я еще смогу подстраховать вас, но дальше, когда дело коснется непосредственно защиты диссертации, я могу загреметь в таком случае вместе с вами, потому что являюсь вашим научным руководителем. И что тогда скажет та же самая Марья Ивановна?

Доклад на ученом совете состоялся в ноябре. Произвел впечатление. Лишь когда Волгин по памяти цитировал из рассказов Чехова, то крупный специалист по Чехову, имя которой упоминалось во всех учебниках, программах, статьях, на которую ссылались все критики, если речь заходила о Чехове, семидесятилетняя Валентина Осиповна Иваньчук спросила:

— Он пересказывает Антона Павловича?

— Уважаемая Валентина Осиповна, — отвечал невозмутимо профессор Дрожайший. — Он цитирует по памяти.

— Но я вижу текст не Антона Павловича. Он бы так не сказал.

— Вот текст «Черного монаха», — Дрожайший протянул томик Чехова, из которого цитировал Волгин.

— Чехов писал не для цитат, для чтения он писал. И я не поняла, как он обосновывает общий взгляд.

— Это потом, после сравнительного анализа.

— Но Антон Павлович Чехов и Юрий Павлович Казаков, их объединяет только отчество, не более, — проворчала Иванчук, но было заметно, что молодой ученый ее заинтересовал.

* * *

Однажды к нему в читальном зале подошла высокая девушка и спросила:

— Простите, пожалуйста, как вас зовут? Не Владимир ли Волгин?

— Я — Волгин, — ответил он.

— Мне кажется, что мы с вами знакомы. Борис ваш друг? Он обещал, что вы позвоните, но вы так и не позвонили, я ждала от вас звонка. — Она, смутившись, собралась было уходить, но Волгин наконец вспомнил ее и мигом вскочил.

— Простите, я совсем забыл, — признался он, протягивая девушке руку. — Что я говорю. Ну, конечно, конечно, я помню вас очень даже хорошо, только сразу не смог сообразить, зачитался. Садитесь. Я рад вас видеть.

— Спасибо, — отвечала она.

— Если не секрет, где вы учитесь?

— Институт международных отношений. Первый курс.

— А, там у вас работал профессор Сергей Митрофанович? — спросил Волгин. — Не помню фамилии.

— Не знаю, — сказала она и присела. У нее была тонкая талия, распущенные по плечам длинные белые волосы и очень светлое, спокойное, светящееся лицо с голубыми внимательными в обрамлении длинных ресниц глазами.

— Вы на каком факультете?

— На экономическом, — засмеялась она.

— Извините, я еще не врубился в тему нашего разговора, — отвечал он, засмеявшись своей глупости. — Извините.

— Смешной вы, — сказала она. — Хотите кофе выпить?

— Хочу.

— Тогда пойдемте.

Они присели за столик. Она держала спину прямо, руки лежали изящно на столе, взгляд из-под длинных ресниц был пристальным и внимательным. Она считала себя хитрой, умной, соблазнительной. Он принес кофе и поставил перед нею чашку.

— Вы смешной.

— Почему?

— Вы кофе пьете левой рукой. Потом вы даже не спросили, как меня зовут. А, между прочим, меня зовут Леной.

Лена не спускала с него глаз, а он старался не встречаться с ней взглядом. В ней преобладало какое-то мелкое женское эгоистическое начало. Она была полной противоположностью Самсоновой, лишь ее женственность и красота как-то уравнивали с той, любимой женщиной.

— А тогда я вам не понравилась или вас смутило, что знакомиться со мной начал Борис? — спросила она, внимательно глядя на его лицо. — Запишите мой телефон, звоните только утром.

— А что так? — спросил он, записывая номер в тетрадь по современной литературе.

— Мама еще не уехала в командировку, контролирует мою жизнь, — засмеялась она приглушенно.

— А если вечером, я живу в общежитии, — сказал он.

— Так вы еще в общежитии живете?

— Да. А что, нельзя? У нас там много ребят живет, и все — студенты. И сестра моя там живет, Надюлька.

— Так ее зовут? — спросила она и захохотала. — Смешно: Надюлька. Не сердитая она?

— С чего бы сердиться? Она довольна, что учится. Она хорошая. У вас красивые волосы.

— Вот не знала, — опять засмеялась она. — С вами не соскучишься.

Они проболтали ни о чем до закрытия библиотеки. Он проводил ее к метро, и она попросила, чтобы он дальше не провожал.

IX

Волгин совсем забыл о Борисе, который нет-нет и напоминал о себе. Однажды он встретил заплаканную Аллочку и спросил:

— А что же вы плачете, Аллочка?

— Иногда мне кажется, что он меня ненавидит, — сказала она о Борисе.

Как-то уже весной Волгина позвали к телефону. В общежитии, по неписаному закону, студентов приглашали только в экстренных случаях.

— Из Генеральной прокуратуры! — продохнула дежурная и замахала рукой, приглашая поторопиться. Звонил на самом деле Борис. Он долго не любил распространяться, сразу пригласил отужинать за его счет в ресторане «Прага». По какому случаю, он не стал говорить, повторив, что дело серьезное и касается их обоих. В указанное время Волгин стоял у входа в ресторан «Прага», дрожал на морозе и посматривал на проходивших в роскошный ресторан счастливчиков. Над Москвой стояло хрупкое весеннее небо, продували сквознячки. Борис, как всегда, появился неожиданно, шумно жестикулируя и призывая как бы сразу к делу.

— Привет! Привет! Что стоишь, свадьба в разгаре, а ты стоишь, — говорил он, подходя к швейцару, называя себя и пропуская одновременно вперед Волгина. Его голос, уверенный тон и важный вид внушали швейцарам уважение. Иногда он им совал, так, вскользь, какой-нибудь замусоленный рубль, если таковой имелся, но подавал этот рубль с таким взмахом руки, точно это была десятка.

На втором этаже к ним подбежал официант.

— Нас тут пригласили на свадьбу, которая состоится… — Борис замялся, его лицо покраснело. Человек тридцать пять — сорок стояли за длинным столом с поднятыми бокалами шампанского. Один из присутствующих произносил тост. В торце стола сидели двое: невысокого роста кавказского типа молодой человек в черном костюме и в белом платье — молодая новобрачная. Когда тост закончился, жених запечатлел долгий поцелуй на устах невесты.

Борис оживленно протискивался между густо сидевшими молодыми людьми, получил наконец себе фужер, тарелку, налил шампанское и тут же выпил. Он уже и лишний фужер для Волгина нашел, и тарелку ему подсунул с ветчиной, и с поблескивающими слезами на глазах предложил тост за невесту:

— Володь, ты ее знаешь, погляди, не узнаешь: Аллочка!

Волгин вскинул глаза и на самом деле узнал в невесте Аллочку, их общую знакомую, ту самую молоденькую, застенчивую и молчаливую. Волгин узнал Аллочку и подумал, как хорошо, что ей удалось наконец устроить свою жизнь. На душе же у Бориса скребли кошки, его самолюбие было уязвлено. Он хмыкал и страшными глазами смотрел на невесту. Дело в том, что жених Аллочки пригласил Бориса как своего близкого приятеля на свадьбу. И познакомился жених Николай Дюнзе-Бараташвили с Аллочкой тоже благодаря Борису. На одном из вечеров в университете, когда Борис разругался с Аллочкой в пух и прах, Николай Дюнзе, приглашенный Борисом на этот самый бал, познакомился там с ней. Причем Борис, завидев Аллочку на вечере, подозвал к себе Дюнзе и, показывая на стоявшую молчаливую высокую девушку — это была Аллочка, — попросил его:

— Вот видишь, хорошая такая высокая девушка, пригласи. Не откажет. Она создана для тебя.

Николай Дюнзе был мал ростом, на голову ниже невесты, черненький, как все его предки, проживавшие на Кавказе и страшно страдавший комплексом неполноценности, пригласил Аллочку и через два месяца сделал ей предложение, а она ответила согласием.

— Вот сволочь, — сказал Борис. — Ты же видишь, Володь, что такое женщины на практике? — Он налил полный стакан шампанского и прокричал: горько! — и все выпили. Но Бориса это не успокоило. Ему, в общем, было все равно, за кого выйдет замуж Аллочка, на ней он жениться не собирался, но все равно ее шаг им воспринимался как оскорбление. Он с ядовитой улыбкой прожженного покорителя женских сердец, почти как Мефистофель, молча, временами громко хмыкал, не сводил глаз с Аллочки, она это увидела и заволновалась.

Борис, глядя на счастливую Аллочку, высокую, милую, обворожительную, в белом платье, только теперь понял, как она ему была дорога и лишь теперь пожалел, что оставил ее. И его все сильнее раздражали счастливый блеск ее глаз, страстные поцелуи под одобрительные крики «горько». Он решил для себя, что мягкость и уступчивость этой темпераментной женщины это всего лишь маска. Он все больше распалял себя и наконец с полным бокалом коньяка он протолкался сквозь толпу и, находясь недалеко от жениха и невесты, начал издалека:

— Поздравляю тебя, Николай! Поздравляю тебя, Аллочка! Всех поздравляю, какая замечательная пара! Что б им было всегда хорошо! Как хорошо снегу на вершине Казбека! Он там никогда не тает!

За столом в полном составе присутствовал «золотой легион» и высокий монументальный Мих-Мих с бокалом минеральной воды, и великолепно подстриженный с шапкой густых смоляных волос, издававших приятный запах дорогих духов Адам Ленский, по красоте не уступавший Мих-Миху, и Юрий Хес, вечно обиженный еврей, устроивший маленькое пиршество для своего желудка, с аппетитом поглощая все без разбора. Когда начал говорить Борис, все члены «золотого легиона» внимательно слушали своего приятеля.

— Я просто рад за вас обоих! Не представляете как! Наконец-то, что там говорить, вы соединились между собой! Две планеты, два корабля в море! Я очень рад! Так рад, что ты, Коля, которого я давно знаю, приобрел сокровище, равных которому нет в мире!

Аллочка стояла ни живая ни мертвая. Она ожидала подвоха, и ее личико замерло, словно в предсмертном ожидании.

— Вы словно Адам и Ева, которые странствуют по городам любви, счастья, и даже после смерти, которая не стоит еще за порогом, вас похоронят вместе в Хевроне, где похоронены настоящие Адам и Ева! Я хотел тебе, Николай, сказать, что лучшего ты не сможешь приобрести счастья! Потому что Аллочка — верх совершенства!

— Спасибо тебе, — заулыбался во весь рот Николай Дюнзе, сияя лицом и как-то особенно подбоченясь и, даже приподнялся, хотя вставать не желал по причине своего маленького роста. — Ребята, ребята, это он виноват! Он меня с ней познакомил!

— И я тебе желаю всех радостей в жизни, Николай! Аллочка, я знаю, какая ты нежная! Так не оставь свою нежность и дальше. Знаешь, Коля, есть множество радостей на земле, но самая лучшая — это семейное счастье. Тебе выпала фишка! Вот за эту фишку я и хотел предложить тост.

Аллочка привстала, решив, что тост окончен, и с облегчением подняла фужер. Вот этот нетерпеливый жест и вывел Бориса из себя. Он хотел закончить свой тост, но черт словно дернул его, и он с яростью уставился на Аллочку.

— Коля! — продолжил он. — Я еще не кончил. Знаю, она тебе принесет много радости! Сам знаю. «Золотой легион», — обернулся Борис ко всем. — Это касается нас! Я поднимаю и пью до дна бокал, Коля, за женщину, которую любил! Нет, не люблю! Любил! Она хороша, сам знаю не понаслышке. «Золотой легион», ура!

— Он меня убьет! — воскликнула Аллочка плачущим голоском впервые за весь вечер, и привстала, собираясь уходить, бежать с вечера. — Он меня убьет!

— Нет, — продолжал пьяным голосом Борис, — выслушай меня до конца. Она замечательная. Я советую беречь ее! А что она сокровище, это я знаю. Я с ней … не один раз! Она очень нежная!

Николай Дюнзе покраснел, потом побледнел и руки его затряслись, сверкнули глаза:

— Что он говорит? Слушай, кончай! Не то получишь по морде!

— Я сказала — он меня зарежет! — выдохнула Аллочка. Николай Дюнзе вдруг понял, что у него украли на глазах у всех только что бывшее рядом с ним счастье.

— Сволочь! — закричал Николай-жених, бросаясь на Бориса, и у того выпал из рук фужер и зазвенел, разбившись на полу. — Убью! Шакал!

Борис со всего маха ударом кулака в лицо, смел на пол набросившегося на него хлюпкого Николая Дюнзе. Аллочка вскрикнула, бросилась прочь, мышкой пробралась между приглашенными на торжество гостями и умчалась из ресторана, выкрикивая: «Все пропало!» Вскочивший на ноги Николай Дюнзе вновь бросился с яростью на Бориса, кто-то из приглашенных дружков Дюнзе стал помогать ему, и вокруг Бориса уже началась драка. Борис схватил одного из нападавших и бросил на стол, который опрокинулся, и вбежавший на шум официант заявил, что вызывает милицию. «Золотой легион» от греха подальше ретировался в полном составе. Лишь Борис и Волгин, вынужденный прийти на помощь своему приятелю, на которого наседало человек десять грузин, оборонялись изо всех сил. Столы были перевернуты, звенела битая посуда, трещали стулья.

Волгин с Борисом удачно выскочили из зала, захлопнув дверь, и увидели спешивших к залу для новобрачных трех стражей правопорядка.

— Они там дерутся, — бросил находчивый Борис.

Они кинулись со всех ног прочь.

Борис спал в эту ночь вместе с Волгиным на одной кровати, побоявшись возвращаться домой, где его могли по наущению Николая Дюнзе застать стражи порядка.

— Зачем ты это сделал? — спросил Волгин, не понимавший, как такого прожженного человека, каковым являлся Борис, могли тронуть те простые обстоятельства, что его очередная подружка попытается найти счастье в замужестве.

— Я не знаю. Черт попутал!

Борис выскользнул из постели и вышел в коридор. Он волновался. Его преследовали странные мысли. Он ненавидел Аллочку, желая ей самых изощренных козней египетских, но в то же время ему хотелось увидеть ее, попросить прощения, чего с ним никогда не было. Он не любил щенячьих нежностей, полагая, что это удел слабовольных. У двери Аллочкиной комнаты прислушался. За дверью тихо говорили. Он постучал. Разговор смолк, но дверь не открыли. Он снова постучал, никакого результата. Затем Борис проделал то же, что и в прошлый раз: потопал ногами, как бы удаляясь от двери. Уж очень ему хотелось увидеть Аллочку. Дверь не открыли, но он твердо решил, что наверняка Аллочка находится дома. Это его немного успокоило: он вернулся к Волгину, с осторожностью прилег рядом с ним.

— Пришла? — спросил Волгин сонно, не открывая глаз.

— Не открыли, но я чувствую, что она там.

Рано утром Николай Дюнзе прислал гонцов передать письмо, в котором он обосновывал свое нежелание продолжать с Аллочкой отношения мужа и жены, хотя брак и зарегистрирован. Но так как им никто дверь комнаты, куда громко стучали, не открыл, письмо было оставлено на вахте.

Борис с Волгиным утром отправились в столовку и сели за столик. Было восемь часов утра. В столовой стояла тишина.

— Как чувствуешь себя? — спросил Волгин. — Ты, конечно, вчера переборщил. Тот верзила мог бы стулом голову проломить.

— Да, надолго они меня запомнят, я люблю драться в толпе. Лишь неожиданный удар стулом может остановить меня. Спасибо тебе. А кто, не помнишь, хотел меня стулом свалить?

— Зачем тебе?

— Я найду его и морду набью.

— Я его не запомнил. Смотрю, подкрадывался, такой черный, низкий, пузатый, со стулом, поднял, думаю, как ударит сзади тебя. Я хвать его по голове кулаком!

— Молодец, не растерялся. А наши «золотые» всегда уходят. Слушай, что я тебе скажу. Плевать мне на Аллочку, я ее ненавижу за предательство. Послушай, а что если все же сходить к ней и посмотреть, как она там себя чувствует, а?

— Жаль ее? — поинтересовался Волгин.

— Жаль. И знаешь, присутствует во мне мысль о вине, как будто я ее в чем-то обманул.

— Выходит, любишь, — сказал Волгин и засмеялся.

— Я не страдаю, я не женщина, чтоб страдать, я на жизнь реально смотрю, но вот от щемящего тоненького чувства не избавлюсь, пока не увижу ее. Клянусь! Понимаешь, я уже фактически в аспирантуре. Я человек не простой, не думай. Но есть маленькие шероховатости в жизни, которые бы надо устранить. Теперь время такое. Коммунизм же строим! Я не политик, политикой не занимаюсь. Боже упаси!