Друзья, любимые и одна большая ужасная вещь. Автобиография Мэттью Перри

К концу первого (и единственного) сезона зрители стали демонстрировать склонность соглашаться с оценкой Рабина. Количество зрителей сократилось до четырех миллионов, и только 5 процентов телевизоров были постоянно настроены на это шоу.

Мы были обречены на неудачу.

Я особо не страдал от успехов и неудач — как я уже говорил, популярное телешоу не могло заполнить мою душу. Ее в любом случае должно было заполнить что-то другое.

* * *

Два года «секса без обязательств» переросли в любовь. Это был один из самых «нормальных» периодов моей жизни. Правда, иногда у меня тоже случались небольшие промахи, я тогда принимал две дозы препарата оксиконтин, после чего шесть дней должен был проходить детоксикацию. Между тем наши отношения углубились настолько, что теперь мне нужно было срочно задать ей один вопрос.

В один прекрасный день я сказал: «Думаю, мы должны перестать себя обманывать. Мы любим друг друга». Она ничего мне не возразила. Я любил ее, очень сильно любил. Тем не менее наши интимные проблемы не обошло то обстоятельство, что мы оба были увлечены работой. Мой страх, что она уйдет, все еще был на месте, просто глубоко окопался. И кто знает, возможно, она тоже боялась, что я ее брошу.

Тем не менее момент истины настал.

На Рождество я заплатил огромную сумму художнику, который написал наш двойной портрет. Наши отношения всегда были связаны как с сексом, так и с текстами — по крайней мере, в течение первых четырех лет. Как я узнал от своего бизнес-менеджера, за это время мы друг другу отправили и получили примерно 1780 писем. Итак, в правом нижнем углу картины, как всегда, сидела она со свежим номером The New York Times и бутылкой воды, а в левом нижнем углу находился я — в футболке с длинным рукавом, поверх которой была надета другая футболка — я всегда так ходил. В руках у меня была банка Red Bull, а просматривал я Sports Illustrated… Поскольку все это время мы переписывались, то художник добавил 1780 сердечек, по одному для каждого письма, и соединил их вместе, чтобы получилось одно огромное сердце. Я никогда раньше не тратил такие деньги на подарок. Я любил эту женщину и хотел, чтобы она это знала.

Мой план состоял в том, чтобы вручить ей картину, а затем задать один вопрос — ну, вы знаете какой. Мне не нужно рассказывать вам, как все это происходит, тем более что… Ну, я никогда ее об этом не спрашивал. Я подарил ей подарок, она была очень тронута им и сказала: «Мэтти, мое сердечко… Что ты делаешь с моим сердечком».

Настал нужный момент. Все, что мне нужно было сделать, — это сказать: «Дорогая, я люблю тебя. А ты?» Но я этого не сказал. Все мои страхи вздымались, как змея, которая, как я боялся, придет за мной… Было это за год до того, как я встретил ее, в то время, когда я видел Бога, но мало чему у Него научился…

Я сразу же перешел на режим этого гребаного Чендлера Бинга.

— Эй-эй-эй! — дурным голосом заорал я к ее ужасу. — Посмотрите на это! — в последний раз в своей жизни я воспроизвел интонацию этого гребаного Чендлера.

В общем, я упустил момент. Может быть, она этого и ждала, кто знает. Я был от него в паре секунд… Несколько секунд — и вся жизнь. Я часто думаю о том, что если бы я сделал тогда предложение, то сейчас у нас уже было бы двое детей и дом без вида из окна. Кто знает, понадобился бы мне тогда такой вид, потому что смотрел бы я на нее и на детей. А вместо этого мы имеем какое-то чмо в возрасте пятидесяти трех лет, которое в одиночестве сидит в своем доме и смотрит вниз на беспокойный океан…

Я так и не задал ей этот вопрос… Я был напуган, или сломлен, или скрючен… Я оставался полностью верен ей все то время, включая последние два года… Два года, в течение которых я по какой-то причине больше не хотел заниматься с ней сексом. Два года, в течение которых никакая парная терапия не могла объяснить, почему я… Я никогда не задавал этого проклятого вопроса… Почему я сейчас смотрю на нее только как на лучшего друга? Да, это мой лучший друг, мой приятель. Я не хотел терять своего лучшего друга, поэтому и тянул два года эту канитель.

Тогда я не понимал, почему у нас закончился секс. Теперь знаю: виной всему тот крадущийся, ноющий, бесконечный страх, что если мы станем еще ближе, то она увидит, какой я на самом деле, и бросит меня. Видите ли, в то время мне не очень нравился настоящий я. Кроме того, возникли проблемы, связанные с разницей в возрасте. Она всегда хотела выйти из дома и заняться чем-то вне его стен, а я жаждал более замкнутой жизни.

Но были и другие проблемы. Ее целеустремленность в отношении своей карьеры повлияла на мой тогдашний подход к жизни. А он тогда заключался в том, чтобы почти ничего не делать. Я фактически ушел на пенсию и действительно не думал о том, что когда-нибудь снова буду работать. Я был безумно богат, поэтому просто играл в видеоигры и тусовался сам с собой.

Ну а теперь? Что я буду делать теперь?

Как что? Прилагать усилия!

Для начала я создал телешоу «Мистер Саншайн». Я согласен с теорией о том, что жизнь не пункт назначения, а путешествие. До этого я никогда ничего не писал, так что это было моим первым опытом. Разработать шоу для ТВ-канала о том, о чем вы на самом деле хотите написать, практически невозможно. На этой кухне так много поваров (руководителей и других писателей, которые все время настаивают на том, что и им есть что сказать), что воплотить на экране свое видение могут только такие люди, как Аарон Соркин.

«Мистер Саншайн» строится вокруг моего персонажа, парня по имени Бен Донован, который управляет спортивной ареной в Сан-Диего; мою начальницу играет Эллисон Дженни. Один из главных недостатков Бена — его неспособность общаться с женщинами… И я даже успел пошутить на эту тему после титров фильма: моя продюсерская компания была названа там «Ангедония» (это психическое расстройство в виде потери чувства радости), а на рекламной карточке, которую мы создали, была карикатура, изображающая, как я помираю от скуки на американских горках. Несмотря на то что я вложил в это шоу всего себя, оно имело большой успех только в течение примерно двух недель, а потом все человечество решило, что оно больше не желает его смотреть.

Тем не менее это был очень ценный опыт, потому что я научился делать телешоу с нуля. Это одна из тех вещей, которые могут выглядеть просто, но на самом деле они невероятно сложны и похожи на науки вроде математики или искусство реального разговора с другим человеком. Мне было весело, но это был марафон, а я спринтер. И вообще, быстро превратить трезвого богатого человека, играющего в видеоигры, в невероятно занятого профессионала было не самой удачной идеей. На самом деле шоу быстро одержало победу над моей трезвостью, и в результате я снова сорвался…

Я хотел выйти «На старт» новой передачи… Нет, не так! «На старт!» — так называлось еще одно шоу; оно рассказывало о ведущем спортивной программы, который пытается пережить смерть своей жены. Компания NBC прилагала титанические усилия по продвижению этого шоу (они даже транслировали его во время Олимпиады), так что премьеру этого действа посмотрели 16 миллионов человек. Но можете ли вы представить себе комедию о моральной поддержке людей, потерявших своих близких? Финал шоу в апреле 2013 года собрал всего лишь два с половиной миллиона зрителей. Таким образом, шоу, которое я вел, развалилось, и его пришлось отменить. Мне нечего было делать и некого любить, и я снова впал в ступор, но на этот раз быстро поймал момент, когда это произошло, и зарегистрировался в реабилитационном центре в штате Юта.

Именно там я встретил консультанта по имени Бёртон, который был чем-то похож на магистра Йоду. Бёртон сказал, что мне нравятся драма и хаос вокруг проблем с зависимостью.

— О чем ты говоришь? — сказал я. — Эта история разрушила всю мою жизнь, лишила меня всего хорошего, что у меня было.

Я был очень зол.

Ну а что, если он прав?

Интерлюдия

Карманы

Находясь в палате нью-йоркского лечебного центра, я снова подсел на опиаты. Детокс не срабатывал, организм постоянно требовал наркотиков. Я рассказал об этом и лечащему врачу, и консультанту — да мне особо и не надо было им ничего говорить: я трясся и дергался, и причины этого были совершенно очевидны.

Но они не сделали ни-че-го. Я был потерян. Я был болен. Пришло время брать это дело в свои руки.

Я взял телефон и сделал некоторые приготовления.

Правила пребывания в больнице гласили, что если вы покидали ее здание, то сразу после возвращения должны были сдать анализ мочи. Итак, я вышел на улицу, встретил нужную мне машину, передал человеку немного денег и получил несколько таблеток. Вернувшись в лечебный центр, я направился прямо в ванную, сделал анализ мочи и проглотил три таблетки.

Гениально, да?

Но не тут-то было…

Как только таблетки подействовали и по телу разлился теплый мед, в тот самый момент, когда я перестал дрожать, в дверь палаты постучали.

О фак! Фак, фак, фак!

Вошли консультант и одна из медсестер.

— Нам позвонили и сказали, что за пределами учреждения была совершена сделка с наркотиками, — объявил консультант. — Мне нужно проверить вашу одежду.

Да твою же мать!

— Разве? — сказал я, широко раскрыв глаза от фальшивого удивления. — Да никаких таблеток вы у меня не найдете. Я в порядке, — сказал я, уже понимая, что таблетки у меня найдут, а что касается порядка, то его и близко не было.

Конечно же, таблетки находились у меня в кармане (я сам их туда и положил). Таблетки забрали и сказали, что со мной будут разбираться завтра утром. Это означало, что я буду находиться под их действием еще около четырех часов, но на следующий день меня ждала адская расплата.

На следующий день в 10 часов утра все сильные госпиталя сего собрались в этом ужасном месте в тесный круг. Их вердикт был прост: «Пошел вон!»

— Вы что, меня выгоняете? — сказал я. — Я, бл…ь, не могу поверить своим ушам. Это рехаб для нарков или что? Почему вы все так удивлены, бл…ь, что здесь кто-то закинулся? Я говорил вам двоим, что болен, а вы ни хрена не сделали — какого же хрена я должен был сидеть и ждать неизвестно чего? И пожалуйста, ради бога, сотрите со своих лиц удивление. Да, я наркоман и принимал наркотики!

…После нескольких телефонных звонков меня отправили в какой-то неизвестный мне реабилитационный центр в Пенсильвании.

Но и там я не задержался: меня перепасовали в другой штат, как мячик в автомате для игры в пинбол. О радость! В этом заведении было разрешено курить! Сразу после прибытия я выкурил свою первую сигарету за девять месяцев, и это было ужасно приятно.

Но была тут и небольшая проблема: в то время я был зависим от шести миллиграммов ативана, а на новом месте ативан почему-то не выдавали. Наверное, это можно было проверить еще в Нью-Йорке, но никто этого не сделал. Мой собственный опыт и годы бесед с другими наркоманами привели меня к мысли, что большинство таких мест — в любом случае полное говно. Здесь одержимы одним: воспользоваться больными нуждающимися людьми для того, чтобы обналичить свои нехилые зарплаты. Вся эта система коррумпирована, она прогнила полностью.

Не верите? Спросите меня! Я — эксперт. Я вложил миллионы долларов в эту «систему».

Так помогли мне мои деньги или навредили? Смог бы я потратить все деньги на наркоту и алкоголь? Легче бы мне стало после этого или труднее?

Как я рад, что мы этого никогда не узнаем…

8

Одиссея

После «Друзей», после кино, после шести лет отношений, после падений и взлетов, взлетов и падений, после всего этого следующие шесть лет я потратил на одиссею. Вопреки тому, что может показаться, я не был человеком с кучей денег, которому нечего делать; на самом деле в это время у меня было больше дел, чем когда-либо еще. Я катился по горному склону в бушующую реку, надеясь найти убежище на какой-нибудь безопасной и сухой скале.

В промежутке между съемками сериалов «Мистер Саншайн» и «На старт!» я оказался в реабилитационном центре Cirque Lodge, что в Сан-Вэлли, штат Юта. Этот рехаб расположен у подножия горы Маунт-Тимпаногос, в Скалистых горах. Я не большой любитель природы — для умиротворения я предпочитаю океан или, по крайней мере, вид на океан, но это место было потрясающим. Разреженный воздух был чистейшим, настоящим, острым, как бритва. Повсюду бродили индейки, которые постоянно что-то жадно глотали (временами они даже взлетали — кто бы мог подумать, что они летают?), парили в небе беркуты, а в иные дни мимо рехаба проходил тяжелый и медлительный лось. (Нет, это действительно был лось, а не мои галлюцинации!)

Помимо красоты пейзажей, реабилитационный центр Cirque Lodge также мог похвастаться первоклассным персоналом — эти люди знали свое дело. Мой консультант Бёртон (если бы его лицо было окрашено в зеленый цвет, я бы поклялся, что его настоящее имя — Йода) оказался для меня очень полезен. Он умело справлялся как с реальными проблемами, которые я принес с собой, так и с выдуманными проблемами, которые я накопил за свою жизнь и тоже все это время носил с собой. (А еще он оказался одним их тех, кому я мог сказать: «Я тебя люблю».) Я прибыл сюда очень напуганным (конечно, это необходимое условие для поступления в реабилитационный центр, но тем не менее мне было очень не по себе), и успокаивающий голос Бёртона почти мгновенно заставил меня почувствовать себя немного лучше.

«Обнаружить, раскрыть и избавиться» — это высказывание было одной из главных мантр в реабилитационном центре Cirque Lodge. Я очень волновался, размышляя о том, смогу ли сделать хотя бы последний шаг, — пришло время избавиться от всего этого дерьма раз и навсегда. На тот момент я стал настолько крупным экспертом по программе «12 шагов» (да и всему остальному, чем обычно занимаются в рехабах), что в Cirque Lodge тратил немало времени на то, чтобы помочь новичкам и просто немного развлечься. Я попросил принести стол для пинг-понга и даже придумал игру с красным мячом, который мы перебрасывали друг другу. Все это вызывало у моих «сокамерников» приступы энтузиазма, которых хватало на несколько часов, а мне придавало ощущение бодрости. Я очень хотел помочь людям, и, мне кажется, это у меня получалось.

Постепенно у меня сложилось впечатление, что именно во время пребывания в данном рехабе придется проделать серьезную работу с моими психологическими травмами, вернуться в детство и вытащить оттуда всю старую боль и все одиночество, тем самым начав очень болезненный процесс освобождения от этих напастей. Идея заключалась в том, что если я преодолею эти травмировавшие меня события, то больше не буду чувствовать необходимость прикрывать их наркотиками и алкоголем.

Однако Бёртон смотрел на вещи по-другому. Он обвинил меня в том, что мне самому нравится драма моей наркозависимости, и спрашивал меня, как я могу получать столько удовольствия, находясь в Cirque Lodge, и при этом беспокоиться почти обо всем, что происходит там, в реальном мире.

Такая постановка вопроса сразу показалась мне оскорбительной. Как это «мне самому нравится»? Как Бёртон мог смотреть на десятилетия моей наркозависимости и ужаса, на отсутствие самоконтроля, на мою очевидную внутреннюю пытку и говорить, что мне это нравится?

Во время Недели семьи и друзей пациенты обычно приглашали к себе гостей, но я всеми силами этому сопротивлялся. Мой отец навещал меня в центре Hazelden, мать — в центре Promises Malibu, а моя тогдашняя девушка провела бесчисленные часы, наблюдая, как я болтаю во время детоксикации со множеством медсестер, сиделок и пациентов. Я не хотел подвергать их этому испытанию еще раз. Это было слишком больно, слишком тяжело, слишком несправедливо. Я хотел, чтобы они сделали перерыв — и это было самое меньшее, что я мог сделать. Я сам ввязался в эту заваруху и сам из нее выберусь.

Но однажды, примерно во время проведения Недели друзей и семьи, я обнаружил, что сижу на улице в одиночестве, надеясь на то, что появится лось или что индейка взлетит на дерево. День был морозный, а курить все равно хотелось, так что мне ничего не оставалось, как одеться потеплее и выйти на свежий воздух… Пока я сидел и попыхивал Marlboro, пошел легкий снежок. Стало невероятно тихо. Мне казалось, будто вся Вселенная терпеливо прислушивалась к тому, что творится в моей голове и моей душе.

Интересно, что ей удалось услышать?

Я стал думать о том, почему во время пребывания в этом рехабе я не хотел видеть никаких посетителей, и одна мысль глубоко меня поразила… Почему я освобождаю от прохождения через этот ад своих родных и близких, а не себя?

С этой мыслью ко мне пришло и понимание того, что Бёртон был прав, — мне нравился этот хаос. Пришло время дать себе передышку. Наркотики уже давно не обеспечивали мне того, в чем я нуждался, а я все время возвращался к ним и рисковал жизнью для того, чтобы… Для чего? Чтобы бежать? Бежать от чего? Худшее, от чего мне хотелось убежать, — это от алкоголизма и наркозависимости. Но использовать для этого выпивку и наркотики… Ну, это по крайней мере нелогично… Ничто из того, что я делал, не имело смысла ни в малейшей степени. И я оказался достаточно сообразительным, чтобы это понять. Но дальше-то что с этим делать?.. Это был другой уровень математики, на который я еще не вышел. Перемены всегда пугают, даже когда на кону стоит ваша жизнь.

Но главное, я наконец научился задавать хорошие вопросы, пусть пока ответы на них и были не совсем ясными. В глубине души я понимал, что жизнь состоит из простых радостей вроде перебрасывания туда-сюда красного мяча или наблюдения за лосями, бегущими через поляну.

Мне нужно было снять с себя ответственность за все плохое, например за то, что я до сих пор злюсь на своих родителей. На все эти годы я остался ребенком без достаточного сопровождения взрослых, но главное состояло в том, что я боялся обязательств потому, что я боялся. Мне нужно было понять, что мой отец ушел из семьи, потому что боялся ответственности, а мама просто была ребенком, который старался изо всех сил. Не ее вина, что ей пришлось столько времени посвящать этому гребаному премьер-министру Канады, — такая работа никогда не будет продолжаться с девяти до пяти, даже если тебя дома ждет маленький ребенок. Но тогда я этого не понимал, и вот теперь мы имеем то, что имеем…

Мне нужно было двигаться дальше, вперед и вверх, нужно было осознать, что там находится целый большой мир, и он был создан не для того, чтобы меня «доставать». Более того, на самом деле он был ко мне совершенно безразличен. Он просто был, как эти животные, как острый, словно бритва, воздух; Вселенная всегда была нейтральной и прекрасной, она будет существовать и дальше — со мной или без меня.

На самом деле я жил в мире, где, несмотря на его безразличие ко мне, мне удалось создать для себя важное, значимое место. Мне нужно было осознать, что, когда я умру, мои «Друзья» должны будут оказаться в самом конце списка моих достижений. Мне нужно было напомнить себе, что нужно быть добрым к людям, что каждое столкновение с ними должно приносить счастливый опыт, а не наполнять меня страхом, как будто только он имеет значение. Мне нужно было быть добрым, уметь любить, уметь слушать, уметь безвозмездно отдавать. Пришло время перестать быть таким перепуганным придурком и понять наконец, что, когда будут возникать непредвиденные ситуации, я смогу с ними справиться. Потому что я стал сильным.

В конце концов снег почти прекратился, и из надвигающегося мрака в сад бесшумно вышел лось. Точнее, это была лосиха; ее вытянутая морда сияла безмятежностью. Лосиха выглядела так, будто все в этом мире она уже видела (по крайней мере один раз), и ее уже ничем не удивишь. В этом есть урок, подумал я. За ней бежала пара лосят; они были полны той энергией, которой обладают только дети. Все они посмотрели на меня, сидящего в полумраке, а потом отвернулись и побрели прочь.

Возможно, это был урок, который мне преподала Вселенная. Я не имел никакого значения — ни в каком великом космическом смысле. Я просто был еще одним человеком, который вращается в ее бесконечных кругах.

За сегодняшний день я узнал достаточно много. Потушив сигарету, я вернулся в рехаб, чтобы провести еще одну игру с красным мячом.

* * *

Я вышел из реабилитационного центра Cirque Lodge худым и счастливым. Я был готов покорить мир и навсегда остаться со своей девушкой. Но моей тогдашней девушке этот новый Мэтти не очень понравился — у меня было такое ощущение, что она неправильно оценила то обстоятельство, что теперь я нуждался в ней меньше, чем раньше. Возможно, именно мои проблемы создавали для нее ощущение безопасности: «Пока этот парень так поглощен своими проблемами, он никогда меня не бросит». В общем, ей не понравилось, что я стал лучше. Эта прискорбная правда и предопределила окончательный разрыв наших отношений. Сначала мы изо всех сил старались склеить их куски, но потом признали свое поражение и расстались. Вокруг меня сразу стало как-то очень грустно. Я любил ее больше всех на этой планете, но… не сложилось. Наверное, это было правильно, но все равно мне стало очень грустно.

Теперь что, все опять сначала?

Сначала я заполнял возникшую дыру общественной активностью, но при этом слишком близко подлетел к солнцу и умудрился потерять последнее подобие наивности.

Еще в 2001 году, когда я лежал в реабилитационном центре Promises Malibu в Марина-дель-Рей, я впервые взял в руки «Большую книгу Анонимных алкоголиков». Там же я познакомился с парнем по имени Эрл Х., который вел занятия в этом центре. Он мне сразу понравился. Это был забавный парень, который невероятно много знал об Обществе анонимных алкоголиков. У Эрла было еще несколько клиентов из числа селебрити, у которых все стало хорошо, поэтому я подумал, что он будет моим шефом, и попросил его поддержать меня. (Он говорил, что не пьет с 1980 года.) Однажды за чашкой кофе я признался: меня беспокоит то, что однажды он передаст мне для прочтения какой-нибудь сценарий. На это он ответил: «Ну, сценарий у меня есть, но мне не хотелось бы так с тобой поступать…»

Так начались наши взаимоотношения. Я прорабатывал с Эрлом каждый шаг программы действий — а на самом деле преследовал его, с тем чтобы он заставлял меня делать эти шаги. Я так отчаянно хотел участвовать в программе АА[20] и стать трезвенником, что каждый день звонил ему и заставлял его работать, работать и работать. Эрл утверждал, что никто и никогда не преследовал его больше, чем это делал я. В течение следующих десяти лет он, как говорится, сидел на двух стульях сразу — был моим куратором по линии АА и моим лучшим другом. Я смотрел только на него и слушал только его. У нас было одинаковое чувство юмора, и даже голоса наши звучали похоже. Я тогда проигнорировал тот факт, что он слыл кем-то вроде знаменитости в мире рехабов, в мире, где все должно было делаться анонимно.

Но моя самая большая ошибка заключалась в том, что я стал считать его некоей высшей силой. Если у меня возникали какие-то проблемы в отношениях, если у меня вообще возникали какие-нибудь проблемы в любой области, то я звонил ему, и он как-то по-умному их решал. Дело дошло до того, что если бы он сказал: «Извини, Мэттью, но ты должен срочно поехать на Аляску и встать там на голову», то я бы тут же заказал билет до Анкориджа. Если бы он сказал: «Следующие три месяца ты не должен есть ничего, кроме драже M&M’s, причем только зеленых», то можете не сомневаться: у меня и дерьмо было бы цвета хаки.

В глубине души я прекрасно понимал, что делать своего куратора лучшим другом — это плохая идея, но Эрл стал для меня всем. Он стал моим отцом, моим наставником. Я приходил посмотреть, как он говорит (он был забавным и очень эффективным оратором); мы вместе ходили в кино. Когда у меня случались рецидивы, он помогал тем, что находил для меня новые лечебные центры. Наверное, не будет преувеличением сказать, что Эрл несколько раз спасал мою жизнь.

А потом наша дружба переросла в бизнес. Да, я начал бизнес со своим куратором. И в этом, бл…ь, была моя роковая ошибка.

Эрл основал компанию, которая собиралась создать в Лос-Анджелесе дом для проживания трезвенников (а он затем собирался им управлять). Я вложил в эту компанию $ 500 000 и превратил свой особняк в Малибу в дом для трезвой жизни под названием Perry House, «Дом Перри». По ходу дела по настоянию отличного парня по имени Уэст Хаддлстон, главы Национальной ассоциации специалистов для судов по делам о наркотиках, мы с Эрлом несколько раз ездили в Вашингтон, округ Колумбия, и встречались там с законодателями ради того, чтобы повысить эффективность судов по делам о наркотиках, которые стремятся декриминализовать ненасильственных наркоманов, предлагая им вместо тюремного заключения медицинский уход и лечение. В мае 2013 года Джил Керликовске, тогдашний «наркоцарь» при Обаме, даже умудрился вручить мне премию «Чемпион выздоровления» от имени Ведомства по контролю за использованием наркотиков администрации Обамы. Позже в интервью The Hollywood Reporter я пошутил, что «если бы вы меня арестовали, то я бы сейчас сидел в какой-нибудь тюрьме с татуировкой на лице».

В том же месяце я был приглашен ведущим Piers Morgan Live на разговор, в котором также принимали участие Лиза Кудроу и Лорен Грэм. В ходе беседы нам предстояло уделить особое внимание вопросам наркозависимости и выздоровления от этой напасти. Меня тогда мучил вопрос о том, чем я мог бы заниматься в будущем, и я понял, что мне было бы вполне комфортно вести такие шоу. Я начал с утверждений о том, что я не Пирс Морган и что это можно сказать наверняка, потому что «у меня нет британского акцента и нет имени, которое звучит синонимом острого ума». При этих словах Лиза громко захихикала, а я подумал: «Ну, значит, точно; ведущий телешоу — это мое будущее». Я даже пошутил, что моя автобиография будет называться «Еще ребенок».

Ой!

Вы будете смеяться, но сейчас я являюсь ведущим ток-шоу и наркоманом, который отмечен различными наградами. И как же, черт возьми, это произошло?

Изначально вместе со мной на шоу Пирса Моргана должен был присутствовать Эрл, но в последнюю минуту он отказался от участия. Тем не менее позже мы направились в Европу, чтобы продвигать там идею о судах по делам о наркотиках, и мне довелось обсуждать этот вопрос в вечернем новостном шоу ВВС, которое называлось Newsnight. Модератором шоу был капризный парень по имени Джереми Паксман, известный своей грубостью по отношению к гостям. В данном случае гостями были баронесса Мичер, которая в то время была председателем межпартийной группы парламента Великобритании по реформе наркополитики (она полностью разделяла мою позицию), и какой-то полный чудак на букву «м» по имени Питер Хитченс.

Я не могу себе представить, каково это: иметь брата или сестру, которого/которую все обожают, тогда как тебя, брата-идиота, все ненавидят. Думаю, Питер мог бы вполне профессионально ответить на этот вопрос. Ушедший от нас брат Питера, великий Кристофер Хитченс, до сих пор остается в нашей памяти непревзойденным рассказчиком, талантливым писателем, ярым спорщиком и жизнелюбом. Мир до сих пор оплакивает Кристофера, который более десяти лет назад принял страшную смерть от рака. А вот его младший брат Питер, к сожалению, до сих пор рассуждает о вещах, о которых не имеет ни малейшего представления, смешивая правую идеологию со своего рода патернализмом и моральными вывихами.

Питер Хитченс появился на шоу Newsnight только для того, чтобы изложить свои странные взгляды: дескать, употребление наркотиков — это всего лишь вопрос ослабления морали («Сейчас существует огромная мода, — с усмешкой вещал он, — на то, чтобы отрицать способность людей контролировать свою жизнь и на то, чтобы их оправдывать». Это звучит как высказывание выжившей из ума двоюродной бабушки, которая перебрала хереса). Еще более странно, что позже он утверждал, будто наркозависимость даже не является реальной проблемой. Мне нравится вспоминать, как баронесса и я тогда заткнули его за пояс, но, честно говоря, это было несложно. Помимо заявления о том, что я предполагал, что он придет на шоу в штанишках для больших мальчиков (а это было явно не так), мне также удалось неоднократно указать на то, что Американская медицинская ассоциация еще в 1976 году квалифицировала наркозависимость как болезнь, и что он является чуть ли не единственным человеком на планете, не согласным с такой оценкой. Ему это не очень понравилось, и в конце концов беседа закончилась тем, что Паксман и баронесса Мичер просто громко расхохотались над тем, как глупо и жестоко звучали реплики Хитченса:

Хитченс: Но если то, что вы говорите, правда, то как же люди вообще избегают участи наркоманов?

Я: Ну, Санта…

Хитченс: Да, это ужасно умно, но тема-то очень серьезная. А вы относитесь к этому с безмерным легкомыслием…

Я полагаю, этот отрывок может служить лучшим доказательством того, что он ничего не знал ни обо мне, ни о предмете, о котором разглагольствовал.

Между тем, пока я выставлял Питера Хитченса дураком (каковым он и является) и выступал за создание судов по делам о наркотиках по всей Европе, «Дом Перри» в Штатах обрастал долгами. Люди туда не рвались по той простой причине что пребывание в нем стоило слишком дорого, поэтому мне пришлось ради сокращения своих убытков просто продать эту недвижимость.

За обедом с Эрлом я попросил его вернуть мои деньги. Надо ли говорить, что я жду их до сих пор. Тогда он долго говорил о каких-то безумных вещах, например о том, чтобы ему стать актером и т. п. Что-то пошло не так, и я был так напуган всем этим, что вернулся домой и «принял». В этом не было ничьей вины, кроме моей собственной, но две вещи были для меня навсегда потеряны: моя невинность и мое доверие к Эрлу Х.

В конце концов Эрл переехал в Аризону, тактично не предупредив меня, и на этом наша дружба закончилась. Общаясь с лучшим другом, агитируя за создание судов по делам о наркотиках и строя дом для трезвой жизни, я потерял полмиллиона долларов, моего ближайшего союзника и ту наивность, которую лелеял в себе все эти годы. О мое разбитое сердце!

* * *

Я много лет писал сценарии для телевидения, но всегда делал это в соавторстве. На следующий день после разрыва с Эрлом Х. мне стало особенно не по себе. И тут я вспомнил, что один мудрый человек однажды сказал мне, что в такие времена я должен заниматься творчеством. Я открыл ноутбук и начал печатать. Я не понимал, что я печатаю. Я просто стучал по клавишам. Скоро мне стало очевидно, что это была такая игра в творчество.

Но мне это было очень нужно; недавно я стал заниматься совершенно не своим делом, и теперь был полон решимости вернуться к чему-то более близкому, чтобы смелее смотреть в зеркало.

А еще я был зол на себя за то, что произошло на съемках сериала «Странная парочка» на канале CBS. Долгое время я был большим поклонником фильма по этой пьесе Нила Саймона и всегда хотел сделать его новую телеверсию. Мечта сбылась в 2013 году, когда канал CBS наконец одобрил мою идею. Сериал «На старт!», над которым я работал до «Странной парочки», провалился, но с новым проектом я чувствовал себя куда более уверенно. Исходный материал — блестящий; актерский состав — отличный; казалось, все складывалось так, что у меня должен был получиться хит. Но вместе с тем меня снова стала преследовать депрессия; вернулась и в полную силу развернулась наркозависимость. Теперь мне очень неловко за свое поведение на съемках «Странной парочки». Вдобавок к тому, что я все это время находился в ужасной депрессии, я все время находился под кайфом, постоянно опаздывал и в итоге потерял всю власть над шоу — она перешла к шоураннеру. Сейчас я беру на себя полную ответственность за то, что произошло, и хотел бы извиниться не только перед коллегами по съемочной площадке, но и перед всеми причастными к этому проекту.

Зная о своей болезни, о дискомфорте, угнездившемся у меня под кожей, я обычно использовал наркотики, чтобы тактично облегчить себе жизнь. Но теперь я был трезв, поэтому я знал, что не могу этого сделать — мне нужно было найти какое-то другое средство. Я писал по десять часов в день в течение десяти дней подряд, пока не закончил пьесу — и она была действительно хороша, если верить очень немногим людям, которым я дал ее прочитать. Я назвал ее «Конец тоске»; черновик пьесы был написан за десять дней, но на ее переписывание и совершенствование я потратил еще год.

Меня вдохновлял сериал «Надежда Чикаго» (когда я говорю «вдохновлял», я имею в виду, что я пытался его переплюнуть), и в конце концов я оказался доволен тем, чего добился. По-моему, пьеса получилась отличной. Описывая свою работу над пьесой в интервью The Hollywood Reporter, я отмечал, что «существует очень популярное представление о том, что люди не меняются, но я вижу, что люди меняются каждый день, и мне хотелось бы передать им эту истину, одновременно заставляя их смеяться». Начинается пьеса с того, что четверо друзей сидят в баре и пытаются открыть для себя любовь. Мой персонаж, Джек, в начале пьесы предстает эгоистом, потом оказывается алкоголиком, а дальше… дальше все становится только хуже.

Но я не был бы собой, если бы только написал пьесу и на этом успокоился. Я решил, что мне нужно ее поставить и в ней сыграть. Спустя несколько месяцев после этого решения в знаменитом лондонском театральном районе Вест-Энд состоялась премьера пьесы «Конец тоске». Мне понравилось быть и драматургом, и постановщиком, и актером. Если мне что-то не нравилось, я в любой момент мог изменить ситуацию. Мне очень не хотелось каждый вечер играть пьяного — понятно, как сильно и на что это провоцировало. Но я также знал, что обязательно должен показать, как низко может пасть человек.

Премьера состоялась в Playhouse Theatre с залом на восемьсот мест. Билеты раскупались очень быстро. Мы ставили рекорды кассовых сборов — и получали паршивые отзывы. Ради исторической достоверности скажу, что мы получили семь больших рецензий, и шесть из них были плохими. Лондонским рецензентам не понравилась идея голливудского мальчика-актера, который поставил спектакль у них дома. Однако спектакль имел огромный успех, а я был автором пьесы, так что меня все это очень впечатлило.

Был и еще один человек, который не пришел на спектакль, хотя я умолял его прийти.