Помоги проекту - поделись книгой:
Это было новое дно. Не думал я, что смогу опуститься глубже предыдущего дна, но мне это удалось, причем на глазах отца, который явно был в ужасе от всего происходящего. Коварная, упорная, мощная природа наркозависимости снова меня настигла…
Входная дверь по-прежнему была неподвижна. Проблема становилась очень серьезной. Я впал в отчаяние. Прием наркотиков был у меня в самом разгаре, поглощение алкоголя — тоже. Все было так плохо, что я даже не мог заплакать. Плач сигнализировал бы о том, что где-то вблизи меня есть хоть какое-то подобие чего-то нормального, но ничего естественного в округе не просматривалось.
Итак, вот оно, дно, самая нижняя точка моей жизни. В жизни наркомана наступает классический момент, после которого человек начинает искать долговременную помощь… Но что это? Пока я сидел и смотрел на кухню, в атмосфере что-то произошло. Возможно, человек, не достигший дна, мог бы отмахнуться от этого изменения как от пустяка, но для меня эти изменения были настолько важными, что я не мог отвести от них взгляд. «Оно» было похоже на слабую волну, которая бежала по воздуху. В своей жизни я никогда ничего подобного не видел. «Оно» было настоящее, осязаемое, конкретное. Может быть, это то, что человек видит в конце своей жизни? Может, я умираю? А потом…
А потом я начал молиться — молиться истово, с отчаянием утопающего. В прошлый раз я молился прямо перед тем, как получил роль в «Друзьях». Тогда мне удалось заключить фаустовскую сделку, только не с дьяволом, а с Богом, который позволил мне глубоко вдохнуть и отсрочил время выдоха. И вот спустя более чем десять лет я снова рискнул протянуть к нему руки в молитве.
— Боже, прошу Тебя, помоги мне, — шептал я. — Покажи мне, что Ты здесь, со мной. Господи, ну пожалуйста, помоги мне!
Пока я молился, маленькая волна, висевшая в воздухе, засияла золотистым светом. Когда я встал на колени, свет начал постепенно усиливаться и в конце концов стал таким ярким, что залил всю комнату. Я как будто стоял на солнце, словно ступил на его поверхность. Что случилось? И почему мне стало лучше? Почему я не испугался? Свет породил чувство более совершенное, чем доза лучших наркотиков, которые я когда-либо принимал. Погружаясь в эйфорию, я испугался и попытался избавиться от нее, но это оказалось невозможно. «Оно» было намного больше меня. Все, что мне оставалось, — сдаться, а это было нетрудно, потому что было приятно. Эйфория начала заливать мою голову от макушки и медленно распространилась по всему телу. Наполненный ею, я просидел пять, шесть, семь минут…
Нельзя сказать, что мою кровь заменили на теплый мед. Я сам стал теплым медом. Впервые в жизни я оказался под сенью любви и благосклонности; меня переполняло непреодолимое чувство уверенности в том, что все будет хорошо. Теперь я знал, что моя молитва услышана. Я ощутил присутствие Бога. Когда-то Билл Уилсон, создавший Общество анонимных алкоголиков, был спасен благодаря короткой вспышке, похожей на удар молнии в окно: он понял, что встречается с Богом.
А теперь это понял я.
Но ощущение от этого добра было ужасным. Однажды меня спросили, был ли я когда-нибудь счастлив, и я чуть не свернул шею этому ублюдку. (Однажды в центре Promises во время реабилитации я рассказал своему консультанту, что был в шоке от того, насколько счастливыми кажутся все выздоравливающие. «Они похожи на группу счастливых людей, живущих в граде на холме, а я тут умираю», — возмутился я, и тогда он объяснил мне, что многие из этих людей не понимают того, что происходит, и в конце концов они вернутся в реабилитационный центр и в следующий раз все будет для них еще хуже.
Примерно через семь минут (вставьте сюда отрывок «семь минут в раю») свет начал тускнеть. Эйфория утихла. Бог сделал свое дело и теперь собирался помочь кому-то другому.
Я зарыдал. Я действительно зарыдал — это был такой неконтролируемый плач, от которого тряслись плечи. Я плакал не потому, что мне стало грустно. Я плакал, потому что впервые в жизни мне было хорошо. Я чувствовал себя в безопасности, обо мне заботились. Десятилетия борьбы с Богом, борьбы с жизнью, десятилетия печали — все уносилось прочь, как река боли, уходящая в небытие.
Я был в присутствии Божием. Я был в этом уверен. И на этот раз я молился о правильном: о помощи.
Наконец плач утих. Теперь все стало иным. Я видел другие цвета и другие углы. Стены были прочнее, потолок выше, деревья стучали в окна лучше, чем когда-либо, их корни соединялись через почву с планетой и вели обратно ко мне. Это была одна великая связь, созданная вечно милосердным Богом, а за ее пределами — небо, которое прежде было теоретически бесконечным, а теперь стало непостижимо бесконечным. Я был связан со Вселенной так, как никогда раньше. Даже растения в моем доме, которые я раньше просто не замечал, попали в фокус моего внимания и стали казаться мне более прекрасными, более совершенными, более живыми.
Исключительно благодаря этому случаю я оставался трезвым два года. Господь Бог показал мне немного того, какой может быть жизнь. Несмотря ни на что, он спас меня в тот день и на все будущие дни. Он сделал меня искателем не только трезвости и истины, но и его самого. Бог открыл окно и закрыл его, как бы говоря: «А теперь иди и потрудись для того, чтобы это получить».
Сейчас, когда меня окутывает такая же тьма, я ловлю себя на мысли, что это было просто сумасшествие от ксанакса, продолжение той змеи, в существовании которой я был уверен. Говорят, что этот препарат может вызвать то, что Национальные институты здравоохранения (NIH) описывают как «кратковременные обратимые психотические эпизоды». (Позже у меня тоже случился такой же сильнейший припадок на глазах у отца — не самое веселое происшествие изо всех, что со мной случались. Меня срочно отправили в Медицинский центр Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, который в то время показался мне пересадочной станцией на пути к ангелам.) Но после этого я быстро вернулся к истинной причине возникновения золотого света. Когда я трезв, я все еще вижу его и помню, что он сделал для меня. Кто-то может списать это на предсмертный опыт, но клянусь, я был там, и там был Бог. И когда я подсоединен к этой линии, то Бог показывает мне, что все это было в реальности. А еще Он дает мне легкие намеки. Например, показывает, как солнечный свет падает на океан и окрашивает его в этот прекрасный золотой цвет. Или дает мне увидеть отражение солнечного света на зеленых листьях дерева. Этот же свет я вижу в глазах человека, который выходит из тьмы в трезвость. И я чувствую это, когда помогаю кому-то протрезветь, этот свет бьет мне в сердце, когда они говорят «спасибо». Потому что эти люди еще не знают, что на самом деле это я должен их благодарить.
Через год после этих событий я встретил женщину, с которой прожил целых шесть лет. Бог везде, вам просто нужно прочистить свой канал связи, иначе вы Его не заметите.
7
Польза «Друзей»
Моника пошла первой; она положила свой ключ на пустую стойку.
Следующим был Чендлер. Затем Джоуи — взрыв смеха, потому что на самом деле у него не должно было быть даже ключа. Затем так же поступили Росс, Рэйчел и, наконец, Фиби. Итак, на стойке лежало шесть ключей. И что, по-вашему, это должно было означать?
Мы все стали в одну длинную шеренгу. Фиби сказала: «Наверное, это оно», а Джоуи сказал: «Да», а затем почти сломал четвертую стену, мельком взглянув на аудиторию, прежде чем сказать: «Похоже на то…»
Но у нас не было той четвертой стены, которую можно было бы сломать; на самом деле ее никогда не было. Десять лет мы обитали в чужих спальнях и гостиных; в конце концов мы стали неотъемлемой частью жизни такого количества людей, что упустили то обстоятельство, что у нас вообще никогда не было четвертой стены, которую можно было бы сломать. Мы только что были шестью близкими друзьями и жили в квартире, которая казалась слишком большой, хотя на самом деле она была размером с телевизор в вашей гостиной.
А потом пришло время выйти из этой квартиры в последний раз. Теперь нас уже было восемь человек — шесть главных героев, плюс близнецы Чендлера и Моники в коляске.
Перед этим финальным эпизодом я отвел в сторонку сценаристку Марту Кауффман и сказал ей:
— Никто, кроме меня, об этом не позаботится… Слушай, можно это я скажу последнюю реплику?
Поэтому, когда мы все вышли из квартиры и Рэйчел предложила выпить на прощание кофе, именно я опустил занавес сериала «Друзья».
— Конечно, — сказал Чендлер, а затем как нельзя кстати в последний раз произнес:
— А где?
Мне очень нравится выражение лица Швиммера в тот момент, когда я произношу эту фразу. Это идеальная смесь симпатии и веселья — именно то, что сериал «Друзья» всегда дарил всему миру.
И на этих словах сериал закончился.
По правде говоря, мы все были готовы к тому, что сериал «Друзья» подошел к финалу. Начало этому положила Дженнифер Энистон, которая решила, что больше не хочет участвовать в шоу. А поскольку мы принимали все решения сообща, как группа, это означало, что мы все тоже должны были остановиться. Дженнифер хотела сниматься в кино. Я все это время снимался в кино; вот-вот должен был выйти на экраны фильм «Девять ярдов 2», который обязательно должен был стать хитом (тут нужна вставка — ослиная голова как символ того, как на самом деле был принят этот фильм). Но в любом случае, несмотря на то что это телешоу стало величайшим в мире, к 2004 году все истории Моники, Чендлера, Джоуи, Росса, Рэйчел и Фиби были уже в значительной степени отыграны. К тому же я обнаружил, что Чендлер рос намного быстрее, чем я. В результате — в основном из-за Дженни — десятый сезон оказался укороченным. Правда и то, что к этому моменту все персонажи в основном тоже были счастливы, а кто захочет смотреть, как кучка счастливых людей наслаждается своим счастьем? Ведь в этом нет ничего смешного…
23 января 2004 года. Ключи лежат на стойке, парень, очень похожий на Чендлера Бинга, уже сказал: «Где?», прозвучала композиция Embryonic Journey группы Jefferson Airplane, камера показала дверь квартиры, затем Бен, наш первый арт-директор и очень близкий друг, в последний раз прокричал «Все, закругляемся!» — и тут почти у всех брызнули из глаз гейзеры слез. Мы сняли 237 эпизодов, в том числе и последний, получивший вполне уместное название «Финальный эпизод». Энистон рыдала так, что мне спустя некоторое время стало казаться, будто во всем ее теле не осталось ни капли воды. Плакал даже Мэтт ЛеБлан. Только я ничего не чувствовал. Не могу сказать, было ли это следствием того, что я тогда принимал опиоид бупренорфин, или я просто полностью выгорел. (Для справки: бупренорфин — это детокс-препарат, и он превосходен, но… Этот препарат предназначен для того, чтобы помочь вам держаться подальше от других, «более сильных» опиатов, сам он никоим образом на вас не влияет. Но по иронии судьбы он одновременно является самым тяжелым наркотиком в мире. «Буп», или субоксон, никогда не следует принимать более семи дней. Но я, опасаясь неприятного детокса, принимал его восемь месяцев.)
Итак, вместо того чтобы рыдать, я медленно прошелся вокруг съемочного павильона Stage 24 со своей тогдашней девушкой, которую также вполне уместно звали Рэйчел. (После окончания работы над сериалом компания Warner Brothers переименовала павильон Stage 24 в Бёрбанке в The Friends, «Друзья»). Мы попрощались, договорившись скоро увидеться, как это делают люди, когда знают, что этого никогда не случится, а затем направились к моей машине.
Некоторое время я сидел в машине, стоявшей на парковке, и думал о том, как прошли эти десять лет. Я думал о фильме «L.A.X. 2194», о сумме в $ 22 500 и о Крэйге Бирко. Я думал о том, как последним прошел кастинг, и о той поездке в Вегас, где мы тусовались в битком набитом казино и никто не знал, кто мы такие. Я думал обо всех гэгах и дублях, о братьях Мюррей и о некоторых моих самых известных и слишком близких к правде фразах, например:
«Привет, я Чендлер, я вечно шучу в некомфортных ситуациях».
«До двадцати пяти лет я думал, что единственным ответом на „Я люблю тебя“ будет „Вот дерьмо!“».
«Ну разве может она и дальше быть не в моей лиге?»
Я думал о летних месяцах между восьмым и девятым сезонами, когда находился в реабилитационном центре, а журнал People в это время вынес на обложку сообщение о том, что я «счастлив, здоров и СТРАСТЕН!» («Смешной парень из сериала „Друзья“ рассказывает о слухах, о романах, о „последнем“ сезоне и о своей борьбе за трезвость, — гласил первый абзац статьи. — „Это было страшно, — говорит он. — Я не хотел умирать“) Я действительно провел то лето относительно трезвым и много играл в теннис.
Я думал о первом дне четвертого сезона, когда лето закончилось, а я совершенно открыто отправился в центр реабилитации. Неудивительно, что на первой после перерыва читке сценария все взгляды были обращены на меня. Мой приятель Кевин Брайт, один из исполнительных продюсеров шоу, открыл читку словами: «Никто не хочет рассказать, как он провел лето?» Я решил воспользовался возможностью растопить лед в наших отношениях и громко и отчетливо сказал: «Хорошо! Давайте я начну!», чем разрядил сильное напряжение в комнате. Все разразились смехом и аплодисментами за то, что я изменил свою жизнь и появился на читке свежим и готовым к работе. Наверное, и по сей день эта шутка остается самой умной из всех, которые я когда-либо отпускал.
Я вспомнил о том, как мне пришлось в течение последних нескольких сезонов умолять продюсеров не позволять мне больше говорить так, как Чендлер говорил раньше (я уже не говорю о том, как я мечтал избавиться от этих идиотских жилеток). Эта особая интонация — ну разве может что-то раздражать сильнее? Я наигрался этим до такой степени, что, если бы мне пришлось еще хоть раз поставить интонационное ударение не в том месте, где нужно, я бы просто взорвался. Поэтому в шестом и последующих сезонах я вернулся к обычному произношению своих реплик.
Я подумал о том, как я плакал, когда просил Монику выйти за меня замуж.
А еще я оставался собой, потому меня посещали черные мысли.
Что же будет теперь, когда я больше не буду загружен этой безумно веселой и творческой работой, на которую хочется ходить каждый день?
«Друзья» стали для меня самым безопасным местом, мерилом спокойствия; это они заставляли меня вставать с постели каждое утро, это они давали мне возможность немного спокойнее относиться к тому, что произошло накануне вечером. Это было время нашей полноценной жизни. Мы чувствовали себя так, как будто каждый день получали новые потрясающие новости. Даже я понимал, что только сумасшедший (а во многих моментах я таким и был) мог провалить такую работу.
Когда той ночью мы ехали домой по бульвару Сансет, я показал Рэйчел огромный рекламный щит фильма «Девять ярдов 2». Вот это я, хмурый 15-метровый парень в темном костюме, фиолетовой рубашке и галстуке, стою рядом с Брюсом Уиллисом, который одет в белую футболку, безрукавку и тапочки в виде кроликов. «УИЛЛИС… ПЕРРИ…» — сообщали двухметровые буквы, размещенные над рекламным слоганом фильма: «ИМ НЕ ХВАТАЛО ДРУГ ДРУГА. НА ЭТОТ РАЗ ИХ ЗАМЫСЕЛ СТАЛ ЕЩЕ ЛУЧШЕ». Итак, я стал кинозвездой. (Ну, вы помните, что я говорил про ослиную голову?)
Впрочем, даже без «Друзей» мое будущее выглядело весьма радужно. У меня выходил новый большой фильм; я снялся в двух эпизодах сериала «Элли МакБил» и в трех эпизодах сериала «Западное крыло», так что я повысил актерское мастерство, снимаясь и в серьезных произведениях, и в комедиях (за свои три эпизода в «Западном крыле» я получил две номинации на премию «Эмми»). Я также только что закончил работу над фильмом канала TNT «Триумф: История Рона Кларка». Это была история о реальном учителе из маленького городка, который устраивается на работу в одну из самых трудных школ Гарлема. Во всем этом не было ни единой шутки, все было настолько серьезно, что это просто сводило меня с ума. Поэтому за кадром я создал для себя персонажа по имени Рон Дарк, который был вечно пьян и постоянно матерился при детях. Несмотря на свою серьезность, фильм, вышедший в эфир в августе 2006 года, имел большой успех. Я получил номинации на премии Гильдии американских киноактеров, «Золотой глобус» и «Эмми». (Во всех трех номинациях я уступил Роберту Дювалю — и долго не мог поверить в то, что проиграл такому халтурщику.)
Впрочем, как я уже говорил, фильм «Девять ярдов 2» обернулся для меня катастрофой. Не уверен, что на этот фильм сходили даже самые близкие родственники и друзья. На самом деле, если присмотреться, то можно было увидеть, как на премьере зрители отводили взгляд от экрана. Я думаю, что на сайте Rotten Tomatoes у этого фильма нулевой рейтинг.
И именно в этот момент Голливуд решил больше не приглашать мистера Перри сниматься в кино.
Я специально договорился принять участие в программе «12 шагов Анонимных алкоголиков» на следующий день после записи последнего эпизода «Друзей». Это было сделано с явным намерением начать новую жизнь и ступить на правильный путь. Но, как оказалось, смотреть на чистый холст незанятого дня было для меня очень тяжело. На следующее утро я проснулся и подумал: «Чем же мне теперь заняться, черт возьми?»
А что, черт возьми, я мог бы сделать? Я подсел на буп, а новой работы не предвиделось. И это показалось мне страшно нелепым — ведь я только что закончил работу над самым популярным ситкомом в истории телевидения. Вдобавок ко всему, в моих отношениях с Рэйчел накапливались проблемы как из-за физической отстраненности, так и из-за эмоциональной близости. Куда ни кинь, всюду клин.
А потом я снова остался один.
Без смехотворно высокооплачиваемой работы, на которую можно было бы ходить только для того, чтобы сбылась твоя мечта, без изюминки в моей жизни все быстро пошло наперекосяк. Больше всего это было похоже на падение со скалы. В мой больной мозг снова стал закрадываться страх прихода других, более сильных наркотиков. А вскоре снова произошло то, что казалось невозможным: я начал пить и употреблять.
Слава богу, я никогда не был склонен к суициду, никогда не хотел умирать. На самом деле в глубине души у меня всегда теплилось какое-то подобие надежды. Но если считать смерть следствием того, что я принял нужное мне сейчас количество наркотиков, то получалось, что смерть — это то, что я должен был допустить. Вот как перекосило мои мысли — я смог удерживать в уме одновременно две вещи: я не хочу умирать, но если мне придется это сделать для того, чтобы загрузиться достаточным количеством наркотиков, то что же… Я отчетливо помню, как держал в руке таблетки и думал: «Это может меня убить», но все равно их принимал.
Очень тонкая и очень страшная грань. В пьянстве и наркозависимости я достиг такой точки, что стал пить и употреблять наркотики для того, чтобы забыть о том, сколько я пил и употреблял наркотики. И для того, чтобы вызвать такую амнезию, мне теперь требовались почти смертельные дозы.
А еще я был настолько одинок, что это причиняло мне боль; я чувствовал, что одиночество пропитало меня до костей. Внешне я выглядел самым удачливым парнем на свете, поэтому было всего несколько человек, которым я мог пожаловаться на жизнь без риска услышать что-то вроде «Да кто бы говорил…». И даже тогда ничто не могло заполнить дыру внутри меня. В какой-то момент я купил себе еще одну новую машину, но радостное волнение от этого события прошло примерно через пять дней. Я также регулярно переезжал с места на место. Приятные ощущения от нового дома с еще более шикарным видом из окна тянулись чуть дольше, чем от Porsche или Bentley. Но ненамного дольше… Кроме того, я настолько замкнулся в себе, что для меня стали почти невозможны нормальные отношения с женщиной, когда ты не только получаешь, но и отдаешь. Мне казалось, что в этом смысле лучше всего иметь «секс по дружбе», — только бы никому из партнеров не закралась в голову мысль, что мне этого безнадежно мало.
Я потерялся. Мне некуда было обратиться. Везде, где я пытался спрятаться, я уже бывал. Говорят, что алкоголики ненавидят две вещи: существующее положение вещей и перемены в существующем положении вещей. Я знал, что что-то должно измениться. Я не был склонен к суициду, но я умирал. И я был слишком напуган для того, чтобы что-то с этим сделать.
Мне нужен был золотисто-желтый свет. И я был бесконечно благодарен за то, что произошло в тот день в моем доме, потому что это дало мне новую жизнь. Мне в очередной раз подарили трезвость. Оставался только один вопрос: «А что мне делать с этим даром?» Раньше никакие меры долго не работали. Мне нужно было найти ко всему другой подход, иначе я — покойник. А я не хотел умирать, во всяком случае, до того, как научусь жить и любить. До того, как мир станет для меня более осмысленным.
Если бы моя привычка меня убила, то она убила бы не того человека. Я еще не стал в полной мере самим собой; я был только частью себя (и не лучшей частью). Мой путь к новой жизни должен был начаться с поиска работы — мне это показалось самым простым шагом. Единственная моя надежда была на то, что я сумею напрячь все свои силы. Я сумел провести немного времени в трезвом состоянии и, казалось, снова встал на ноги. У меня появилось несколько подруг из категории «секс по дружбе», но одна из них начала постепенно превращаться в нечто большее. Может быть, намного большее. Я умел заниматься сексом по дружбе — но это? В этом я разбирался не очень. Постепенно мне стало хотеться, чтобы она не уходила сразу после секса: «Почему бы тебе не остаться? Можно фильм посмотреть…»
Что я делаю? Я же нарушаю все правила!
Когда мы впервые встретились, ей было двадцать три, а мне тридцать шесть. На самом деле я знал, что ей двадцать три года, потому что сорвал вечеринку по случаю ее двадцать третьего дня рождения. Последовавший за тем наш первый, так сказать, сеанс поцелуев проходил на заднем сиденье совершенной убитой «Тойоты» (подумать только, я потратил столько денег на модные авто, а оказался на заднем сиденье обшарпанной машины Corolla). Когда мы закончили, я сказал: «Ухожу из машины в основном потому, что мне тридцать шесть».
Так начались два года, которые вместили в себя, вероятно, рекордное количество половых актов без каких-либо обязательств. Мы оба скрупулезно следовали правилам свободных отношений. Мы находились на одной волне. Мы никогда не ходили вместе ужинать, никогда не говорили о семьях друг друга. Мы никогда не обсуждали то, что происходило в жизни партнера в отношении других людей. Вместо этого мы обменивались сообщениями и звонками примерно такого содержания: «Как насчет четверга, в семь вечера?»
Сначала она была очень колючей. Помню, как-то в самом начале отношений я сказал ей, что буду в костюме и что, по-моему, мне он идет.
— Я ненавижу костюмы, — сказала она в ответ.
В конце концов я избавил ее от безапелляционности, но на это ушли годы.
В одном справочнике для актеров написано, что нужно постоянно пробовать делать что-то новое и пересиливать себя. (На самом деле я, скорее всего, прочитал об этом в книге, которую подарил мне отец, — той самой, на обложке которой он написал «Еще одно поколение спускается в ад».) Если вы преуспели в комедии, то нужно сделать поворот направо и стать драматическим актером. Вот такой у меня был план. С одной стороны, я не мог уйти на пенсию; с другой — как взрослый человек я не мог тратить столько времени на видеоигры. Как сказала мне однажды моя партнерша по сексу без обязательств, «ты живешь жизнью пьяницы и наркомана, только не пьешь и не колешься». (Она еще была и очень умной — разве я об этом не говорил?)
Я оказался на распутье. Что вы делаете, если вы актер, вы богаты и знамениты, но вам неинтересно быть богатым и знаменитым?
Ну, остается либо уйти на пенсию (а вы для этого слишком молоды), либо поменять амплуа.
Я сообщил своему менеджеру и всем агентам, что теперь ищу работу только в драмах.
Я попробовал себя в этом жанре и добился весьма хороших результатов с сериалами «Западное крыло», «Элли МакБил» и теледрамой «Триумф: История Рона Кларка», так что обращение к драме не казалось мне каким-то сумасшедшим ходом. Я проходил кастинг на несколько серьезных фильмов, но не попал ни в один из них. Я снял несколько независимых фильмов, в которых тоже очень старался, но и это не сработало.
А потом появился этот, можно сказать, раскаленный добела сценарий…
Я никогда не видел проекта, который излучал бы столько тепла, — он просто притягивал мое внимание. Сериал «Студия 60 на Сансет Стрип» (автор сценария Аарон Соркин, режиссер Томас Шламми) стал продолжением их шоу «Западное крыло». На двоих они тогда получили около пятнадцати «Эмми», так что их новый проект, запущенный осенью 2005 года, вызвал невиданный ажиотаж. Я никогда не видел проекта, за которым стояла бы такая сила еще до того, как он был запущен. Ради того, чтобы заполучить этот проект, NBC и CBS сошлись в схватке, словно гладиаторы, и NBC в итоге выиграла, предложив около 3 миллионов долларов за каждый эпизод. Той осенью куда бы я ни посмотрел, всюду видел человека, который говорил о «Студии 7 на Сансет Стрип» (первоначальное название сериала). Я был в Нью-Йорке, где заканчивал «Триумф: История Рона Кларка» и жил в своем самом любимом отеле в мире — это был Greenwich в Трайбеке. Мне очень хотелось прочитать этот сценарий. Поскольку я находился на Восточном побережье, сценарий никак не мог попасть в мой отель раньше чем в 22:00, поэтому я сидел и ждал.
Аарон и Томми своим «Западным крылом» изменили подход Америки к просмотру сериалов. С помощью интонации и ритма речи Чендлера Бинга я изменил то, как Америка говорила по-английски. Казалось бы, это была мощная комбинация.
К 23:30 я прочитал сценарий и принял решение вернуться на сетевое телевидение.
Главными героями сериала были Мэтт Альби, ведущий сценарист «Студии 7» (видимо, Аарон писал эту роль, имея в виду меня), и Дэнни Трипп, его коллега-шоураннер, которого должен был сыграть блестящий и добрый Брэдли Уитфорд. Эта пара пытается спасти шоу под названием «Студия 60 на Сансет Стрип». Все это немного походило на сериал 1970-х годов «В субботу вечером в прямом эфире».
Перед тем как был снят первый отрывок, был написан весь «гигантский хит, получивший премию Эмми». Над ним работали Соркин, Шламми и я. Скажите, что тут могло пойти не так?
Первой проблемой стало финансирование. Мне здорово повезло с «Друзьями», но я понимал, что мне будет трудно снова получить такие же деньги, тем более в ансамблевом шоу о комедийной телепрограмме… Разговор шел примерно так (представьте себе, что менеджер говорит голосом Соркина):
Я: Я очень хочу сделать это.
Менеджер: Ну, никто не делает такие вещи лучше, чем Соркин.
Я: Это было бы моим возвращением на телевидение, это правильный путь.
Менеджер: Единственная проблема — это предложение.
Я: Предложение? Что это?
Менеджер: Предложение — это то, что вы получаете за серию…
Я: Это я знаю. Спасибо. Я имел в виду сумму.
Менеджер: $ 50 000 за эпизод.
Я: На съемках «Друзей» я получал больше миллиона за серию. Разве мы не можем и здесь поднять что-то подобное?
Менеджер: Нет, не похоже. Они хотят, чтобы это было настоящее ансамблевое шоу, и эту сумму они предлагают всем.
Я: Не могу поверить в то, что мне придется отказаться от лучшего сценария ТВ-шоу, который я когда-либо читал.
Мой менеджер, благослови его бог, не сдавался. Он указал продюсерам на то, что, хотя «Студия 60 на Сансет Стрип» действительно задумывалась как ансамблевое шоу, как только на сцену выходил я, речь сразу заходила о моем персонаже, и потому я не вписывался в ансамбль и мог требовать больше. Именно это в итоге и произошло. Используя этот аргумент, после примерно шести недель переговоров мы отказались от их идеи ансамбля. Меня должны были объявить звездой шоу, а звезды получали до $ 175 000. Для недельного заработка это потрясающая сумма, но чуть раньше ЛеБлан за роль Джоуи получал $ 600 000 в неделю. Впрочем, в конце концов возобладал мой интерес к сценарию (каждый актер ищет хороший материал!), и я согласился на небольшой гонорар. Формирование актерского состава завершилось тем, что в него вошла моя хорошая подруга Аманда Пит.
Мы сняли пилотный эпизод. Он оказался настолько хорош, что выигрывал в сравнении с любыми другими «пилотами», которые я когда-либо видел. В нем была энергия, что редко встречается на телевидении. Фанатам он тоже понравился. В общем, интерес к новому сериалу был огромный. (После «Друзей» все мои шоу начинались с огромного интереса публики, который потом вдруг бесследно исчезал.) Второй эпизод «Студии 60» собрал буквально вдвое меньше людей, чем первый. Шоу никого не заинтересовало. И мне потребовались годы, чтобы понять, почему это произошло.
В сериале «Студия 60 на Сансет Стрип» был фатальный изъян, который не смогли исправить ни хороший сценарий, ни хорошая режиссура, ни хорошая игра актеров. В «Западном крыле» ставки были настолько высоки, насколько вы могли это себе представить: ядерная бомба нацелена на Огайо, разгребет ли президент это дерьмо? Люди в Огайо настраивались на подобное шоу только для того, чтобы точно узнать, что может случиться, если их на прощание попросят поцеловать собственные задницы ввиду приближения межконтинентальной баллистической ракеты.
Очень небольшая группа людей, включая меня, понимает, что для шоу-бизнеса правильно подобранная шутка — это вопрос жизни и смерти. Мы с ними странные, скрюченные люди. А вот жители города Кантон в штате Огайо, посмотревшие «Студию 60 на Сансет Стрип», наверное, подумали: «Это же просто шутка, почему после нее вы никак не можете успокоиться?» Конечно, наши шутки не выдерживали сравнения с шутками британской комик-группы «Монти Пайтон». Это они придумали шутку о писателе Эрнесте Скрибблере, который сочиняет самую смешную шутку в мире и тут же сам умирает от смеха. Шутка оказалась настолько смешной, что, переведенная на немецкий, убила множество нацистов. (Что интересно, британцы оказались невосприимчивы к переведенной шутке, потому что они не понимают по-немецки, а «настоящий немецкий» в убийственной шутке представляет собой тарабарщину.) А где бы могло найти своих преданных ценителей наше шоу? В Рокфеллер-центре? У дверей клуба Comedy Store на бульваре Сансет? Может быть. Но помимо этого нужно, чтобы основной замысел шоу, как говорится, дошел до последних рядов. Попытка пристроить «Западное крыло» к комедийному шоу не удалась и вряд ли когда-нибудь удастся.
На уровне конкретики я обнаружил, что рабочая обстановка на съемках сериала «Студия 60 на Сансет Стрип», меня разочаровывает — в отличие от той, что была на съемках «Друзей» и даже «Девяти ярдов». Аарон держал всех в ежовых рукавицах, и ему это нравилось до такой степени, что на съемочной площадке всегда находился специальный человек со сценарием, который следил за тем, чтобы, если в оригинале написано «он злится», а я или кто-то другой из актеров произносил это скороговоркой, «онзлится», всю сцену переснимали; все велено было играть именно так, как это было написано. (Я прозвал ассистента режиссера Ястребом; честно говоря, у нее была ужасная работа, ей приходилось все время не спускать глаз с кучи творческих типов, пытающихся вопреки указаниям играть на полную катушку.) К сожалению, иногда немного иное чтение строки было лучшим вариантом из всех, но все равно в фильм попадал не лучший вариант, а тот, который посчитали идеальным. В действительности система сценариста Аарона Соркина и режиссера Томми Шламми никогда не была ориентирована на актера. В силу этого речь чаще шла о правильном прочтении текста, как если бы это был Шекспир. Честно говоря, однажды я слышал, как кто-то на съемочной площадке так и сказал: «Это Шекспир».
У меня также был другой взгляд на творческий процесс в целом: я привык предлагать свои собственные идеи, но Аарон ни одну из них не принял. У меня были определенные мысли и по поводу сюжетной арки моего персонажа, но они, как оказалось, тоже не приветствовались. Проблема состояла в том, что я не просто говорящая голова. У меня есть мозги, в частности комедийные. Конечно, как писатель Аарон гораздо лучше меня, но в умении смешить он меня не опережает (правда, однажды он был столь любезен, что назвал «Друзей» своим любимым сериалом). А в шоу «Студия 60 на Сансет Стрип» я играл комедийного писателя. Мне казалось, что у меня есть несколько идей относительно того, как позабавить публику, Аарон на 100% из них сказал «нет». Конечно, это его право, и его не смущает, что именно так ему нравится управлять своим проектом. Просто меня это разочаровало. (Том Хэнкс рассказывал мне, что с ним Аарон поступил точно так же.)
Думаю, мне повезло, что я рано понял, что участие в успешном телешоу уже ничего не исправит. Шоу вышло из-под контроля руководства, «пилот» собрал крутые 13 миллионов зрителей, значительную часть рекламной аудитории и выглядел очень солидно. Отзывы прессы тоже были положительными. Еженедельник Variety писал: «Трудно не болеть за „Студию 60 на Сансет Стрип“, сериал, который сочетает в себе захватывающие диалоги Аарона Соркина и его готовность воплощать большие идеи с невероятным актерским составом». The Chicago Tribune пошла еще дальше, написав мне любовное письмо и сказав: «„Студия 60“ не просто хороша, у нее есть потенциал для того, чтобы стать классикой маленького экрана». Но проблема осталась: это было серьезное шоу о комедии и качественном телевидении, как будто эти две вещи были так же важны, как и мировая политика. Недавно я прочитал один очень поучительный критический отзыв о «Студии 60», опубликованный на ресурсе Onion’s A.V. Club. Его автор Нэйтан Рабин, написавший свою рецензию несколько лет тому назад, сразу после выхода шоу в эфир, согласен с тем, что пилотная версия — это отдельное произведение.
«Как и большая часть публики, я смотрел пилотный эпизод в состоянии лихорадочного ожидания премьеры вечером 18 сентября 2006 года. Когда эпизод закончился, мне, конечно, не терпелось узнать, что будет дальше. Несколько месяцев тому назад я его пересмотрел… На что я сильнее всего отреагировал при повторном просмотре, так это на ощущение бесконечных возможностей. „Студия 60“ могла пойти куда угодно, в этом сериале можно было делать что угодно. И это „что угодно“ можно было бы делать с самыми замечательными актерами последнего времени. Пилотный эпизод сериала „Студия 60“ и при втором просмотре все еще излучает свой потенциал, даже когда ты знаешь, что он был обречен на фатальную нереализованность».
Рабин также указывает на то, что шоу, вероятно, слишком серьезно относилось к самому себе (учитывая то обстоятельство, что, вообще-то, это должно было быть шоу о приколах) и что абсолютный контроль Соркина над этим шоу не оставлял ни глотка свежего воздуха ни для кого другого.
Высокомерие Аарона Соркина дошло до того, что он прописывал каждый эпизод. Да, штатные сценаристы то здесь, то там отмечались титрами «сюжет такого-то», но в итоге сериал «Студия 60» оказался шоу одного человека: в нем доминирует голос Соркина… В таком оригинальном и странном виде «Студия 60» продолжает существовать, но не как выдающееся произведение, а как эпическая, хотя иногда и забавная блажь.
Ну, и, конечно, изменились времена. Мы вышли в эфир со «Студией 60» как раз в то время, когда телевидение начало превращаться в животное совершенно другого вида. Концепция «свидания перед телевизором», в рамках которой были сняты «Друзья» или «Западное крыло», начала давать сбои. Теперь люди записывали шоу на видеомагнитофоны, чтобы спокойно посмотреть их позже, а это влияло на рейтинги. Они, в свою очередь, теперь стали относиться к истории шоу, а не к самому шоу, которое в остальном могло по-прежнему оставаться хорошим.
Поделиться книгой: