Друзья, любимые и одна большая ужасная вещь. Автобиография Мэттью Перри

На этом я завершаю раздел этой книги, посвященный насилию.

10

Одна Большая и Ужасная Вещь

Представьте себе: вам нужно вернуться на съемочную площадку, где вы несколько недель назад едва ли не в буквальном смысле нагадили в кровать. При этом некоторое время вы находились вне реальности, произнося невнятные речи и принимая неверные решения. А теперь вы находитесь в Нью-Йорке, и хотя у вас не один, а целых два трезвых компаньона, вы сами звоните в отель и голосом, который дрожит от токсинов, говорите: «Пожалуйста, поставьте в ванную комнату моего номера бутылку водки… Да, в ванную комнату. Спрячьте ее там где-нибудь».

А потом, когда этот день подходит к концу, вы возвращаетесь в этот чертов гостиничный номер, выпиваете бутылку водки и наконец снова чувствуете себя хорошо — часа три. А на следующий день приходится все это проворачивать заново. Когда вы с кем-нибудь разговариваете, то дрожите, но делаете вид, что у вас нет серьезных проблем. А потом все тем же дрожащим голосом вы звоните в отель и говорите, чтобы они снова провернули эту схему… Ну да, с бутылкой водки в ванной.

Наверное, это всегда будет трудно понять «нормальному человеку» — так мы, зависимые, называем всех вас, везучих неалкоголиков. Попробую объяснить. Если ты выпьешь целую бутылку водки, то на следующий день тебе будет очень плохо. Несколько рюмок с утра, конечно, помогают, но я в то время играл главную роль в большом художественном фильме, который снимали в студийных павильонах, поэтому по утрам пить не мог. Тебя тошнит, ты дрожишь, тебе кажется, что все твои внутренности пытаются поодиночке вырваться из твоего тела. И так весь день — весь 14-часовой рабочий день.

Единственный способ исправить твое болезненное состояние — это выпить столько же или немного больше на следующий вечер. «Не легче ли просто не пить?» — говорят трезвенники. Но мы, алкоголики, чувствуем, что если не выпьем, то в буквальном смысле сойдем с ума, не говоря уже о том, что алкоголику будет становиться все хуже и хуже, да и выглядеть он будет хуже, если не опустошит бутылку.

— А как же фильм?

Это неважно — я должен выпить.

— А как насчет того, чтобы сделать перерыв на одну ночь?

Это невозможно.

Еще вопросы есть?

Итак, я находился в Далласе и сидел на метадоне, литре водки в день, кокаине и ксанаксе… Каждый день я приходил на съемочную площадку, терял там сознание, сидя в кресле, приходил в себя, чтобы отыграть сцену, спотыкался, пытаясь встать, а затем в течение двух минут просто орал что-то в камеру и возвращался к своему креслу для дальнейшего сна.

В этот период своей жизни я был одним из самых известных людей в мире — фактически, меня сжигало раскаленное добела пламя славы. Поэтому никто не осмеливался мне сказать ни слова о моем ужасающем поведении. Киношники хотели, чтобы фильм был снят, чтобы мое имя напечатали на афише и чтобы они заработали свои 60 миллионов долларов. А «Друзья»? Да с «Друзьями» было еще хуже. Никто не хотел связываться с этой машиной для производства денег.

В какой-то момент во время съемок фильма «Мошенники» мне стало казаться, что мне может как-то помочь валиум. Для того чтобы лично проследить за приемом валиума, в мой двухэтажный гостиничный номер прибыл доктор. Накануне его приезда я выпил большую бутыль водки — ну, ту, что с ручкой. Осматривая номер, доктор заметил бутылку и нервно спросил:

— Вы что, все это выпили?

— Да, — сказал я. — А можно мне принимать валиум не каждые шесть часов, а каждые четыре часа?

При этих словах он развернулся и побежал на максимальной скорости вниз по винтовой лестнице к двери — видимо, для того, чтобы его точно не было в номере, если Мэттью Перри вдруг умрет.

Но после того как Джэми Тарсес сказала мне, что я исчезаю, я не исчез, а ушел в рехаб и в конце концов вернулся, чтобы закончить фильм.

Вот так я выглядел во время съемок «Мошенников». Я был в ужасном состоянии. Я чувствовал себя во всем виноватым, извинился перед всеми и, как мне хотелось бы думать, на отлично отработал последние тринадцать съемочных дней. Все изо всех сил старались быть ко мне добрыми, но постоянно злились; режиссер злился, потому что я испортил ему фильм; моя партнерша Элизабет Херли была в ярости, потому что из-за меня она не снялась в другом фильме, и т. п.

Мне нужно было реально загладить свою вину — между прочим, это часть того, чему нас учит Общество анонимных алкоголиков. Итак, я перезаписал свои невнятно произнесенные реплики во всем фильме — а это означало, что я еще раз прошел весь этот фильм, проводя дни и ночи в звуковой студии. Три звонка — и я произношу свою реплику в соответствии с тем, как движутся мои губы на экране.

У меня это получалось достаточно хорошо — по крайней мере, мы убрали из фильма всю нечленораздельную речь. Затем я взял на себя обязательство поднять в прессе самую высокую волну в ее истории. Я вылез на обложки всего, что только издавалось, я участвовал в каждом ток-шоу, какое только можно себе представить. В общем, я из кожи вон лез, чтобы все исправить.

Конечно, фильм все равно провалился. Мне заплатили за него 3,5 миллиона долларов, после чего на меня подали в суд за сокрытие того факта, что у меня были проблемы со здоровьем. Однажды за столом переговоров команда страховщиков столкнулась со мной лицом к лицу, и дело закончилось тем, что я просто выписал им чек на $ 650 000.

Помню, я тогда подумал: «Чел, вот что значит не выучить правила жизни». Я был человеком беспорядочным, эгоистичным и самовлюбленным. Все вокруг должно было быть связано со мной — и при этом я сочетал это требование с очень удобным комплексом неполноценности. Это была почти фатальная комбинация. Я был весь в себе с тех пор, как мне исполнилось десять лет, с того момента, когда я огляделся и сказал: «Э, да здесь каждый сам за себя». Я был постоянно сосредоточен на себе, чтобы держать себя в руках.

Но Общество анонимных алкоголиков учит нас, что так жить нельзя.

Одна из вещей, которую вы должны сделать по программе Общества анонимных алкоголиков «12 шагов к исцелению», — это лично провести инвентаризацию моральных ценностей (четвертый шаг). На этом шаге вы должны составить список всех людей, на которых вы злитесь, и объяснить почему. (У меня в этом списке было 68 (шестьдесят восемь!) имен.) Затем вы записываете, как это повлияло на вас, и все это кому-то зачитываете (это шаг пятый).

В ходе реализации этого процесса — а также благодаря заботе и любви моего великого куратора, которому я прочитал весь свой список, — я понял, что я не являюсь центром Вселенной. Узнав об этом, я испытал своего рода облегчение. Оказывается, кроме меня в мире существуют и другие люди, у которых тоже есть свои нужды и заботы, и эти люди столь же важны, как и я.

(Если вы сейчас качаете головой, то что ж… Давайте, дерзайте. Пусть тот, кто без греха, первым бросит в меня камень.)

Трезвость стала теперь самым важным в моей жизни. Потому что я узнал, что если что-то поставить впереди трезвости, то вы все равно потеряете это «что-то», если будете пить.

Я прочитал свой список моему куратору в один прекрасный весенний день в великолепном месте — это центр в Лос-Анджелесе, который называется «Озерное святилище братства самореализации» (Self-Realization Fellowship Lake Shrine). Расположенное на холме с видом на Тихий океан святилище — это поистине умиротворяющее место; здесь есть озеро, сады, храмы и даже урна с частицей праха Махатмы Ганди — это единственная подобная святыня за пределами Индии.

Когда я закончил читать свой список, мы вдруг поняли, что в саду начинается свадебная церемония. Я смотрел, как пара улыбалась друг другу, как выступали семьи в своих лучших нарядах, как улыбался священник, ожидая момента, когда можно будет произнести слова «в горе и в радости» и «пока смерть не разлучит вас». Я очень долго никому не принадлежал, наркозависимость была и моим добрым другом, и моим злым другом, и моим палачом, и моим любовником — все в одном. Это было Одна Большая и Ужасная Вещь. Но в тот день там, наверху, в доме с видом на океан (конечно, в таком месте всегда должен быть прекрасный вид), рядом с молодоженами, рядом с Ганди, который был где-то тут, я почувствовал пробуждение. Я понял, что нахожусь здесь не только ради «Огромной и Ужасной Вещи». Я понял, что могу помогать людям, любить их, потому что из-за того, что я опустился далеко вниз, у меня есть история, которую я могу рассказать, история, которая действительно может помочь людям. Помогать другим — вот что стало для меня ответом.

* * *

19 июля 2019 года на первой полосе The New York Times были опубликованы истории о Дональде Трампе и Сторми Дэниелс, о пожаре с человеческими жертвами в аниме-студии в Киото и о пуэрториканцах, с которых, согласно заголовку, было «уже достаточно».

Я ничего об этом не знал. В ближайшие две недели я ничего не узнаю ни о том, что наркобарон Эль Чапо, Коротышка, получил пожизненный срок плюс еще 30 лет; ни о том, что какой-то девятнадцатилетний парень застрелил трех человек (а потом себя) на празднике чеснока в Гилрое, Калифорния; ни о том, что Борис Джонсон стал премьер-министром Великобритании.

Когда я очнулся от комы, я закричал. Рядом была моя мать. Я спросил ее, что случилось. Она сказала, что у меня лопнула толстая кишка.

— Удивительно, что ты жив, — сказала она. — Твоя стойкость невероятна. В твоей жизни кое-что изменится, но ты будешь в порядке. Калоприемник смогут удалить примерно через 9 месяцев.

Тут я подумал: «Значит, у меня есть калоприемник? Замечательно. Девушек это определенно будет заводить».

А еще я сказал: «Большое спасибо», после чего перевернулся на другой бок и действительно не разговаривал и не двигался две недели. Из-за того, что я сделал, я оказался в нескольких дюймах от смерти. Я был подсоединен к пятидесяти аппаратам, и мне нужно было заново учиться ходить.

Я возненавидел себя. Я чуть не убил себя. Стыд, одиночество, сожаление были слишком велики для того, чтобы с ними справляться. Я просто лежал, пытаясь разобраться со всем этим, но у меня ничего не получалось. Все уже было сделано. Я боялся умереть, но мои мысли прямо противоречили моим действиям.

Теперь все было кончено. «Шоу Мэттью Перри» окончательно отменили из-за опиатов.

Конечно, иногда я мог обращать внимание на то, что происходит в комнате, но не более того. И уж точно ни в чем происходящем я не участвовал. Ко мне приходили мои лучшие друзья, Крис и Брайан Мюррей. Недели через три ко мне приехала Мария, сестра по отцу.

— Ты готов узнать, что случилось? — сказала она.

Я кивнул (едва заметно).

— После того как у тебя лопнула толстая кишка, тебя подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. Тут тебя вырвало. Все эти массы, все это дерьмо попало тебе в легкие. Тебя подключили к аппарату ЭКМО — и ты как-то выжил. Ты 14 дней был в коме.

Думаю, после этого разговора я молчал еще неделю, потому что понял, что сбылись мои самые большие страхи, а именно — что я это с собой сделал. Однако был в этом деле и один плюс. Четырнадцатидневная кома — это очень простой способ бросить курить.

Я принимал опиаты, отказывался от опиатов и возвращался к разным опиатам так долго, что в результате пострадал от ситуации, в которой оказывается только очень маленькая часть населения. Опиаты вызывают запоры. Это даже как-то поэтично: я оказался настолько переполнен дерьмом, что оно своим взрывом чуть меня не убило.

И теперь у меня возникла сложная ситуация с кишечником.

Когда я крутился на земле от Боли, последние слова, которые я сказал Эрин перед тем, как потерять сознание и впасть в кому, были такими: «Не бросай меня». Наверное, я имел в виду «Не бросай меня здесь и сейчас», но она, как и все другие друзья и члены семьи, восприняла эти слова буквально. Эрин пять месяцев дежурила по ночам в этой больнице.

Я часто вспоминаю то время и всякий раз благодарю Бога за то, что это случилось до эпидемии ковида. Если бы это произошло позже, то я бы тогда провел эти пять месяцев в палате в полном одиночестве. Как бы то ни было, я ни разу не оставался в палате один. Это было свидетельством любви Божией, воплотившейся в человеческой форме.

К этому времени мы с мамой стали экспертами по кризисным ситуациям. Я всегда хотел ей рассказать о том, что это маленькое шоу под названием «Друзья», как и все другие шоу и фильмы, я, по сути, делал ради нее. Вместе с тем мама оставалась единственным человеком в мире, который не особо обращал внимание на «Друзей». Конечно, при случае она иногда упоминала об этом сериале, но никогда не кипела от гордости за то, чего добился ее сын.

Вместе с тем я не думаю, что мне тогда сильно была нужна ее гордость. И если вы собираетесь обвинять своих родителей в чем-то плохом, то тогда вы должны воздать им должное и за все хорошее. Если бы моя мама не была моей мамой, я бы никогда не смог сыграть роль Чендлера. Если бы моя мама не была моей мамой, я бы никогда не заработал 80 миллионов долларов. Потому что мой Чендлер просто прятал настоящую боль. Можно ли представить себе лучшего персонажа для ситкома! Человек, который шутил обо всем, чтобы не пришлось говорить о чем-то реальном, — так начинал Чендлер. В первоначальном варианте шоу Чендлер вообще должен был «наблюдать за жизнями других людей». Это должен был быть парень, который в конце сцены пошутит и прокомментирует то, что только что произошло. Шут в «Короле Лире», говорящий правду там, где ее не было. Но в конце концов Чендлер так всем понравился, что превратился в отдельного главного персонажа. Он заменил то, что я на самом деле должен был сделать в реальной жизни, — жениться, завести детей… и в конце концов совершать некоторые поступки, о которых я не могу здесь говорить в подробностях.

Дело в том, что в свои пятнадцать лет я бросил мать — точно так же, как раньше ее бросил мой отец. Да, со мной было нелегко ужиться, а она сама оставалась ребенком. И при этом она всегда старалась делать все возможное и после комы провела со мной пять месяцев в больничной палате.

* * *

Если ваша толстая кишка разрывается из-за злоупотребления опиатами, то благоразумнее всего будет больше не просить ни у кого опиатов для того, чтобы разрулить эту ситуацию… Но я, конечно же, их попросил.

И мне их дали.

Почему? Я был невероятно подавлен и, как всегда, хотел почувствовать себя лучше. Кроме того, в моем животе имелась дыра, в которую можно было засунуть шар для боулинга. Это ли не достаточный предлог для того, чтобы принимать обезболивающие? Еще раз, просто для того, чтобы вы поняли: из-за опиатов я оказался на грани смерти и потому попросил врачей решить эту проблему… с помощью опиатов! Так что нет, даже после этого катастрофического события я не завязал. Я ничему не научился. Я все еще хотел их принимать.

Когда после лечения я вышел из больницы, то действительно выглядел очень хорошо. Я сильно похудел, но был настолько травмирован, что мне нельзя было делать операцию по замене «мешочка» еще как минимум девять месяцев. Итак, я вернулся домой, в свою квартиру, и начал врать всем о сильнейших болях, которые я испытываю, — просто для того, чтобы получить обезболивающее. На самом деле мне не было больно; это было скорее раздражение, чем боль. Но врачи верили моей лжи и давали мне тонны опиатов. Кроме того, я снова начал курить.

Вот такая была у меня жизнь.

Да, и давайте не будем забывать о том, что этот хренов калоприемник постоянно рвался, регулярно — не менее пятидесяти раз — оставляя меня в полном дерьме.

Дорогие мои люди, ответственные за изготовление калоприемников! Ну вы, придурки, сделайте же наконец так, чтобы эти мешки больше не рвались! Не я ли смешил вас в «Друзьях»? Если так, то не надо размазывать мне дерьмо по лицу!

Когда наркоман принимает таблетку, он испытывает эйфорию. Но через некоторое время таблетки перестают действовать, потому что к ним возникает привыкание. Но наркоман по-прежнему очень, очень хочет снова испытать эйфорию, поэтому он принимает две таблетки вместо одной для того, чтобы получить то ощущение, которое раньше возникало после приема одной таблетки.

Потом уже ему не хватает и двух таблеток, и в ход идут три.

В прошлом я много играл в эту маленькую игру и доходил до пятидесяти пяти таблеток в день. (Посмотрите вторую половину третьего сезона сериала «Друзья». Там я совсем хилый, худой и больной. Это определенно было заметно, но мне никто об этом ничего не сказал.)

В больнице Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе мне давали опиаты от фиктивной боли в желудке, но мне их было нужно все больше и больше, поэтому я позвонил торговцу наркотиками. Тогда я жил на сороковом этаже высотного здания в Сенчури-Сити, а это означало, что мне нужно было придумать, как спуститься на сорок этажей вниз, отдать дилеру деньги в пустой сигаретной пачке и получить свои таблетки. Потом мне предстояло незаметно вернуться на сороковой этаж, принять таблетки и на какое-то время почувствовать себя хорошо.

Теперь мне это приходилось проделывать в условиях, когда вместе со мной в квартире находились мой компаньон по обществу трезвости, медсестра и Эрин. Надо ли говорить, что я в этом деле не преуспел — пытался четыре раза провернуть это дело, и ровно четыре раза меня ловили. Врачи университетской больницы были недовольны моим поведением и сказали, что мне нужно перебраться в центр реабилитации.

У меня не было выбора — я был зависим от всего, что мне давали. Если бы я просто сказал им: «Идите на…», то это, возможно, был бы славный момент в моей биографии, но без наркотиков мне все равно было бы безумно плохо. Я был поставлен в довольно странное положение: мне пришлось выбирать, где я буду несколько месяцев сидеть взаперти — в Нью-Йорке или в Хьюстоне. Неужели не нашлось кого-то более одаренного, чем я, для того, чтобы принять это решение? Я, будучи наименее квалифицированным человеком для принятия каких-либо решений, выбрал Нью-Йорк.

Когда мы прибыли в реабилитационный центр в Нью-Йорке, я уже был в улете, хотя притворно хватался за живот. Больше всего это место напоминало тюрьму, но все там улыбались.

— Ребята, чему вы так радуетесь, вашу мать? — спросил я. (Похоже, у меня появилась склонность к ворчливости.) Я принимал 14 миллиграммов ативана и 60 миллиграммов оксиконтина. У меня стоял калоприемник. Я спросил, где тут можно курить, и мне сказали, что здесь курить нельзя.

— Ноги моей здесь не будет, если я не смогу тут курить, — сказал я.

— Нет, здесь нельзя курить.

— Да это я уже слышал. Но как, мать вашу, я вдобавок ко всему смогу бросить курить?

— Мы дадим вам пластырь.

— Но тогда не вините меня в том, что я скурил ваш гребаный пластырь, — сказал я.

Сошлись на том, что меня будут держать на ативане и посадят на субоксон, а курить я смогу во время детокса, но не в основном блоке. Это означало, что я мог курить еще четыре дня. Когда я хотел покурить, сотрудница выводила меня на улицу и стояла рядом со мной, пока я не закончу.

Это действовало на меня успокаивающе.

Так прошло три ночи, и тут мне попалась на глаза очень красивая и чрезвычайно сметливая медсестра. Она очень хорошо за мной ухаживала, а я с ней напропалую заигрывал — заигрывал настолько, насколько можно заигрывать с той, кто постоянно меняет тебе калоприемник. Приближался тот страшный день, когда мне придется бросить курить, поэтому мне разрешили выйти с этой замечательной медсестрой на чашечку кофе. Соответственно мое настроение слегка улучшилось. Я флиртовал и сыпал шутками в духе «мы все тут в реабилитационном центре, так что с нами по определению ничего не может случиться».

Когда мы вернулись в центр, медсестра мне сказала:

— Могу я попросить вас об одном одолжении?

— Для вас — все что угодно, — сказал я.

— Пожалуйста, прекратите свои попытки трахнуть эту знойную медсестру.

Она имела в виду себя. Господи боже мой!

— А я думал, что мы оба флиртуем самым безопасным способом: это когда ты знаешь, что ничего такого не будет, — промямлил я.

Я пробыл там еще четыре месяца и больше никогда с ней не флиртовал. Она также не флиртовала в ответ на отсутствие моего флирта — возможно, потому что много раз видела меня в собственном дерьме.

Я перебрался в свой блок, познакомился с терапевтами — Брюсом, Венди, кем-то еще, — но не хотел иметь с ними никаких дел. Все, что я хотел сделать, — это закурить. Или поговорить о курении. Или курить, говоря о курении.

Все люди для меня слились в одну огромную сигарету.

Я редко покидал свой блок. Калоприемник постоянно рвался. Я позвонил маме и попросил ее приехать и спасти меня. Она сказала, что если я отсюда уеду, то начну курить, а это будет ужасно, потому что мне предстоит операция. Я позвонил своему терапевту, умолял ее вытащить меня отсюда. Она ответила мне теми же словами, что и мама.

Я впал в ступор.

У меня началась паника. Калоприемник полон. Наркоты нет. Ничто не отделяло меня от меня. Я чувствовал себя маленьким ребенком, который в темноте боится монстров. Но, может, я сам стал монстром?

Я нашел эту лестницу. Медсестра? Ее нигде не было. Терапия? На хрен терапию. Я бился головой об эти стены с той же силой, с какой Джимми Коннорс бил справа от линии. Много топ-спинов.[21] Прямо с этой чертовой линии.

Лестничные проемы.

* * *

Вот так каждый день я все ближе и ближе подходил к смерти.

Запас трезвости во мне кончился. Если я уйду, то никогда не смогу вернуться. И если бы я ушел, то ушел бы жестко. Мне пришлось бы очень сильно попотеть, потому что у меня очень высокая живучесть.

Моя история не похожа на историю Эми Уайнхаус, которая какое-то время держалась трезвой, а потом первая же выпивка ее убила. Но в том документальном фильме[22] она говорит фразу, которая верна и для меня. Когда она выиграла «Грэмми», то сказала другу: «Я не могу этим наслаждаться, если я не пьяна».

Идея быть знаменитым, идея быть богатым, идея быть самим собой — я не могу наслаждаться ни одной из этих идей, если я не буду под кайфом. И я не могу думать о любви в отрыве от желания кайфануть. У меня нет духовной связи, которая защищает меня от этих чувств. Вот почему я все время нахожусь в поиске.

В первый раз, когда я достиг дозы в 55 таблеток в день, как персонаж Бетси Маллум в мини-сериале «Ломка», я не понимал, что со мной происходит. Я не знал, что я зависим. Я стал одним из первых среди селебрити, кто публично отправился в рехаб. Да, в 1997 году я участвовал в телешоу номер один в Америке и в это же время отправился в реабилитационный центр, и эта новость попала на обложки всех журналов. Но я понятия не имел, что со мной происходит. Бетси Маллум в сериале «Ломка» переходит на героин, а это полная сайонара — вы видите, как она кивает, улыбается и умирает. Но эта улыбка, это чувство… я все время хочу его испытать. Должно быть, она почувствовала себя как никогда хорошо, но это ее и убило. Я все еще ищу этот блаженный момент, но только без смерти. Я хочу найти такую связь. Я хочу найти связь с чем-то большим, чем я, потому что я убежден: это единственное, что на самом деле спасет мою жизнь.

Я не хочу умирать. Я боюсь умереть.

Я даже не научился находить безопасные пути для получения наркотиков. Однажды один из моих соратников по работе познакомил меня с нечестным доктором. Я сказал ему, что у меня мигренозные головные боли — на самом деле у меня было, наверное, восемь врачей, которые лечили мою выдуманную мигрень, но я все равно сделал 45-минутную МРТ, чтобы получить у него «лекарства». Иногда, когда дела шли совсем плохо, я даже заходил к наркоторговцам домой. Когда мой наркодоктор умер, ему на смену пришла медсестра. У нее были все таблетки, но она жила в Долине, и всякий раз, когда я хотел получить таблетки, мне приходилось ехать к ней. Результат: я все время был в ужасе.

Она говорила:

— Войдите!

— Нет! — кричал я. — Нас арестуют! Просто возьми деньги, а я сваливаю!