Друзья, любимые и одна большая ужасная вещь. Автобиография Мэттью Перри

Позже она стала просить, чтобы я сидел с ней и принимал кокаин. Я брал таблетки, дрожа от страха, немедленно заглатывал три штуки, мчался домой и уже там ловил полный кайф, стремясь окончательно избавиться от страха. А это означало, что у меня было еще больше шансов попасть под арест…

Гораздо позже, когда я жил в Сенчури-Сити, я несколько раз пытался найти предлог для того, чтобы спуститься со своего сорокового этажа и оплатить заказанный наркотик. В то время я был очень болен и слаб, мой желудок еще не оправился от операции, я жил один, потому что в это время свирепствовал ковид. В то время одна медсестра продавала мне наркотики, но они на меня уже не действовали. Я позвонил торговцу наркотиками и сказал, что купил бы у него еще и оксиконтин. Таким образом у меня бы появились дополнительные наркотики к тем, которые были мне официально прописаны, так что я смог бы кайфануть по-настоящему. На улице таблетки стоили около $ 75 за штуку, так что я давал парню по $ 3000 за раз — и так несколько раз в неделю.

Правда, ловили меня чаще, чем я проворачивал эти операции. Врач из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, который занимался моим лечением, устал от меня и сказал, что больше не будет мне помогать. Я не мог его винить — все были в ужасе оттого, что я принимаю таблетки фентанила и от них умираю. (Конечно, когда я попал в лечебный центр, то мой тест на фентанил сразу же дал положительный результат.)

Моя болезнь — это большая и ужасная вещь. Вам смешно? Но в мою жизнь наркозависимость принесла так много разрушений, что мне уже не до смеха. Зависимость — это испорченные отношения. Зависимость разрушает даже повседневную жизнь, процесс бытия самим собой. У меня есть друг, у которого нет денег, и он живет в квартире, которую ему оплачивают. Актером он так и не стал, у него диабет, он постоянно в долгах и при этом не работает. Так вот, я готов в любую секунду поменяться с ним местами. В самом деле, я готов отказаться от всех денег, всей славы, всего этого дерьма, чтобы жить в квартире с регулярной арендной платой. Я бы променял постоянное беспокойство о деньгах на то, чтобы избавиться от этой болезни, от наркозависимости.

Я не только болею этой болезнью, у меня она и протекает тяжело. На самом деле у меня все обстоит настолько плохо, что вы даже не сможете представить. Зависеть — значит все время стоять спиной к стене, ожидая нападения. Рано или поздно наркозависимость меня убьет. Роберт Дауни-младший, говоря о собственной наркозависимости, однажды сказал: «Я чувствую себя так, как как будто у меня во рту пистолет, мой палец лежит на спусковом крючке — и при этом мне нравится вкус металла». Как я его понимаю. Даже в хорошие дни, когда я трезв и смотрю вперед, это чувство всегда со мной. Пистолет по-прежнему там.

Думаю, что в мире осталось уже не так много опиатов, способных вызвать у меня кайф. Да, я нахожусь на дне, очень глубоко на дне. Мои дела должны будут пойти совсем скверно. «Эта Вещь» должна на самом деле стать большой и ужасной, прежде чем я сумею от нее избавиться. Когда я работал над сериалом «Мистер Саншайн» — а я не только снимался в нем, но и писал для сериала, а также работал дома над заметками, адресованными автору сценария, — я ставил рядом с собой бутылку водки и подготавливал себе 13-14 рюмок, но не обычных, а «домашних», которые втрое больше обычных. После четырнадцатой рюмки на меня уже ничего не действовало, и я прекращал пить.

Думаю, что сейчас я нахожусь в схожей ситуации с опиатами. Их мне всегда было мало. В Швейцарии я принимал по 1800 миллиграммов опиатов в день — и не ловил кайф. Так что же прикажете мне делать? Позвонить наркоторговцу и попросить все наркотики сразу? Теперь, когда я думаю об оксиконтине, в моей голове сразу же всплывает мысль о перспективах носить калоприемник всю оставшуюся жизнь. Но это то, с чем я не могу справиться. Вот почему я думаю, что мне будет довольно легко продолжать отказываться от опиатов — они больше не действуют. Главное, чтобы я после очередной операции (а их у меня было уже 14) не очнулся с намертво пришитым калоприемником.

Пришло время придумать что-нибудь еще. (Говорят, что следующий уровень — это героин, но я в ту сторону не пойду.) Между прочим, мой отказ от алкоголя и опиатов не имеет ничего общего с принуждением. Просто они больше не работают. Если бы кто-нибудь прямо сейчас вошел в мой дом и сказал: «Вот тебе 100 миллиграммов окси», я бы сказал: «Мне этого мало!»

Однако проблема сохраняется: я остаюсь собой, куда бы ни пошел. Я приношу с собой свои проблемы, тьму и всякое дерьмо, поэтому каждый раз, покидая реабилитационный центр, я изучаю географическую карту и покупаю себе новый дом. И потом в нем живу.

И первое, что я делал, когда приходил осматривать эти дома (хобби у меня такое), — я рылся в аптечках домовладельцев, чтобы посмотреть, нет ли у них каких-нибудь таблеток, которые я мог бы «позаимствовать». Не надо быть полным мудаком — вы должны взять правильное количество таблеток. Нельзя брать слишком много, иначе они точно узнают, кто это сделал. Важно проверить дату, которая стоит на банке с таблетками — зачем вам препараты с истекшим сроком годности? Правда, если срок годности давно истек, то можно взять их целую кучу. Но если таблетки совершенно новые, то лучше взять их пару, не больше. В воскресенье я обычно обходил пять открытых для осмотра домов — это занимало весь день.

Были времена, когда я принимал по 55 таблеток в день. Когда я просыпался, то должен был каким-то образом обеспечить себя этими таблетками. Все это было похоже на полноценную работу с полной занятостью. Вся моя жизнь превратилась в арифметику. Итак, мне нужно 8 штук, чтобы вернуться домой. Я буду там часа 3. Значит, мне нужны еще 4 таблетки. А потом я должен прийти на званый обед. Еще 7… И все это для того, чтобы просто поддерживать себя в нормальном состоянии, чтобы не болеть, чтобы избежать неизбежного, то есть детоксикации.

Я представлял себе, как эти домовладельцы возвращаются после дня открытых (для меня) дверей и в конце концов в какой-то момент заглядывают в свои аптечки.

«А может, это Чендлер… Да нет, такого не может быть! Это уж точно не Чендлер Бинг!»

Теперь вместо всех открытых домов я построил свой. Я начал этот процесс, потому что около восемнадцати месяцев назад увидел, что не могу закончить предложение. Мой мир стал плоским и ужасным. Ко мне приходили врачи, приходила моя мама, все приходили и жалели меня, потому что я не мог говорить. Вот до чего я дошел. Нужно было что-то делать.

В это время я владел пентхаусом за 20 миллионов долларов в Сенчури-Сити. Здесь я несколько месяцев кряду принимал наркотики, смотрел телевизор и занимался сексом с девушкой.

Однажды ночью я отключился, и она тоже отключилась. Когда мы очнулись, я увидел, что у моей кровати стоят моя мать и Кит Моррисон. «Значит, — подумал я, — мы вместе с Китом снимаемся в очередном эпизоде сериала „NBC: Дата“. Но что здесь делает моя мать?»

Мама посмотрела на мою девушку и сказала: «Я думаю, тебе пора идти».

Эти слова спасли мне жизнь.

* * *

Отец тоже несколько раз спасал мне жизнь.

В первый раз — когда он помог мне добраться до Марины-дель-Рей. Было это после того, как Джэми Тарсес сказала мне, что я исчезаю. Я смертельно боялся, того, что всю оставшуюся жизнь проведу без радостей. Примерно через три недели я позвонил Марте Кауффман и Дэвиду Крэйну и сказал, что я «завязал» и могу вернуться к «Друзьям».

— Когда ты вернешься? — сказали они. — Нам очень нужно, чтобы ты вернулся. Предстоит очень напряженная работа. Мы должны начать ее через две недели, иначе все пойдет прахом.

Но я все еще был очень слаб. Когда мой отец услышал тон нашего разговора, он перезвонил Марте и Дэвиду.

— Если вы будете и дальше так вести себя с ним, — сказал папа, — то я заберу его из вашего телешоу.

Я был так благодарен ему за то, что он снова стал моим отцом и занялся отцовскими делами, но я также не хотел никому создавать проблемы. Они просто делали свою работу; снимали самое популярное телешоу, в котором двое главных героев собирались пожениться. Я не мог просто так исчезнуть. И я просто хотел, чтобы все было хорошо. Потом меня перевели из Марина-дель-Рей в Малибу, в центр Promises. Здесь мне сказали, что для того, чтобы поправиться, мне понадобится больше, чем 28 дней, — мне потребуются месяцы.

Через две недели технический работник центра в Малибу отвез меня на съемочную площадку «Друзей». Когда я приехал, Дженнифер Энистон сказала мне:

— Я на тебя зла.

— Милая моя, — ответил я, — если бы ты знала, через что мне пришлось пройти, ты бы никогда не стала на меня злиться.

Мы обнялись, и я сделал всю свою работу. После того как мы с Моникой «поженились», меня отвезли обратно в лечебницу. Таким образом, в зените моей карьеры в «Друзьях», в зените моей карьеры в целом, в знаковый момент культового сериала я ехал в пикапе, которым управлял технический работник отрезвиловки.

Позвольте мне сообщить вам, что в тот вечер далеко не все огни светофоров на закате сияли зеленым.

* * *

Я не могу быть полезным в отношениях, потому что одновременно и пытаюсь удержать женщину, и очень боюсь, что она меня бросит. Наверное, это ненастоящий страх, потому что за пятьдесят три года своей жизни у меня было множество замечательных подруг, и только одна из них сама меня бросила. Было это много лет назад. Вы, наверное, подумаете, что все остальные, которых бросил я, перевешивают эту единственную. Но она была для меня всем. И умный человек, который живет внутри меня, ясно видит, почему это произошло: ей было всего двадцать пять, она просто пыталась хорошо провести время; мы встречались несколько месяцев, я разрушил все свои стены и решил раз и навсегда просто стать самим собой…

И тут она меня бросила.

Она никогда мне ничего не обещала. После этого я запил, как маньяк. Но я ее не виню.

Пару лет назад мы встретились на читке одной пьесы. Она должна была играть жену моего героя.

— Как ты? — сказала она перед читкой, и я, конечно, притворился, что со мной все в порядке. Но я был в аду.

«Убирайся отсюда, не вмешивайся, — думал я, — Просто сделай вид, что у тебя все в порядке».

— У меня двое детей от моего партнера, — сказала она, — и жизнь прекрасна. А у тебя есть кто-нибудь?

— Нет, — сказал я. — Я все еще в поиске.

Наверное, не надо было так говорить, потому что прозвучало это так, как будто я все еще в поиске — с тех пор, как она меня бросила. Но это правда. Я все еще в поиске.

Потом читка пьесы закончилась, она перестала быть моей женой, и я рванул оттуда как можно быстрее, а она осталась и все так же прекрасно выглядела.

* * *

В эти дни у меня была вера в Бога, но мне слишком часто кажется, что эту веру кто-то заблокировал. Наверное, все блокируют лекарства, которые я принимаю.

В эти дни я тоже задаюсь этим вопросом: блокирую ли я свои отношения с высшей силой, принимая субоксон?

Одна из моих больших проблем и причина, по которой у меня было так много проблем с трезвостью на протяжении многих лет, заключается в том, что я никогда не позволял себе чувствовать себя некомфортно достаточно долго для того, чтобы восстановить свою духовную связь с высшим. Проще говоря, я исправляю создавшееся положение таблетками и алкоголем, прежде чем Бог успевает вмешаться и меня исправить.

Недавно я был на уроке по работе с дыханием. В течение получаса вы очень интенсивно дышите — а это очень неудобно. Вы плачете, вы видите образы, которые являлись вам под кайфом. Для меня это большой кайф, кайф в лучшем виде. Но субоксон блокирует даже это чувство… Половина врачей, с которыми я общаюсь, говорят, что я должен принимать субоксон по крайней мере год, но, возможно, и всю оставшуюся жизнь. Другие врачи говорят мне, что технически я не смогу быть трезвым, если буду продолжать на нем сидеть. (В любом случае мне очень трудно от него полностью отказаться. Ирония судьбы состоит в том, что это наркотик, используемый для того, чтобы избавиться от других наркотиков. Но когда недавно мне поставили капельницу и снизили его дозу вдвое, то меня жутко тошнило, меня преследовали такие страхи, что врачам пришлось снова ее увеличить. В общем, когда вы перестаете его принимать, то чувствуете себя ужасно.)

Когда вы принимаете героин, то наркотик воздействует на ваши опиатные рецепторы, а затем вы испытываете кайф. Потом он исчезает, но если вы больше не воздействуете на опиатные рецепторы, то некоторое время вы будете трезвы, а затем, возможно на следующий день, вы снова нанесете удар по опиатным рецепторам, снова испытаете кайф и т. п. Но субоксон действует по-другому: он обволакивает рецепторы и не уходит, а это значит, что он повреждает ваши рецепторы 24 часа в сутки, 7 дней в неделю.

Итак, одна из моих теорий о моей борьбе со счастьем заключается в том, что я повредил эти рецепторы. Мой дофамин заменяется субоксоном. Всплеск дофамина — это то, что вы получаете, когда вам что-то нравится, например когда вы смотрите на закат, или играете в теннис, или делаете хороший удар, или слушаете любимую песню. Но я почти уверен, что мои опиатные рецепторы очень серьезно повреждены, возможно, до точки невозврата. Вот почему я всегда немного расстроен.

А может быть, дело обстоит как при панкреатите: если я оставлю свои опиатные рецепторы в покое на длительный период, то они исправятся сами и я снова буду счастлив?

* * *

Я видел Бога на своей кухне и в других местах, поэтому я знаю, что есть нечто большее, чем я. (Для начала, я знаю, что не могу вырастить растение.) Я знаю, что вездесущая любовь и принятие означают, что все будет хорошо. Я знаю, что что-то происходит, когда ты умираешь. Я знаю, ты движешься к чему-то прекрасному.

Алкоголики и наркоманы вроде меня хотят пить с единственной целью — почувствовать себя лучше. По крайней мере, это верно для меня: все, чего я когда-либо хотел, — это чувствовать себя лучше. Когда мне было нехорошо — я выпивал пару рюмок, и мне становилось лучше. Но по мере того как болезнь прогрессирует, для того чтобы чувствовать себя лучше, требуется пить все больше и больше, и больше, и больше, и больше, и больше, и больше. Когда вы протыкаете мембрану трезвости, то тут же появляется алкоголизм и говорит: «Алё, друг, помнишь меня? Рад видеть тебя снова. А теперь дай мне столько же, сколько в прошлый раз, а иначе я тебя убью или сведу с ума». И наносит удар одержимость, которая поселилась в моей голове, и я не могу не думать ни о чем другом, кроме как о том, что я должен почувствовать себя лучше. В сочетании с жаждой это приводит только к тому, что тебя начинает плющить. А это путь в один конец: тебе больше никогда не станет лучше. Не бывает так, чтобы у кого-то были проблемы с алкоголем, а потом он бросил пить, а потом решил выпить за компанию, и все у него было в порядке. Эта болезнь никогда не останавливается, она только набирает обороты.

В «Большой книге Анонимных алкоголиков» говорится, что алкоголь хитер, что он сбивает с толку, что он могущественен… Но я бы еще к этому добавил вот что: он упорен. Как только вы поднимаете руку и говорите: «У меня есть проблема», то алкозависимость сразу на это отвечает: «Ну, если ты оказался настолько глуп, что кому-то об этом рассказал, то мне придется ненадолго тебя покинуть…»

Если я нахожусь в рехабе три месяца и думаю: «Выйду отсюда — непременно употреблю, осталось всего каких-то девять дней», то что в это время делает болезнь? Она просто барабанит пальцами и ждет тебя. В Обществе анонимных алкоголиков часто говорят, что когда вы находитесь на деловой встрече или на собрании, то ваша зависимость в это время на улице отжимается на одной руке. Она просто ждет, когда вы выйдете.

Я несколько раз находился на грани жизни и смерти и знаю, что чем ниже вы падаете, тем большему числу людей вы можете помочь (к вашему сведению, смерть находится настолько низко, насколько это возможно). Когда моя жизнь раскручена на полную катушку, вокруг меня всегда есть люди, которых я курирую, люди, которые звонят мне, чтобы я помог им наладить их жизни. Два года, с 2001-го по 2003-й, были одними из самых счастливых в моей жизни именно потому, что я тогда был трезвым, сильным и помогал людям.

Были у трезвости и другие хорошие побочные эффекты. Некоторые я знаю только по своему опыту. Было такое время, когда со мной случилось чудо: я ходил по клубам, но пить не хотел. И позвольте мне сказать вам, что в любом клубе в два часа ночи нет никого популярнее, чем трезвый парень, который подходит к незнакомой женщине и говорит ей: «Привет, как дела?» Не думаю, что я когда-нибудь занимался сексом чаще, чем в эти два года.

Но болезнь терпелива. Постепенно вы расслабляетесь и перестаете ходить на встречи, на которые вы должны были ходить. «А зачем мне тащиться туда в пятницу вечером?» И когда вы глубоко погрузитесь в такой образ мысли, за вами придет алкоголизм — сбивающий с толку, терпеливый и сильный. Внезапно вы вообще перестанете ходить на какие-либо встречи, убедив себя, что вы и так все понимаете. «Зачем мне что-то делать? Я и так все понимаю!»

Зависимые — это не плохие люди. Мы просто люди, которые пытаются чувствовать себя лучше, но у нас есть эта болезнь. Когда мне плохо, я думаю: «Дайте мне что-нибудь, от чего мне станет лучше». Это же так просто. Я бы по-прежнему продолжил пить и принимать наркотики, но из-за последствий применения я этого не делаю, потому что у меня настолько поздняя стадия, что это меня убьет.

* * *

Недавно мама сказала, что она гордится мной. Я написал сценарий для фильма, и она его прочитала. Мне хочется, чтобы она сказала это и про всю мою жизнь.

Когда сказал ей об этом, она заметила: «А как насчет небольшого прощения?»

— Я прощаю тебя, — сказал я. — В самом деле.

Интересно, сможет ли она простить меня за все то, через что я заставил ее пройти…

* * *

Если такой эгоистичный ленивый ублюдок, как я, может измениться, то может измениться любой. Ни один секрет не становится хуже только потому, что он был рассказан. В этот момент моей жизни из меня потоком льются слова благодарности, потому что я должен был умереть, но этого почему-то не произошло. Должна же быть какая-то причина? Если ее нет, то для меня этот мир слишком сложен.

Я больше не верю в полумеры. Путь наименьшего сопротивления скучен, а шрамы интересны — они рассказывают честную историю и являются доказательством того, что битва состоялась, и в моем случае она завершилась трудной победой.

У меня теперь много шрамов.

Когда я впервые снял рубашку в ванной комнате по возвращении из больницы после первой операции, я расплакался — так меня это впечатлило. Я думал, что моя жизнь закончилась. Примерно через полчаса после этого я набрался сил для того, чтобы позвонить знакомому наркоторговцу. К моему удивлению, он начал расспрашивать меня, что случилось, — как будто был не наркоторговцем, а социальным работником или священником.

Три дня назад мне сделали четырнадцатую операцию — это четыре года спустя после первой. И я снова заплакал. Между тем мне пора к этому привыкнуть, потому что операции будут всегда — для меня эта история никогда не закончится. У меня всегда будет кишечник девяностолетнего человека. На самом деле я плакал после каждой операции. После каждой.

Но! Я перестал звонить наркоторговцам.

На моем животе так много шрамов… Чтобы понять, что я прошел через войну, войну, которую я устроил сам себе, мне достаточно просто посмотреть вниз. Однажды на каком-то голливудском мероприятии (слава богу, дресс-код не запрещал появление в рубашках, а напротив, на этом настаивал) Мартин Шин повернулся ко мне и сказал: «Знаешь, что святой Петр говорит каждому, кто пытается попасть в рай?» И когда я непонимающе на него посмотрел, то человек, сыгравший президента в сериале «Западное крыло», сказал: «Петр говорит: “А почему у тебя нет шрамов? Неужели тебе не за что было бороться?”».

Мартин Шин, Аль Пачино, Шон Пенн, Эллен ДеДженерес, Кевин Бейкон, Чеви Чейз, Роберт Де Ниро — это все члены неформального Клуба знаменитостей, к которому вы автоматически присоединяетесь, когда в аэропорту или на светском мероприятии к вам тоже подходит кто-то известный и говорит: «Привет!» — как будто мы давно знакомы.

Но шрамы, шрамы… Мой живот стал похож на рельефную карту Китая. Шрамы дико болят. К сожалению, сейчас мой организм просто смеется над тридцатью миллиграммами оксиконтина. Заглатывать таблетки просто бесполезно; единственное, что немного помогает, так это лекарства, вводимые внутривенно. Я, понятное дело, не могу принимать их дома и потому возвращаюсь в больницу.

В январе 2022 года мне сделали пятнадцатисантиметровый разрез с помощью металлических скоб. Вот такая жизнь у человека, которого благословило Что-то Большое и Ужасное. А еще мне не дают курить. Хорошо, если я переживу этот день без курева и никаких безумств не произойдет. Впрочем, когда я не курю, то быстро набираю вес. На самом деле в последнее время я набрал его столько, что, когда смотрю в зеркало, мне кажется, что за мной еще кто-то стоит.

Когда вы отказываетесь от алкоголя, то набираете вес. Когда вы бросаете курить, то тоже набираете вес. Таковы законы природы…

Что касается меня, то я бы поменялся местами с каждым из моих друзей — Прессманом, Бирко, да с кем угодно. Почему? Да потому что никто из них не имел дела с Большой Ужасной Вещью. Никто из них за всю свою жизнь не боролся с мозгом, созданным для того, чтобы их убивать. Я бы все отдал, лишь бы этого со мной не случилось. Никто не верит, но это правда.

Но моя жизнь больше не горит. Осмелюсь сказать это, несмотря на всю продолжающуюся суматоху. Я повзрослел. Я стал более настоящим, более искренним. Теперь мне не нужно выходить из комнаты, оставляя там людей, которые корчатся от смеха. Мне просто нужно встать и выйти из комнаты.

И желательно не бежать прямиком в туалет.

Теперь я стал более спокойным. Более искренним. Более способным. Конечно, есть шанс, что если я захочу сыграть хорошую роль в кино, то сейчас мне придется писать ее самому. Но я могу и это. Мне всего достаточно. Более чем достаточно. И мне больше не нужно устраивать шоу. Я оставил свой след. Теперь пришло время сидеть сложа руки и всем этим наслаждаться. И найти настоящую любовь. И настоящую жизнь, а не ту, которой управляет страх.

Я — это я. И этого должно быть достаточно, этого всегда было достаточно, но я этого не понимал. А теперь понимаю. Я — актер, я — писатель. Я — человек. И при этом хороший человек. Я хочу добра для себя и для других и могу продолжать работать ради этого. Видимо, есть причина, по которой я все еще нахожусь здесь. Хотелось бы выяснить, в чем состоит та задача, которая была передо мной поставлена.

И это выяснится. Без спешки, без отчаяния. Самый простой ответ на мои вопросы состоит в том, что я здесь и я забочусь о людях. Теперь я просыпаюсь с любопытством и спрашиваю, что мир приготовил для меня, а я для него. И этого достаточно, чтобы продолжать жить.

Я хочу продолжать учиться. Я хочу продолжать преподавать. В этом состоят большие надежды, которые я возлагаю на себя. А пока я хочу смеяться и хорошо проводить время с друзьями. Я хочу заниматься любовью с женщиной, которую безумно люблю. Я хочу стать отцом и сделать так, чтобы мои родители гордились мной.

Теперь я полюбил искусство и начал его коллекционировать. Я купил картину Бэнкси на аукционе в Нью-Йорке. Купил по телефону. Я никогда не встречался с этим художником, но хочу, чтобы он знал, что если когда-нибудь в моем доме случится пожар, то я буду спасать моего Бэнкси. Интересно, будет ли ему все равно или нет? (На самом деле он, скорее всего, скажет, что именно он и устроил этот пожар.)

Я многого добился в жизни, но мне еще много предстоит сделать. И это меня волнует, каждый день. Я — мальчик из Канады, у которого сбылись все его мечты. Просто это были неправильные мечты. И вместо того чтобы сложить руки, я изменился и нашел себе новые мечты.

Я постоянно их нахожу. Они тут как тут, в поле зрения, в Долине, на бордюрах и во вспышках, которые отскакивают от океанской глади, когда по ней бьет солнце… Вот как-то так.

Когда кто-то делает что-то хорошее для кого-то другого, я вижу Бога. Но нельзя отдать то, чего у тебя нет. Поэтому я стараюсь улучшать себя каждый день. Когда наступают такие моменты, что я нужен, то я понимаю, что переработал свое дерьмо и теперь делаю то, ради чего мы все здесь находимся, то есть просто помогаю другим.

Интерлюдия

Место для курения

В один прекрасный день Господь Бог и мой лечащий врач встретились и решили чудесным образом избавить меня от желания принимать наркотики. Желания, которое преследует меня с 1996 года.

Мой терапевт сказал:

— В следующий раз, когда вы подумаете об оксиконтине, я хочу, чтобы вы также подумали о том, как прожить остаток своих дней с калоприемником.

Господь Бог ничего не сказал, но, наверное, и не должен ничего говорить, потому что Он Бог. Но Он точно был где-то рядом.

Надо сказать, что слова моего терапевта, сказанные после девяти долгих месяцев пользования калоприемником, сильно меня задели. А когда слова человека сильно тебя задевают, то будет благоразумнее немедленно приступить к делу. То, что он сказал, заставило открыться очень маленькое окно возможностей, и я проскользнул через него. И оказалось, что за окном есть жизнь без оксиконтина.

Следующий шаг после оксиконтина — героин. Меня это слово всегда пугало. И этот страх, несомненно, спас мне жизнь. Я боюсь того, что мне так сильно понравится этот наркотик, что я никогда не перестану его принимать и он меня убьет. Я не знаю, каково это — сидеть на героине, и не хочу этому учиться. Даже в самые мрачные дни я никогда не рассматривал этот вариант.

Итак, поскольку героин исключался, а оксиконтин был единственным наркотиком, который я хотел принимать, то можно было с уверенностью сказать, что желание принимать наркотики у меня вообще исчезло. Я не мог найти его, даже если бы попытался, но я и не пытался. Мне стало легче стоять на ногах. Я почувствовал свободу — избавился от вредной привычки. Та часть моего мозга, которая хотела меня убить, просто исчезла, хотя и не так быстро, как хотелось бы.

Недавно мне сделали четырнадцатую операцию на желудке — на этот раз по удалению грыжи, которая торчала из брюшной стенки. Было очень больно, и мне дали оксиконтин. Мы, зависимые, не мученики — если мы испытываем сильную боль, то нам разрешают принимать обезболивающие, просто это нужно делать осторожно. Это означает, что баночка с таблетками никогда не находится у меня в руках, лекарства мне всегда вводит кто-то другой и в соответствии с предписаниями. Это также означало, что у меня появился совершенно новый шрам на животе, на этот раз это был разрез длиной 15 сантиметров. Вот так, ребята! Когда у меня лопнула толстая кишка, то вы распахали меня так, что в разрез можно было засунуть шар для боулинга, а этот разрез, выходит, еще больше?

Когда после операции я принял лекарство, то боль сразу утихла. Но произошло и еще кое-что: я снова почувствовал, как мой пищеварительный тракт замерзает. Это что, какое-нибудь посттравматическое стрессовое расстройство? Всякий раз, когда это случалось, я попадал прямо в отделение неотложной помощи, где, как я знал, мне либо дадут что-нибудь такое, чтобы я смог сходить в туалет, либо скажут, что мне срочно нужна операция. И каждый раз, когда мне делали операцию, был шанс, что я проснусь с мешочком, который называется калоприемником. Это уже случалось дважды, так что легко могло повториться.

Знаете, что может гарантировать, что я никогда не проснусь после операции с вечным калоприемником? Прекращение приема оксиконтина. А я это уже сделал. Я стал свободен. Нет слов, чтобы описать, насколько огромной стала для меня эта новость. С тех пор я не интересовался приемом наркотиков. Хочу позаимствовать у комментатора Эла Майклса его бессмертные слова, сказанные в тот момент, когда кучка американских студентов обыграла хваленую сборную СССР по хоккею на зимних Олимпийских играх в Лейк-Плэсиде в 1980 году:

— Вы верите в чудеса? Да!!!

Когда я пересматриваю эту игру, по моей спине до сих пор бегают мурашки. Что ж, это было мое время, мое чудо.

Я всегда верил в теорию, согласно которой Бог не ставит перед вами такую задачу, с которой вы не сможете справиться. В данном случае Бог дал мне три недели. Три недели свободы. А затем Он поставил передо мной новую и гигантскую задачу.