Жажда мести

— А мне лично, вот хоть убейте, а тонкие губки, или губошлепы, как у вашего нахала, который сразу мне предложил лечь с ним в постель, не нравятся. Они противные. Владимир, надо жить искренно. Мой дедушка маршал, а вот никогда не был неискренен. Никогда. Он мне сам говорил, даже когда ему смерть грозила. Если бы у вас были тонкие губы, мы бы с вами не сидели у меня за столом и не пили кофе с ликером. Для меня это важно. Противно, когда у парня маленькие глазки, а не глаза. Вот дайте вашу руку, дайте. Не бойтесь, не съем.

Волгин протянул руку, чувствуя, как ее красивая холеная рука нежно легла на его, и, как не дотрагиваясь до его руки, она остановила свою настолько близко, что между руками возникло электрическое поле.

— Вы чувствуете мою руку? — спросила она с придыханием. — Это моя нежная, томящая, красивая, изумительная рука, которая любит нежность, ласку, доброту. Повторяйте: нежность, ласку, доброту.

Волгин повторил тихим голосом: «Нежность, ласку, доброту».

— От моей руки идет к вам и проникает, рассекая всякое сопротивление посторонних сил, моя живая энергия, которая оживляет вас, вы чувствуете это проникновение. Повторяйте за мной. Повторяйте. Ну же! Я вас прошу. Вы чувствуете нечто теплое, нежное, ласковое. Повторяйте: теплое, нежное, ласковое.

Волгин повторял тихим шепотом, наблюдая за искусительницей, которая ему прямо смотрела в глаза, и совсем растерялся.

— А теперь налейте себе еще немного ликера и выпейте мелкими глоточками, — повторяла она завораживающим шепотом. Он налил себе еще ликера и выпил, потом по ее просьбе налил еще в маленькую стопочку ликера и снова выпил. — А теперь повторяйте за мной, Владимир, кто вас любит нежно, кто вас ведет по волнам сладчайшего пути, по дороге искренней страсти нежной ручкой и кожа на ее руке дрожит от вашего прикосновения! Слышите, шепотом! Притроньтесь к моей груди, притронься, так, а теперь положи руку на свою грудь и почувствуешь биение собственного сердца! Это бьется твое сердце. — Она встала, не сводя с него глаз, блистая полными смуглыми коленками, покачивая бедрами под тонким ситцевым сарафаном, приблизилась к дивану и поманила его рукой.

— Шепчи, — проговорила она, еле шевеля губами. — Теплое, нежное, ласковое, как молоко, как тончайшая ткань, как шелк или ладонь прекрасной девушки, которая слегка касается ваших самых обольстительных мест, вот здесь, — положила она руку ему на грудь. — А теперь вот здесь, — она положила другую руку ему на шею, касаясь шеи с такой нежностью, что он вздрогнул и почувствовал, как его притягивает странная волнующая сила, полная ласки и энергии. Нашептывая непонятные слова, она осторожно коснулась его пояса и опустила руку, затем вновь коснулась пояса и тут же убрала руку и страстно обняла его. Он обнял ее и поцеловал. Она выскользнула из его рук, но он снова овладел ее руками и поцеловал пальцы ее рук, тонкие длинные пальцы.

— Нет, — проговорила она чужим голосом. — Планета Меркурий еще не коснулась поля притяжения планеты Венера. Владимир, есть тысячи путей, связующих людей. Надо двигаться от Меркурия к Луне, а от Луны к Юпитеру, от Юпитера к Солнцу, подняться на замкнутый круг Зороастра, магический круг любви, когда каждая трепетная клетка твоя поймет настоящую любовь.

— За любовь. — Она налила себе полную стопку ликера и выпила, затем налила еще и опять выпила. И так повторила пять раз. Волгин пытался ее отговорить, но она заставила его самого еще выпить, упрекая, что он ее якобы спаивает, а сам не пьет. Он тоже выпил.

Лена продолжала любовную игру. Он из всего ее лепета смог различить несколько слов: «Между нами нет границ, между нашими словами нет границ, между нашими чувствами нет границ». Волгин подумал в эту минуту, что любовный шепот — это трепет чувств на ветру желаний. Она сняла с себя одежду и осталась совершенно обнаженной.

Когда он сбросил с себя одежду, она как-то приподнялась и, коснувшись его груди кончиками пальцев рук, сказала:

— Нет. Я никому еще не разрешала прикасаться к себе. Я только готовлюсь. Только вы, только ты. Согласен? А теперь уходи! Встретимся в следующий раз. Запомни: когда Пушкин говорил про магический кристалл, он имел в виду одно чувство — страсть любви.

XI

— Молодой человек, дипломный соискатель, — говорил профессор Дрожайший. — Теперь мы с тобой поразмыслим над нашими проблемами. Итак, у нас есть цель — защитить диссертацию сразу вместе с дипломным проектом. Читал, читал, блестящий диплом, блестящая работа, пожалуй, сильнее, чем у иных докторская. Я пришел к выводу, что стоило бы пустить эдакий пробный шарик. Небольшой шарик по известному тебе пути. Ученый совет — наша цель. Например, у тебя диссертация «Реальность и мистика. Творчество А.П. Чехова». Так? Так. Вот мы и выносим на совет доклад: «Некоторые элементы соцреализма в реализме А.И. Чехова». А? Что скажешь? Гениально. Докладчик: В.А. Волгин. Отлично! Все, что просто, все гениально, дорогой ты мой молодой человек.

— Откуда у Чехова элементы социалистического реализма? — пожал плечами Волгин.

— Я понимаю, я все понимаю, уж что говорить, за уши притянуто. Все всё понимают. Но идет игра! Вокруг нас немые сцены. Все всё понимают, но мы-то знаем, что мы ведем игру.

— Не могу уловить вашу мысль.

— Идет игра. Жизнь — это игра, в которой мы не хуже других, должны доказать, что достойно играем.

— Смысл? — поинтересовался Волгин.

— В том, чтобы обставить успешно наше предприятие, не выглядеть глупо. Наука — это такая, с позволения сказать, женщина, которую раздевают только один раз. Затем ее насилует каждый, кому не лень. Вот так, молодой человек. Не в моих правилах навязывать что-то вам, я только предлагаю правила. Правила игры на данном этапе. Придется вам, выражаясь фигурально, раздется, мой друг, а там будем надеяться, что насиловать не будут.

Профессор начал одеваться.

— Выходит, что наука — это проститутка?

— Проститутка, мой друг, позвольте мне так считать, не может считаться наукой, ибо проституция — дело добровольное, она живет этим, как вы и я наукой. Это — профессия, поняли меня, добровольное дело, а насилие предполагает применение силы как инструмент для решения, предположим, половой проблемы. Так что не надо путать Божий дар с яичницей. Ну что? Пора обедать, меня ждут. До свиданья. А совет мой вам все же: отдохните. Подготовьте для ученого совета еще один докладик о проблемах реализма и — все. До свидания.

* * *

В библиотеке к нему подошла Лена, и они отправились пить чай в столовую. Она смотрела на него страстно, ее глаза следили за каждым его движением.

— Что с вами творится? — спросила она. Ей хотелось уединиться с ним, ну хотя бы стать в сторонку, возле колонны.

— Я сейчас занят, — отвечал он. Она призналась себе, что он совсем не думает о ней, а она о нем только и говорит окружающим, что о нем уже знает даже ее дедушка, которого она уважает, как никого. Наконец, когда они остались за столиком на какую-то минуту вдвоем, она сказала:

— Владимир, не сердитесь на меня.

— Что? — спросил отрешенно он, занятый раздумьями о завтрашнем докладе. — У меня завтра, понимаешь, выступление. Очень важное.

— Да бросьте вы, — рассердилась она. — Важнее жизнь!

— Какая жизнь? — Он смотрел ей прямо в лицо, взял ее за руку.

— Владимир, вы меня извините, вы не слышали, что я вам сказала?

— О жизни.

— Нет, я о другом, я сказала, что если бы вы были в тот раз настойчивее, то все бы случилось. Вы мне приснились один раз. Я хочу с вами встретиться.

— Я сделаю доклад, и мы встретимся, — сказал он. — Сейчас я занят, некогда вздохнуть. Я не могу понять даже, что вы говорите. Извините меня. Вы мне очень нравитесь, и мне жаль, что я доставляю вам неприятности.

— Какие неприятности? — спросила она, качая головой. — Вы просто чумовой!

— Какой?

— Чумовой.

Они рассталась с уверениями, что сразу после его «чумового» доклада встретятся.

На заседание ученого совета приехал заведующий отделом ЦК, присутствовали доктора наук из Ленинграда, Киева. Основной доклад делал академик Белобровский, о «преемственности в науке в свете исторических решений двадцать второго съезда партии». Доклад Волгина «О реализме в литературе прошлого и настоящего» был принят благосклонно, но так как перед ним выступили двое докторов наук с докладами, то уставшие ученые уже плохо воспринимали доклад студента. Волновался лишь профессор Дрожайший, то и дело внимательно окидывающий взглядом ленинскую аудиторию, где проходило заседание. Он не встретил враждебного взгляда. Профессор Дрожайший предложил ученому совету «рекомендовать доклад студента в качестве некоего дипломного, особого проекта, для дальнейшей работы». Никто не возражал, но так как это предложение проходило в порядке многих предложений, как и предполагал Дрожайший, то оно было принято единогласно. Секретарь ученого совета пробубнил весь список предложений. Никто не возразил. После заседания Дрожайший поздравил Волгина.

— Что и говорить, работа наша с вами прошла на ура! Вот так, молодой мой человек, вы разделись, но никто вас не насиловал.

В коридоре Волгин увидел Надю. Она радостно бросилась брату на шею и шепотом сказала, что молилась за него в церкви и даже свечку поставила «во здравие» перед иконой Владимирской Богоматери.

— Ты верующая? — удивился Волгин.

— Я просто счастье обрела в вере, — глядя на брата повлажневшими от слез глазами, тихо проговорила она. — Только никому не говори. А то, сам знаешь, несдобровать за это. Погонят из института. Ты такой у меня, брат, тобой можно гордиться.

— Ох, Надька, — покачал он головой. — Чую, мытарства мои только начинаются. Что твой жених, Надюля?

Они медленно спустились по лестницам во дворик, присели на лавку, поглядели на низкое весеннее солнце, повисшее над городом.

— Мой жених, — сказала сестра со вздохом и поглядела с некоторым напускным равнодушием на него. — Мой жених ждет. И мама его ждет. Я ей понравилась.

— Что ж ты, как обещала, меня не пригласила?

— Да тебе все некогда, братик, тебе и жениться-то некогда будет, а пора б уж.

Если бы его спросили, зима или лето на улице, вряд ли бы он смог правильно ответить.

Перед самой защитой Дрожайший отдал читать работу Волгина нескольким своим знакомым ученым и получил положительные рецензии. Он все предвидел заранее, и если бы Волгин вступил в партию или, предположим, сделал доклад, о котором просил Дрожайший, то мог бы стать самым молодым доктором наук за всю историю университета. Мог. Так думал профессор Дрожайший. Рецензенты назвали диплом «талантливой диссертационной работой, способной обогатить нашу науку, и выразили готовность рекомендовать ее в качестве диссертации с некоторой корректировкой акцентов в выводах, требующих чисто научной отработки».

После защиты Волгин вышел из аудитории бледный, никого не видел и ничего не слышал. Он не понимал, приняли ли его защиту, как оценили, хотя все уже было ему сказано.

Дрожайший поздравлял его, встретив в коридоре, сказал, что все прошло блестяще, и «защита диплома» скорее всего перерастет в защиту диссертации.

— Кандидатской или докторской? — спросил Волгин хриплым голосом, следуя за профессором на кафедру.

— Назвали, как я и просил, просто «диссертацией», а мы уж решим с ректором, как ее назвать.

— Что мне теперь делать, Эдуард Исаевич?

— Терпение, мой друг, терпение.

Волгин еще некоторое время стоял в коридоре и увидел в окно, как из университета торопливо выскочила Козобкина. Ей так шла обтягивающая бедра черная юбчонка и ослепительная белая кофточка, соблазнительно обтягивающая бюст, поверх которой была наброшена ярко-оранжевая толстая кофта. Она стремительно, как бы не замечая никого, но в то же время отмечая все вокруг себя, направилась к воротам.

Часть третья

История человеческих чувств

I

Прошло три месяца с тех пор, как студент Волгин защитился. Он уже получил диплом, снял с него копию, и со всеми необходимыми по такому случаю документами по совету Дрожайшего отдал в отдел аспирантуры. В планы Волгина входило признание его диплома диссертацией и присвоение ему звания доктора наук. Профессор со своей стороны сделал все возможное: получил несколько отличных рецензий, завизировал оценку доклада Волгина на ученом совете у академика Белобровского и при случае упоминал, что академик Белобровский отметил значительность и актуальность доклада молодого соискателя. И что в свете решений двадцать второго съезда партии стоило бы подумать о выдвижении молодых научных кадров. Все кивали и поддерживали Дрожайшего. Но дело с места не сдвинулось, и данное обстоятельство тревожило профессора.

А что делал полковник государственной безопасности на заседании ученого совета? Свинцов сидел в тени; лицо его можно было увидеть, лишь хорошенько присмотревшись. Волгин все-таки узнал его и покрылся холодным потом. Не случайно на ученый совет пожаловал полковник Свинцов. Говорить или нет о своих догадках Дрожайшему? Он понимал, тот перепугается и — на этом все кончится. Но неужели академики, профессора, ректор, наконец, меньше значат, нежели один полковник КГБ?

Прошло три месяца прежде, чем он понял, почему на ученом совете присутствовал полковник Свинцов.

* * *

Сосед Волгина по комнате Иван Мизинчик спал, сытно посапывая, отвернувшись к стене, поджав под себя ноги в синих носках. Он спал всегда, стоило ему прислониться щекой к подушке, как тут же им овладевало дремотное ощущение покоя, и он сразу засыпал. Волгин выждал некоторое время и разбудил его.

— Послушай, что ты все время спишь?

— А что такое? — удивился Мизинчик, поворачивая свое криворотое лицо к нему, потягиваясь и отходя ото сна.

— Скажи, если, Вань, появился на защите человек, который тебя не любит, и более того, питает к тебе ненависть, что означает сие?

— Дурак только не знает: помешать тебе хочет, — отвечал просто Мизинчик, протирая глаза, — А что? Ты ж защитился.

— Я защитился, но не в этом дело. Мне профессор сказал, что дипломная моя работа тянет на докторскую.

— И что же, Владимир? Если профессор сказал, то все нормально. От него все и зависит. Помешать может только полковник КГБ. Не меньше.

Волгин смотрел в окно. Мысли о полковнике Свинцове рождали в нем злость, и в то же время желание действовать. Он уже не рад был, что завел разговор с Мизинчиком, мелким и жалким человечком, смыслом жизни для которого были сон и тарелка супа.

— Скажи, Ваня, ты ко мне попал случайно?

— Ты имеешь в виду комнату, в которой ты живешь, ну так комната не твоя, а государственная, — отвечал недовольно Мизинчик, натягивая штаны.

— Но если ты на заочном, то ты не должен жить в общежитии! — Волгин в упор смотрел на Мизинчика.

— Знаю. Вот и собираюсь переходить. А думаешь, у меня тут знакомые есть? Есть. Не скрою. Вот и молчи. Не устраивает? Меня все устраивает. Советской властью я доволен.

После этих слов Мизинчика Волгин окончательно убедился в своих предположениях.

— Ты откуда приехал? — спросил Волгин, прикидывая в уме, что со стукачами надо быть поосторожнее.

— А что? Из Рязани. Не нравится город?

— Я в Рязани никогда не был, а что мне нравится или не нравится, это уж не твое дело, — отвечал Волгин.

— Между прочим, мог бы давно спросить, — хохотнул Мизинчик, — а то все по бабам, да по бабам. Человек живет рядом, живая душа, а он даже не спросит. А я-то знаю, что ты из Хабаровска. К тебе вот ходит друг Борис, так жаловалась одна цаца на него.

— Кто такая?

— Да я не помню и какая, обыкновенная, — отвечал Мизинчик, ковыряясь в носу. — Все они на одну колоду. Что одна, что другая, что третья.

— Откуда ты-то знаешь? — удивился Волгин, присев на кровать.

— Была у меня одна, а вот, поди ж, стерва оказалась, изменила с одним татарином, попуталась, а потом давай плакать.

— И что?

— Я не прощаю в таких делах, строгим надо быть, — сказал он и засмеялся. — Поди ж, лярва какая была. Стаканчик подавала, губки целовала. Я знаю. Меня одни считают маленьким таким уродцем, как будто я ничего не могу, но я малый да удалый. Перочинный ножичек мал, а им с буйвола шкуру снимают. На маленькой сковородке можно зажарить всего буйвола, если жарить по маленькому кусочку. Правильно говорю?

— Не знаю, — отвечал Волгин. Он презирал Мизинчика и с отвращением слушал его излияния по поводу женщин. Как всякий низкорослый мужик, к тому же еще страдающий и другими физическими недостатками, он был весьма высокого мнения о собственной персоне. И в своих рассуждениях всячески доказывал превосходство уродства над совершенством, ловкости над силой, тьмы над светом.

«Скажи, — мысленно спрашивал себя Волгин. — Вот ты умный, Волгин, проницательный, начитанный, можешь по памяти читать целые рассказы Чехова, “Войну и мир” цитируешь целыми страницами, а вот попробуй определи: осведомитель он или нет?» Он смотрел на Мизинчика и недоумевал. Все в нем было ошибкой природы: вывернутые губы, и уши, длинные волосатые руки, кривые ноги, вся кожа покрыта пигментными пятнами. «Не верь уродцам, они ненавидят красоту, а тот, кто ненавидит красоту, тот питает ненависть к разуму».

И тут Волгина осенило. Он встал с кровати и направился в коридор, спустился на первый этаж, подождал возле вахты, пока вахтерша отойдет, снял телефонную трубку и положил ее рядом с аппаратом, затем быстро вернулся в свою комнату.

— Там тебе звонят, Ваня. Иди. Свинцов какой-то.

— Свинцов? — поразился Мизинчик, вылупил глаза на Волгина и помотал головой. — Я такого не знаю.

— Как не знаешь? — сорвалось с языка у Волгина. — Русским же языком сказано: Свинцов! Иди, иди.

II

Борис ожидал его на станции «Арбатская». Уже наступили сумерки, и солнце все еще рассеянно бросало на землю розоватые блики света. Гоголь стоял, склонив голову, на массивном пьедестале; вокруг на скамейках сидели люди, отдыхали, а на верхушках деревьев устроились вороны, и тоже отдыхали. Борис был одет необычно. Он тщательно готовился к сегодняшнему вечеру, но ни во что не посвящал приятеля, многозначительно поглядывал на него и на его вопросы не отвечал. На нем была новая кофта сиреневого цвета, лакированные индийские туфли, волосы тщательно подстрижены, от него пахло приятными духами.

— Хеса знаешь? — спросил он. — Юрий который? Такие люди должны приехать, что лучше не говорить.

— Кто? — спросил Волгин.

— Не хочу говорить. Мне все равно. А тебе важно. Я защитился. Все. Плевать на всех хотел. Я — кандидат наук, триста двадцать рублей положи мне в карман. И не дури! Понял? То есть я еще не защитился, но диссертацию мою приняли к защите. Сам Ландау, от него рецензия. Пришел к нему с одной девочкой, все при ней, что надо, в общем. Он это дело любит. Она ему глазки, а он мне написал и говорит: «Не скромничай! Скромность присуща людям ограниченным!» А? Каково? Гений! Да с его рецензией мне сам волк не страшен!

Волгин рассказал ему, в свою очередь, о своем сегодняшнем случае с Мизинчиком. Тот на минутку призадумался, поморщился.