Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX–XX столетий. Книга V

Далее Литтлфилд рассказал суду о том, как в тот же день около 15 часов влезал через окно в помещения профессора Уэбстера и при их осмотре не обнаружил ничего интересного или подозрительного. После этой не совсем законной экскурсии уборщик должен был успокоиться, но как мы знаем, подобного не случилось. Литтлфилду следовало бы объяснить суду, что именно продолжало питать его подозрения, но… никаких объяснений не последовало и в высшей степени познавательны рассказ про влезание в окно остался логически не завершён.

Далее свидетель лаконично сообщил суду о том, что весь следующий день [то есть 29 ноября] он профессора Уэбстера не видел и никаких звуков из его лаборатории не слышал.

Этот фрагмент показаний уборщика чрезвычайно интересен и требует кое-каких пояснений. Признание Литтлфилда в том, что он самочинно проник в запертую химлабораторию, очень важно по целому ряду причин:

— во-первых, свидетель признал, что не обнаружил ничего, что указывало бы на факт совершения преступления в химической лаборатории или хранения там трупа. Не было ни крови, ни окровавленной одежды, ни мёртвого тела, ни его частей. Печь работала, и Литтлфилд в неё заглянул, не увидев ничего подозрительного. Что особенно важно — не было никаких подозрительных запахов, а запахи были бы важным индикатором того, что где-то рядом находится мёртвое тело. Напомним, что со времени убийства Паркмена минули уже 5 суток!

— во-вторых, своим вторжением в запертую химическую лабораторию Литтлфилд невольно признал, что является человеком энергичным, ловким и в какой-то степени авантюрным. Согласитесь, тайно влезать в помещения, закрытые хозяином на ключ — это на грани нарушения закона. А вдруг выяснится, что там лежали деньги, оружие, документы, яды или нечто иное ценное или очень опасное, что по странному стечению обстоятельств вдруг исчезло? А вдруг, напротив, появилось, например, части трупа, которых там прежде не было? Люди, уважающие закон и права других, так не поступают. А вот Литтлфилд поступил и простодушно в этом сознался! Он, очевидно, не понимал, как выглядит его выходка в глазах окружающих.

— в-третьих, свидетель обвинения в своём рассказе продемонстрировал очевидное нарушение причинно-следственных связей. О чём идёт речь? Если его встревожил нагрев стены, обусловленный работой печи в запертом помещении, то ему надлежало обратиться к администрации колледжа, дабы получить санкцию на открытие помещения и его осмотр. Однако Литтлфилд почему-то не стал беспокоить подобными пустяками руководство и внятного объяснения этой необычной скромности не предоставил. Впрочем, главное противоречие в поведении Литтлфилда связано даже не с этим! Посмотрите, что получается — он проникает в лабораторию, убеждается, что там нет ничего, связанного с исчезновением Джорджа Паркмена и… вместо того, чтобы отбросить терзавшие его сомнения как ошибочные и неуместные, продолжает своё самочинное расследование! Согласитесь, вывод совершенно не следует из причины.

Литтлфилд, признав факт несанкционированного и тайного от администрации колледжа проникновения в химическую лабораторию, очень серьёзно «подставился». Опираясь на сделанное свидетелем признание, опытный адвокат мог бы опрокинуть всю систему доказательств, выстроенную обвинением. Ведь важнейшая процессуальная норма, допускающая обыски лишь с санкции представителя судебной власти [судьи или прокурора — в разных странах по-разному], как раз и появилась для того, чтобы предотвратить подбрасывание подозреваемому улик [их «фабрикацию»]. В данном же случае Литтлфилд дал защите замечательную возможность утверждать, что ещё вплоть до 30 ноября в помещениях профессора Уэбстера не было ничего, указывающего на совершение там преступления и сокрытие трупа.

И этот важный вывод рождал множество обоснованных вопросов, например, такой: где хранилось тело умерщвлённого Джорджа Паркмена на протяжении практически недели [как минимум с 13 часов 23 ноября до утра 30 ноября, поскольку 29 числа Уэбстер в колледже не появлялся]? Где и когда был расчленён убитый? Когда часть останков была брошена в ассенизационную камеру, а другая — сожжена в печи?

В каком-то смысле Литтлфилд перечеркнул собственные же показания! Ведь что у него получилось: сначала он обстоятельно рассказывал суду о том, как крепли его подозрения на протяжении 23, 24, 25, 26, 27 и первой половины 28 ноября, а потом — бац! — признался, что после осмотра лаборатории никаких подтверждений своим страхам не нашёл.

Это был один из важнейших моментов судебного процесса, давший защите замечательный шанс если не опрокинуть линию обвинения полностью, то сильно поколебать веру в достоверность выводов официального расследования. Как этот шанс был использован, мы в своём месте ещё увидим.

На этом в работе судебного заседания последовал перерыв, а в 15 часов Литтлфилд продолжил давать показания. Он сразу перешёл к рассказу о разборе стены в подвале, заявив, что приступил к этому в 15 часов 29 ноября. Причину своих действий объяснил просто: «Если доктора Паркмена когда-нибудь и найдут, то найдут его либо под этим зданием, либо внутри него. Если его и можно было где-то найти, то только здесь» («if Dr Parkman was ever found, he would be found under or in that building. He would be found there, if anywhere.»)

Разборка стены продвигалась медленно. По словам свидетеля, в своей работе он использовал тогда топор и долото. Вынув 2 кирпича и заметно притомившись, Литтлфилд отправился отдыхать. Отдых заключался в том, что свидетель ушёл на бал и пробыл там до 4 часов утра. После возвращения домой Литтлфилд сразу лёг спать и проснулся чуть ранее 9 часов утра пятницы 30 ноября.

Газеты в номерах от 22 и 23 марта 1850 года уделили много места рассказам о показаниях в суде Эфраима Литтлфилда, а некоторые не ограничились этим и привели стенограммы заседаний. Благодаря детальному изложению происходившего в суде читатели получили возможность составить полное представление о последовательности событий, приведших к изобличению коварного убийцы.

Чуть позже на кухню Литтлфилда явился доктор Уэбстер с газетой в руках. Он спросил мимоходом, есть ли какие-то новости о розысках Паркмена? Последовал непродолжительный разговор на разные темы, после чего профессор ушёл в свою лабораторию.

Далее показания Литтлфилда сделали странный зигзаг. Без всякой связи с предыдущим повествованием он вдруг сообщил, что разборку стены согласовал с доктором Генри Бигелоу (Henry J. Bigelow) и даже спрашивал у последнего, имеются ли у того подозрения в отношении Уэбстера. А после упоминания своей беседы с Бигелоу Литтлфилд заявил, будто о разборке стены сообщил также доктору Джексону (J.B.S. Jackson).

По мнению автора, данный зигзаг в показаниях свидетеля весьма любопытен и даже подозрителен. Литтлфилд безо всякого видимого воздействия [наводящего вопроса] прекратил хронологическое изложение событий и для чего-то рассказал суду о том, что информировал о своих подозрениях и работе в подвале двух уважаемых джентльменов. Он словно бы разделил с ними ответственность за свои действия… Что это такое? С чем мы имеем дело?

Следует обратить внимание на то, что свидетель заговорил о своём общении с Бигелоу и Джексоном после перерыва. И эта деталь всё объясняет. Показания Литтлфилда в суде внимательно выслушивались обвинителями, более того, в своей значительной части эти показания были ими отредактированы. Та часть показаний, что касалась разговоров Литтлфилда с докторами Бигелоу и Джексоном, была очень важна — она была призвана легитимизировать действия свидетеля в глазах присяжных. Однако, Литтлфилд, по-видимому, попросту забыл упомянуть эти разговоры в нужных местах, иначе говоря, увлеченный своим повествованием, он попросту «проскочил» мимо них.

Забыв упомянуть об этих важных разговорах, он принялся с упоением рассказывать о собственной находчивости, проявленной при проникновении в лабораторию доктора Уэбстера через окно. На данном проникновении не надо было делать акцент — об этом крайне опасном для обвинения эпизоде следовало сказать крайне лаконично. Литтлфилд, однако, не удержался и, ободрённый вниманием переполненного зала, наговорил много такого, о чём вообще упоминать не следовало. Обвинители, разумеется, поняли, что их свидетель крепко напортачил, и когда придёт время допроса адвокатом обвиняемого, последует череда в высшей степени нелицеприятных выводов.

Чтобы избежать этого и хоть как-то скорректировать последующие показания свидетеля, ему во время перерыва передали записку, в которой содержалось напоминание о пропущенных фрагментах. Либо [как вариант] к нему прошёл кто-то из команды обвинения и указал на то, что и как следует сказать после перерыва. Разумеется, подобное воздействие на свидетеля было незаконно, но автор практически не сомневается в том, что оно имело место. Без этого воздействия Литтлфилд говорил бы и говорил без остановки, следуя хронологической последовательности событий. Не имея юридических знаний и соответствующего жизненного опыта, он попросту не понимал важность тех нюансов, о которых рассказывал, либо, напротив, забывал рассказать.

То, что Литтлфилд в ходе вечернего заседания вдруг «припомнил» пропущенные ранее детали, явно указывает на то, что показания его были заблаговременно подготовлены, срежиссированы и заучены. И после того, как он уклонился от намеченного сценария, его настойчиво вернули к его исполнению. Дескать, коли хочешь получить премию за разоблачение преступника, то следуй тому, что тебе предписано, и не чуди!

Однако самая забавная логическая нестыковка последовала сразу после того, как Литтлфилд «припомнил» свои разговоры с докторами Бигелоу и Джексоном. Вернувшись к изложению событий в их хронологической последовательности, свидетель рассказал суду о том, как в здании Медицинского колледжа во второй половине дня 30 ноября появились полицейские. Сразу внесём ясность — они появились там безо всякой связи с работой Литтлфилда в подвале, их привело в это место полное отчаяние, вызванное неспособностью обнаружить труп Джорджа Паркмена [все уже понимали, что в живых этого почтенного джентльмена нет, а потому полиция искала его труп]. Казалось бы, вот тут Литтлфилду и рассказать полицейским о своих подозрениях в адрес доктора Уэбстера да сослаться для придания большего веса своим словам на Бигелоу и Джексона, но… нет! Литтлфилд ничего не сказал полицейским о своём якобы имевшем место обращении к этим почтенным джентльменам. Более того, даже разговаривая спустя несколько часов с начальником городской полиции Тьюки, пронырливый уборщик ни единым словом не упомянул ни Бигелоу, ни Джексона.

Эта часть показаний Литтлфилда, конечно же, выглядит очень «мутной», уж простите автора за низкий слог! Опытный адвокат мог бы задать этому свидетелю множество неудобных вопросов именно по этому фрагменту его рассказа [а его следует признать очень важным!].

Мы не знаем, как должна была выглядеть эта часть показаний Литтлфилда по замыслу обвинения, но практически не вызывает сомнений то, что свидетель сказал тут что-то не то и допустил некий экспромт. Он что-то забыл… потом вспомнил и сказал… при этом что-то добавил от себя… но всё равно что-то забыл! Литтлфилда можно простить — ему было очень сложно выступать перед огромным залом, в котором разместились многие десятки и, возможно, даже сотни зрителей и участников процесса, но допущенные им ошибки и явные «косяки» вне всяких сомнений свидетельствуют об «искусственности» его рассказа. Он говорил не совсем правду!

Впрочем, вернёмся к его показаниям и рассмотрим их по существу далее.

Литтлфилд потратил некоторое время на объяснение того, как и для чего брал инструмент у Леонарда Фаллера. По его словам, он объяснил потребность в инструменте необходимостью сделать проход в стене для свинцовой водопроводной трубы. Леонарда Фаллера такое объяснение полностью устроило, и он передал Литтлфилду лом, долото и кувалду. Обрадованный приобретением, уборщик помчался в колледж и запер за собою все двери, дабы никто не мог спуститься в подвал без предупреждения. Жене он приказал следить за тем, не начнёт ли кто-то стучаться во входные двери или пытаться пройти в подвальные помещения. Жена получила строжайший приказ никого не впускать в здание без предварительного оповещения мужа. В случае появления доктора Уэбстера супруга должна была постучать 4 раза в пол над тем местом, где работал Литтлфилд [она это место знала].

С инструментом, полученным от Леонарда Фаллера, свидетель в течение 30 минут без особых затруднений вытащил из кладки 3 кирпича.

Его созидательную работу прервало появление Кингсли в сопровождении полицейских Старквезера и Тренхольма. Литтлфилд поговорили с ними о том, что ещё осталось не осмотрено в здании колледжа, и рассказал о своей работе в подвале. Не упомянув о том, что работа эта согласована с докторами Бигелоу и Джексоном. Насколько можно судить по стенограмме показаний Литтлфилда в суде, он никак не объяснил явившимся джентльменам причину своих подозрений в отношении профессора Уэбстера, что также выглядит крайне подозрительно и недостоверно. Тем не менее, уборщик предложил Кингсли, Старквезеру и Тренхольму заглянуть в колледж «минут через 30» — к тому времени, быть может, появятся некие новости.

Казалось бы, теперь свидетель должен был наброситься на работу с удесятерённой энергией, ведь в течение 30 минут ему предстояло полностью пробить стену! Но нет… Литтлфилд для чего-то — для чего, он так и не объяснил — отправился в сарай, находившийся за зданием Медицинского колледжа и почему-то в этом сарае застрял. Это ещё один странный и совершенно нелогичный момент в показаниях Литтлфилда, который свидетелю следовало бы как-то объяснить. Однако автор сразу даёт правильный ответ — никаких объяснений непонятному перемещению Литтлфилда в сарай ни до, ни после не последовало!

В то самое время, когда Литтлфилд находился в сарае, свои рабочие помещения покинул профессор Уэбстер. Об этом Литтлфилду сообщила жена, специально прибежавшая к сараю. А буквально через минуту появился и сам Уэбстер — он подошёл к сараю и, не заходя внутрь, поговорил немного с Литтлфилдом и его женой.

Эта часть показаний важна ввиду того, что содержит чёткую привязку ко времени. По словам свидетеля, разговор произошёл в 15:45, после чего Уэбстер ушёл в город, а Литтлфилд, соответственно, получил возможность свободно долбить стену далее.

Спустя некоторое время уборщик закончил свою работу, пробив стену в «хранилище». Приведём дословно эту часть его рассказа, поскольку здесь мы находим самое, пожалуй, достоверное описание проделанной Литтлфилдом дыры: «Эта дыра была у северной стены; высота дыры была примерно на три фута [~0,9 метра] ниже штукатурки и примерно на столько же выше земли. Она была примерно восемнадцать дюймов на двенадцать [т. е. 45 см на 30 см — прим. А.Р.]. По другую сторону стены земля была на фут ниже. От пола уборной до земли было около восьми или девяти футов [~2,4–2,7 метра]. Эти останки были найдены немного в стороне от уборной, как будто их выбросили. Вода [имеются в виду грунтовые воды] проникает внутрь через потрескавшиеся камни, имеющиеся в кладке наружных стен. С тех пор, как углём доктора Уэбстера были деформированы стены хранилища, вода поступала сюда уже два года.»[22]

Часть показаний Литтлфилда, связанная с изложением событий 30 ноября, представляется непоследовательной и, мягко говоря, противоречивой. Заслуживает особого упоминания следующая любопытная деталь: уборщик в самом начале сообщает о своём пробуждении «около 9 часов утра» и в дальнейшем привязки ко времени не даёт. Можно подумать, что у него не было при себе часов, однако момент ухода профессора Уэбстера из Медицинского колледжа свидетель зафиксировал с точностью до минуты — это произошло в 15:45. То есть часы у него имелись, кстати, дешёвые карманные часы в те времена стоили 2$ или чуть более — это была вещица довольно дорогая, но для здорового работающего мужчины вполне доступная.

Автор сейчас не случайно делает акцент на странных деталях этой части показаний Литтлфилда — мне кажется, они не соответствуют истине, и отмеченные выше странности призваны как раз замаскировать данное обстоятельство. По моему мнению, Литтлфилд пробил стену не после 15:45 — в чём он пытался убедить суд — а раньше, возможно, даже ночью, после возвращения с танцев. Точнее, ранним утром, поскольку пресловутый «бал» продолжался до 4 часов, и Литтлфилд возвратился в свою квартиру уже в 5-м часу утра. Другими словами, он не лёг спать, а принялся долбить стену, зная, что в предрассветные часы никто его не побеспокоит. И если это действительно так, то уже в 10-м часу утра, разговаривая с профессором Уэбстером на кухне, он знал, что в «хранилище» под химлабораторией лежат расчленённые человеческие останки. Впрочем, можно допустить, что дыра была проделана позже — в районе полудня, но до того момента, когда Литтлфилд поговорил с явившимися в Колледж Кингсли, Старквезером и Тренхольмом и предложил им явиться «минут через 30».

Почему это важно? Да потому, что если высказанное предположение верно, то действия Эфраима Литтлфилда приобретают очень некрасивый контекст. Свидетель не поспешил сообщить о своей находке властям, а взял некоторую паузу для того, чтобы… а для чего, кстати? Подумайте сами, для чего Литтлфилду могла понадобиться пауза в несколько часов… Если изложенный выше ход рассуждений автора справедлив, то Литтлфилд нуждался в некотором времени [не очень продолжительном, впрочем] для торга. Он, по-видимому, прикидывал в уме, что выгоднее — сообщить о находке полиции и получить обещанную премию в 3 тыс.$ или же обратиться к Уэбстеру с предложением выплатить поболее 3 тыс.$ и скрыть факт обнаружения останков. Вполне вероятно, что Литтлфилд даже обдумывал возможность перепрятать останки.

На кухне утром 30 ноября между Литтлфилдом и Уэбстером произошёл некий разговор, связанный с поисками пропавшего мистера Паркмена. Об этом сообщил сам Литтлфилд, очевидно, понимавший, что скрывать тему разговора не следует — если Уэбстер надумает дать показания или даже сделать чистосердечное признание, то сокрытие данной детали вызовет лишние подозрения в отношении Литтлфилда. Поэтому свидетель признал факт такого разговора, правда, не сообщив его детали. По мнению автора, Эфраим Литтлфилд пытался намекнуть профессору Уэбстеру на то, что его тайна перестала быть тайной, а потому неплохо бы оплатить молчание. Но профессор либо не понял этого намёка, либо не считал себя как-то связанным с этим делом, а потому слова уборщика проигнорировал. Впрочем, у Уэбстера всё равное не было значительной суммы денег, способной заткнуть рот шантажисту.

В общем, утренний разговор не сложился… Но профессор, судя по всему, почувствовал некий подтекст или даже угрозу в словах и интонациях Литтлфилда, а потому перед уходом из Колледжа отыскал уборщика в сарае и снова о чём-то с ним потолковал. И уже после этого отправился домой.

Понимая, что шантаж не задался и получить денег от профессора вряд ли получится, Литтлфилд пустился в переговоры с Кингсли, Старквезером и Тренхольмом, когда те появились в здании колледжа во второй половине дня. Это странное предложение «подойти через 30 минут» имеет, по мнению автора, одно-единственное убедительное объяснение — Литтлфилд поставил вопрос о выплате ему денег в случае сообщения о местонахождении останков Джорджа Паркмена. Поименованная троица — Кингсли, Старквезер и Тренхольм — не могли сразу дать исчерпывающий ответ, либо их ответ не устроил Литтлфилда. Возможно, последний потребовал каких-то письменных гарантий от вдовы Паркмена [напомним, Кингсли не являлся полицейским и в этом расследовании выступал в роли доверенного лица жены пропавшего джентльмена]. Поскольку подготовка такого документа требовала некоторого времени, была достигнута договорённость, что этот разговор будет продолжен «минут через 30», то есть когда Кингсли получит его от жены Паркмена.

И лишь после того, как необходимые гарантии были Литтлфилду предоставлены, уборщик согласился привести полицейского Тренхольма к проделанному в подвале пролому. И кстати, точного времени, когда это произошло, мы также не знаем — свидетель почему-то не озаботился тем, чтобы сообщить точное время суду, а в последующем никто его об этой детали не спросил. Между тем, по косвенным соображениям [просто прикидывая, как развивались события далее] мы можем предположить, что Тренхольм увидел останки в подвале не ранее 7 часов вечера. Таким образом, получается, что полицейские в компании Кингсли возвратились в Медицинский колледж спустя не 30 минут, а гораздо позже. Что лишь подтверждает предположение о неких переговорах, по-видимому, связанных с гарантиями выплаты денег, которые в это время происходили.

Разумеется, Литтлфилд не хотел углубляться в эти детали. Не желала этого и сторона обвинения, ведь если бы присяжные узнали правду о событиях того дня, то это сильно повредило бы репутации свидетеля. Всем бы стало ясно, что Эфраим Литтлфилд вовсе не борец за торжество правды и справедливости, а банальный сквалыга, обеспокоенный тем, кому выгоднее продаться — начальнику полиции или убийце? Кстати, в свете всего, изложенного выше, уместно было бы поставить вопрос о невиновности Литтлфилда в убийстве. Ведь если свидетель лгал в одном, то где гарантия, что он не лгал в другом?!

После этого подзатянувшегося отступления — совершенно необходимого, по мнению автора — вернёмся к показаниям Эфраима Литтлфилда. Рассказав, как профессор Уэбстер ушёл из колледжа в 15:45, свидетель весьма лаконично сообщил о появлении полицейского Тренхольма, которого он отвёл к проделанному пролому. Далее он весьма живописно поведал о появлении полицейских, приезде начальника полиции Тьюки и своём разговоре с последним. В целом эти показания уборщика хорошо соответствуют тому, что суд уже знал от других свидетелей.

Существует ещё одна деталь, которую в этом месте никак нельзя обойти молчанием. Речь идёт о прекрасной осведомленности Литтлфилда о всевозможных деталях обстановки помещений профессора Уэбстера. Он знал, где что лежит, какие ключи что открывают и т. п. — в общем, он прекрасно ориентировался на месте и деятельно помогал проведению обыска. Вот уж воистину пострел, который везде поспел!

Пятый день процесса — 23 марта 1850 года — открылся перекрёстным допросом Литтлфилда. Не обошлось без некоторых любопытных открытий, о которых нельзя не упомянуть. Так, например, адвокат Сойер добился от свидетеля признания того факта, что тот был осведомлён о назначении денежной премии тому, кто поможет установить судьбу Джорджа Паркмена. Первоначально Литтлфилд отрицал свою осведомлённость в данном вопросе, на чём даже настаивал во время дачи показаний коронерскому жюри в декабре 1849 года. Однако в уголовном суде Литтлфилд отрицать этого не стал, понимая, что теперь ложь под присягой оставит его без этой самой премии. И вот тут-то Сойер очень удачно указал свидетелю на изменение ранее данных показаний. Уборщик опрометчиво заявил, что показаний не менял и всегда утверждал одно и то же, однако расчёт на плохую память оппонента себя не оправдал!

Адвокат тут же представил стенограмму заседания коронерского жюри, в ходе которого Литтлфилд настаивал на своей полной бескорыстности и уверял, будто ничего не знает о деньгах, обещанных за помощь расследованию.

Момент для стороны обвинения получился очень неловкий. Сначала была предпринята попытка доказать, будто в предъявленную стенограмму закралась ошибка — прокурор и судья занялись тем, что буквально по пальцам принялись высчитывать, кто, когда и какие выплаты обещал [Напомним, что сумма премии пересматривалась в сторону увеличения по меньшей мере дважды, кроме того, отдельная премия была назначена за обнаружение золотых карманных часов Джорджа Паркмена]. В результате загибания и разгибания пальцев прокурор получил результат прямо противоположный тому, на который рассчитывал — оказалось, что о выплатах было объявлено даже на сутки ранее, чем это было указано в стенограмме коронерского жюри.

Литтлфилд, сообразив, что упорствовать в отрицании своей осведомлённости чревато большими осложнениями для него лично, поспешил признать ошибку. Он заявил следующее: «Я тогда знал, что вознаграждение было предложено. В воскресенье я вместе с другими исследовал здания в этом районе. Я никому не говорил, что хочу получить предложенную награду; не говорил об этом и доктору Уэбстеру.»[23] Продолжая далее рассуждать на эту тему, свидетель признал, что уже в понедельник 26 ноября он видел в колледже плакаты с обещанием вознаграждения, но вот накануне в воскресенье не видел.

Это было очень хорошее начало перекрёстного допроса. В принципе, адвокат располагал хорошим материалом для развития успеха. Дело заключалось в том, что Литтлфилд, давая показания коронерскому жюри, допустил и кое-какие иные фактологические ошибки. Так, например, он ошибся в определении даты того дня, когда получил индейку, оплаченную профессором Уэбстером. Литтлфилд в ходе перекрёстного допроса в суде не стал упорствовать в данном вопросе, а поспешил признать факт ошибки, добавил, что спустя некоторое время после дачи показаний сообразил, что был неправ, и обратился к члену коронерского жюри по фамилии Мерилл (Merrill) с вопросом о том, как можно внести правку в текст стенограммы. Объяснение это прозвучало не очень убедительно, со слов Литтлфилда нельзя было понять, почему он обратился к одному из шести членов жюри, а не к самому коронеру и почему вообще стала возможна такого рода путаница в датах.

Другая ошибка была намного более принципиальной — она касалась того времени, когда Литтлфилд якобы почувствовал жар печи, приложив ладонь к стене разделительного коридора. Напомним, что речь идёт об очень важном моменте, запустившем цепочку событий, окончившихся разоблачением обвиняемого. Так вот, адвокат Сойер, внимательно прочитав показания Литтлфилда коронерскому жюри, обнаружил, что тот заявил в декабре минувшего года, будто в тот день уборщик ушёл из колледжа в 9 часов утра и отсутствовал до самого вечера! Причём ушёл в обществе супруги, которая могла подтвердить факт его отсутствия. Отсюда рождался уместный вопрос: как мистер Литтлфилд мог почувствовать жар печи через стенку в 15 часов, если он ушёл из колледжа в 9 утра и не возвращался до позднего вечера?

Тут к месту припомнить любопытный аргумент профессора Уэбстера, который утверждал, что разводил огонь в печи неоднократно и никогда никаких проблем, связанных с нагревом окружающих конструкций или предметов мебели, не возникало. То есть рассказ уборщика про горячую стену коридора является выдумкой, призванной замаскировать… а вот что именно эта выдумка маскировала?

Каким бы ни был ответ на этот вопрос, защита могла очень выразительно и убедительно поставить под сомнение показания важнейшего свидетеля обвинения в их важнейшей части и благодаря этому заставить членов жюри думать, что показания уборщика не соответствуют действительности и призваны увести суд в сторону от рассмотрения реальных событий.

Однако произошло неожиданное. Судья остановил адвоката, когда тот зачитывал стенограмму показаний Литтлфилда коронерскому жюри, заявив, что предметом рассмотрения настоящего суда являются показания, данные свидетелем именно этому суду, а не коронеру. Не без укоризны судья Лемюэль Шоу заметил, что действия адвоката являются «незаконным приёмом» («irregular in its course»). Между тем, судья был не прав, практика зачитывания показаний, данных в ходе расследования другим инстанциям — полиции или ведомству коронера, — существовала и считалась вполне допустимой. Но Сойер растерялся, ему явно не хватило опыта работы в уголовном суде, чтобы надлежащим образом мотивировать необходимость рассмотрения ранних показаний важнейшего свидетеля обвинения. Тем более, что веские аргументы в пользу обсуждения ранее данных показаний существовали, поскольку Литтлфилд явно лгал либо перед коронером, либо перед судом… И, что особенно важно! — в обоих случаях он приводился к присяге и клялся говорить одну только правду и ничего, кроме правды.

Смутившийся резким одёргиванием судьи, адвокат Сойер вернулся на своё место, предложив коллеге Плинию Меррику (Pliny Merrick) продолжить перекрёстный допрос. Тот справился с этой задачей немногим лучше предшественника. Меррик коснулся истории, до того момента судом не рассматривавшейся. Суть её заключалась в том, что некий мужчина по фамилии Тодд (Todd) во время допроса полицией утверждал, будто случайно повстречался с Литтлфилдом в банковском офисе у моста Крейджи («Cragie bridge»), разговорился и… Литтлфилд якобы сказал ему, что видел, как Паркмен уходил из колледжа и шёл по мосту в Кембридж. Кроме того, Тодд со ссылкой на Литтлфилда говорил, что слышал из уст уборщика, будто тот являлся свидетелем передачи Уэбстером денег мистеру Паркмену. И вот теперь Меррик в суде стал задавать Литтлфилду вопросы о знакомстве с Тоддом и встречи с последним в банке.

Это был заведомо проигрышный для адвоката диалог, поскольку показания Тодда в суде не звучали и предметом обсуждения являлось нечто, сказанное третьим лицом в другом месте. Понятно, что ничего серьёзного доказать такими ссылками невозможно. Так и получилось! Литтлфилд невозмутимо ответил Меррику, что действительно знаком с мистером Тоддом и на самом деле встретил того в банкирском офисе в конце ноября и разговаривал с ним, но ничего не говорил о Паркмене на мосту и не упоминал о том, будто тот уходил из колледжа.

Меррик, явно не понимая порочность затеянной дискуссии, стал настаивать и для чего-то упомянул ещё одного джентльмена — некоего Грина (Green), также в суде не допрошенного — который якобы являлся свидетелем разговора Литтлфилда с Тоддом. Литтлфилд флегматично возразил на это, что с мистером Грином знаком и может без колебаний заверить суд, что тот при разговоре в банке не присутствовал.

Далее между адвокатом и свидетелем получилась совсем уж некрасивая сцена, которую можно сравнить разве что с грубой перебранкой. Плиний Меррик несколько раз повторил — как само собой разумеющийся факт! — что Литтлфилд в своих подозрениях в отношении профессора Уэбстера был движим жаждой стяжания, и это вывело допрашиваемого из себя. Повысив голос, он перебил адвоката и заявил, что никогда не говорил о желании получить выплату, и сейчас заявляет, что и впредь делать такого рода заявления не станет.

В общем, перекрёстный допрос оказался совершенно скомкан. Защита не решила ни одной из задач, которые стояли перед ней на том этапе судебного следствия. Адвокатам необходимо было добиться от важнейшего свидетеля обвинения однозначных утверждений, которые впоследствии можно было опровергнуть и благодаря этому использовать против стороны обвинения. В частности, следовало чётко определиться с тем моментом, когда у Литтлфилда появились подозрения в отношении подсудимого. Необходимо было однозначно зафиксировать те обстоятельства, которые привели к формированию этих подозрений. Следовало внимательнейшим образом исследовать события 29 и 30 ноября, а также ночи, во время которой Литтлфилд отправился на пляски до утра. Необходимо было детальнейшим образом расспросить Литтлфилда о проникновении в помещения Уэбстера через окно и указать присяжным на совершеннейшую нелогичность действий свидетеля. Свидетель обвинения должен был с максимально точной привязкой по времени рассказать о своих передвижениях и действиях в те часы и дни. Можно было задать несколько вопросов о предполагаемом уходе жертвы из колледжа — опять-таки, с целью однозначно зафиксировать ответы Литтлфилда в судебной стенограмме, — но не вдаваться в детали и уж точно не упоминать никаких фамилий. [Разбор этих версий, связанных с новыми свидетелями, следовало оставить на вторую половину судебного процесса, когда защита получили бы право озвучить собственную точку зрения на суть произошедших в Медицинском колледже событий].

Вместо этого адвокаты провели допрос совершенно беззубо, продемонстрировав свою полнейшую беспомощность. Так проводить перекрёстные допросы, конечно же, нельзя! Защитники не задали ни одного по-настоящему острого вопроса, не высказали ни единого довода, способного побудить членов жюри присяжных усомниться в той версии событий, которую излагал главный свидетель обвинения. Адвокаты показали себя совершенно беспомощными в профессиональном отношении.

Именно по этой причине все журналисты, непосредственно наблюдавшие за ходом суда, охарактеризовали весьма продолжительные по времени и детальные по содержанию показания Литтлфилда как «почти безукоризненные». Свидетельствовать в суде на протяжении многих часов очень сложно — это тяжёлое испытание как в эмоциональном, так и в физическом отношении — и тем примечательнее представляется успех Литтлфилда. Этот малограмотный человек с честью преодолел выпавшее на его долю испытание, и два умных, прекрасно образованных и деятельных джентльмена не сумели сломать «его игру». Хотя — автор ещё раз подчеркнёт высказанную ранее мысль — кажется почти несомненным, что Литтлфилд в своих показаниях был довольно далёк от истины и сильно приукрашивал свою роль во всей этой истории. И опытные адвокаты просто обязаны были вывести его на чистую воду или, как минимум, продемонстрировать присяжным заседателям нелогичность и неправдоподобность некоторых важных утверждений свидетеля.

Закончив с Литтлфтилдом, обвинение получило возможность двигаться далее.

Для дачи показаний был вызван Эндрик Фостер (Andrick A. Foster), торговец продуктами, работавший с семьёй обвиняемого. Свидетель лаконично рассказал, что доставил индейку Литтлфилду 27 ноября между 15:30 и 16 часами и в тот же день отвёз сладкий картофель в Кембридж для Уэбстера. Это был единый заказ, оплаченный профессором. День заказа и доставки не совпадали. Все эти детали ничего не доказывали и ни на что не влияли. Перекрёстному допросу Фостер не подвергался.

Затем свидетельское кресло было предложено занять Кэролайн Литтлфилд (Caroline M. Littlefield), жене уборщика, покинувшего это место буквально 10-ю минутами ранее. Защита тут же заявила протест против допроса, мотивируя это тем, что женщина находится в родственной связи со свидетелем и осведомлена о событиях из его рассказов, а потому не может быть объективна.

Судья Шоу протест отклонил и предложил свидетельнице сообщить о том, что ей известно по существу дела.

Кэролайн Литтлфилд рассказала о том, что двери в помещения профессора Уэбстера, начиная с 23 ноября, всё время оставались закрытыми, и это выглядело очень странным и необычным, поскольку препятствовало исполнению Кэролайн своих служебных обязанностей. Женщина помогала мужу, числившемуся официально уборщиком, и постоянно исполняла разного рода мелкие поручения. В пятницу 23 ноября сам же профессор Уэбстер попросил её принести в химическую лабораторию воду, но она не смогла это сделать ввиду того, что, начиная со второй половины дня, и в последующие дни все двери в помещения Уэбстера оставались заперты. В среду курьер из Кембриджа принёс профессору холщовую сумку и коробку. В сумке находилась виноградная лоза, а что находилось в коробке, свидетельница не знала. Поскольку в помещения профессора Уэбстера невозможно было попасть, курьеру пришлось оставить свой груз под дверью.

Продолжая своё повествование, женщина рассказала суду о том, что действительно стояла «на стрёме», когда её муж разбирал стену в подвале в пятницу 30 ноября. Именно в тот день доктор Уэбстер и забрал посылку, принесённую курьером в среду [т. е. холщовую сумку с виноградной лозой и коробку].

После этого Кэролайн взялась рассказывать о поведении обвиняемого поздним вечером 30 ноября, когда его доставили в колледж для того, чтобы присутствовать при обыске химлаборатории и примыкающих помещений. Защита немедля заявила повторный протест, совершенно справедливо указав на то, что свидетельница не присутствовала при тех событиях, о которых намеревается рассказать, и делает своё заявление с чужих слов. Нельзя не отметить того, что адвокат Сойер был совершенно прав, и ни один объективный суд не счёл бы возможным заслушивать свидетеля, говорящего о том, чего он не видел и не слышал.

Тем не менее, судья отклонил протест защиты и разрешил Кэролайн Литтлфилд продолжить свой рассказ. Тем самым, конечно же, суд явно продемонстрировал свои симпатии и грубо нарушил конституционное право доктора Уэбстера на непредвзятое правосудие. Свидетельница закончила свои показания весьма выразительным рассказом о том, как обвиняемый плакал во время обыска и каким взволнованным казался. Непонятно, что этот рассказ был призван доказать и для чего он понадобился. Если считать, что цель вызова Кэролайн Литтлфилд в суд состояла в том, чтобы подкрепить утверждения её мужа о странностях поведения профессора Уэбстера после 23 ноября, то та часть её рассказа, что оказалась посвящена ненормальному состоянию обвиняемого во время обыска, очевидно избыточна.

После Кэролайн свидетельское место занял Джон Максвелл (John Maxwell), юноша, проживавший на Фрут-стрит и работавший посыльным. Он относил 20 ноября около 16 часов записку, адресованную Джорджу Паркмену, которую ему передал Эфраим Литтлфилд. Последний, в свою очередь, получил записку из рук профессора Уэбстера. Содержание этой эпистолы осталось неизвестным, поскольку в бумагах Паркмена она не была найдена, а Литтлфилд и Максвелл записку не прочли. Но, по мнению обвинения, в записке содержалось приглашение Паркмена на переговоры с Уэбстером для урегулирования всех проблем, связанных с долгом последнего.

Хотя предположение это выглядело логичным, на самом деле ценность показаний Максвелла была нулевой или околонулевой. Содержание записки могло быть любым — в ней даже мог содержаться отказ от любых переговоров и предложение рассмотреть спор в суде, — поэтому какие-либо рассуждения по данному поводу были лишены практического смысла.

Именно по этой причине защита отказалась от перекрёстного допроса этого свидетеля — говорить было просто не о чем.

После показаний Максвелла, не продлившихся и 5 минут, свидетельское место занял Джон Хатавэй (John Hathaway), доктор больницы общего профиля при Медицинском колледже. Этот свидетель полностью подтвердил показания Литтлфилда в той их части, которая касалась получении крови в четверг за 1 неделю до Дня благодарения (т. е. 22 ноября, накануне дня исчезновения Джорджа Паркмена).

25 марта — 6-й день процесса — был посвящён продолжению допросов свидетелей обвинения с целью уточнения событий, имевших место в интервале с 23 по 30 ноября минувшего года.

Первой была вызвана Сара Базелл (Sarah Buzzell), племянница Кэролайн Литтлфилд. Девушка гостила у тётушки с 19 ноября до 22, а затем приходила на квартиру Литтлфилдов в колледже по вечерам в 23, 24 и 25 ноября. Ничего особенно ценного для суда Сара не видела и не слышала, но её вызвали для того, чтобы она подтвердила факт появления в пятницу 23 ноября между 16 и 17 часами мистера Петти, банковского клерка, которого она впустила в колледж, открыв запертые входные двери. Петти предстояло дать важные показания позже, и Сара Базелл своим появлением на свидетельском месте как бы предваряла его вызов.

Если допрос Сары можно считать техническим — она просто давала «привязку» ко времени появления другого свидетеля, — то показания Джозефа Престона (Joseph W. Preston) оказались интересны по существу. Этот молодой мужчина являлся студентом последнего курса колледжа и, подобно некоторым другим нуждающимся студентам, подрабатывал в морге Медицинского колледжа. Престон заявил, что видел, как около 18 часов 23 ноября [т. е. в день исчезновения Джорджа Пармена] профессор Уэбстер входил в хозяйственный сарай позади колледжа. Вышел он оттуда с пилой в руках. И это выглядело довольно странным, поскольку сарай числился за Литтлфилдом и посторонние лица в отсутствие уборщика туда не заглядывали.

Разумеется, защита поняла, какую же густую тень подозрения на обвиняемого бросают слова свидетеля. У профессора химии нет и не может быть причин лично брать пилу и тем более делать это в отсутствие владельца сарая! Чтобы как-то нивелировать те подозрения, которые будили показания Престона, ему во время перекрёстного допроса было задано большое количество вопросов, призванных сбить свидетеля с толка, либо поставить под сомнение сказанное им. Сначала адвокаты выясняли, с какого места свидетель видел сарай и входившего в него Уэбстера, затем, признав возможность видеть сарай через окно прозекторской, постарались оспорить время наблюдения.

Престон, однако, очень убедительно отбил все поползновения защиты, лишь немного подкорректировав привязку ко времени. Он заявил, что абсолютно уверен когда именно видел профессора Уэбстера с пилой — это был вечер пятницы немногим ранее 17:30, — поскольку в субботу и воскресенье встречался с двумя товарищами и на работе не появлялся. Далее свидетель пояснил, что имеет привычку в конце рабочего дня пить чай в 17:30, а профессора Уэбстера он видел незадолго до чаепития. Так что никаких сомнений в том, что обвиняемый в день исчезновения Джорджа Паркмена брал пилу, причём в отсутствие Эфраима Литтлфилда, быть не может.

Показания следующего свидетеля — извозчика Уилльяма Колхауна (W. Calhoun) — также оказались очень неприятны для подсудимого. Колхаун, напомним, являлся тем самым человеком, с которым Литтлфилд разговаривал во время случайной встречи на улице, и в их беседу безо всякой видимой причины вмешался профессор Уэбстер. Именно этот момент, по словам Литтлфилда, послужил отправной точкой для последующих подозрений уборщика.

Колхаун воспроизвёл в суде обстоятельства и содержание того необычного разговора. Сообщённые им детали практически совпали с тем, что ранее показал суду Литтлфилд. Свидетель упомянул даже о том, как Уэбстер, нервно постукивая тростью о землю, рассказал им — Колхауну и Литтлфилду — как передал пропавшему мистеру Паркмену «400 с чем-то долларов» и посоветовал тому немедля отправиться в банк, дабы избавиться от столь значительной суммы наличных денег.

Следующим на свидетельское место заступил полицейский Джордж Тренхольм, тот самый, что занимался расследованием исчезновения Паркмена практически с самого начала. Показания этого свидетеля, безусловно, одного из самых осведомлённых о перипетиях этой неординарной истории, следует признать одними из самых полных и информационно насыщенных. Он рассказал суду много такого, чего не говорил никто ни до, ни после дачи им показаний.

В целом Тренхольм подтвердил показания Литтлфилда о событиях пятницы 30 ноября, когда последовало обнаружение расчленённых останков на дне ассенизационной камеры. Правда, полицейский уточнил, что Литтлфилд предложил ему повторно явиться в колледж не через 30 минут, а «через полчаса или час». То есть интервал времени, который Литтлфилд отвёл для окончания своей работы в подвале, оказался в показаниях Тренхольма увеличен в два раза.

Полицейский сообщил далее, что стал вторым после уборщика человеком, увидевшим человеческие останки на дне ассенизационной камеры через пролом в стене. Тренхольм охранял это место вплоть до прибытия полицейских сил, отправив Литтлфилда на поиск доктора Бигелоу и оповещение полиции. Продолжая свой рассказ, Тренхольм добавил, что не покидал здание Медицинского колледжа вплоть до вечера воскресенья [то есть более 48 часов], и все события тех дней, связанные с обыском здания и его посещениями должностными лицами, происходили на его — Тренхольма — глазах.

Полицейский лично слышал, как в субботу 1 декабря Литтлфилд обращался к находившимся в стенах Медицинского колледжа членам коронерского жюри и делал какие-то уточнения по поводу своих показаний, данных накануне вечером. Тогда Литтлфилд говорил, что хочет изменить своё прежнее заявление о том, как долго он не видел профессора Уэбстера на минувшей неделе. О том, что уборщик изменял свои показания в этой части, никто суду ранее не сообщал.

Другой интересной деталью, о которой также никто не упоминал, кроме Тренхольма, стала история проникновения в уборную лиц, проводивших вечером 30 ноября обыск химической лаборатории. Сначала полицейские и члены коронерского жюри безуспешно искали ключ от двери в уборную. Нашёл упомянутый ключ — чему удивлять не следует! — Эфраим Литтлфилд. Однако после этого оказалось, что дверь всё равно открыть нельзя — при её внимательном осмотре выяснилось, что она заколочена гвоздём. Стали искать топорик, который использовался для колки дров и должен был находиться в лаборатории, однако на обычном месте у печи топорика не оказалось. Обратились за разъяснениями к арестанту, которого как раз доставили в здание колледжа. Профессор назвал несколько мест, где следовало посмотреть, но там топорика не было.

В конечном итоге топорик отыскал Литтлфилд, из чего можно было заключить, что тот ориентировался в помещениях профессора Уэбстера лучше самого профессора. Вооружившись инструментом, полицейские выломали дверь в уборную и получили возможность спуститься в ассенизационную камеру.

Если показания полицейского Тренхольма рождали определённые вопросы в отношении поведения Литтлфилда и хорошей осведомлённости последнего в таких мелочах, о которых тот знать не должен был, то следующий свидетель оказался для обвинения очень хорош. В том смысле, что рассказал всё то и так, что и как рассказать следовало, дабы продемонстрировать подозрительность поведения подсудимого в последнюю неделю ноября. Натаниел Сэйвин (Nathaniel D. Sawin), возчик, доставлявший различные грузы из Кембриджа в Бостон и обратно, сообщил суду о том, что хорошо знает профессора Уэбстера, который пользовался его услугами более 3-х лет. За это время свидетель выполнил более 200 поручений по доставке грузов, данных подсудимым.

В понедельник 26 ноября Сэйвин доставил профессору Уэбстеру 2 связки хвороста и виноградной лозы [видимо, для растопки печи], а также коробку и мешочек с каким-то порошком. Свой груз возчик оставил в цокольном этаже Медицинского колледжа под присмотром уборщика Литтлфилда. Распоряжение Уэбстера оставить груз в подвале очень удивило Сэйвина. За всё время работы с Уэбстером возчик впервые столкнулся с тем, что доставленный груз надлежало оставить у третьего лица. Но буквально через день — в среду 28 ноября — ситуация повторилась, профессор доставленный груз снова не получил лично и его пришлось оставить под дверью. Сэйвина особенно удивило то, что профессор Уэбстер, делая заказ, ничего не сообщил ему о запертой лаборатории и необходимости оставить груз под дверью.

Слова Натаниела Сэйвина прекрасно дополняли рассказ Литтлфилда о необычности поведения обвиняемого в последнюю неделю ноября. Хотя свидетель не произнёс ни одного плохого слова в адрес подсудимого, общее впечатление от сказанного осталось крайне негативным.

После возчика свидетельское место занял полицейский Дерастус Клэпп (Derastus Clapp), упоминавшийся ранее не единожды. Детектив Клэпп активно занимался розыском пропавшего Джорджа Паркмена, но сторона обвинения вызвала его в суд не по этому поводу. Клэпп, действуя в паре с полицейским детективом Сондерсоном (Saunderson), проводил обыск дома Уэбстера 5 декабря. Формально этот обыск считался вторым, первый состоялся 1 декабря.

Но первый обыск сложно называть обыском в современном понимании. Напомним, что профессор Уэбстер был арестован немногим позже 19 часов 30 ноября, собственно, сам же Клэпп этот арест и производил. Со слов детектива нам известно, что уже в 20 часов он передал арестованного тюремному конвою. В то время, когда Джона Уэбстера увозили из дома, ни сам дом, ни находившееся там имущество арестованного полицией не осматривались. Лишь на следующий день полиция явилась к жене арестованного и попросила отдать принадлежавший ему портфель. Получив портфель, они ушли, но по прошествии нескольких часов вернулись. Теперь полицейские попросили разрешения осмотреть письменный стол арестованного. Получив на это разрешение жены, детективы бегло осмотрели ящики стола и стоявшего подле него бюро, забрали некоторые записи и на этом удалились. Именно этот осмотр письменного стола и бюро вкупе с передачей портфеля и считались «первым обыском».

Лишь по прошествии нескольких дней окружной прокурор надумал поинтересоваться тем, где находятся бумаги арестанта. Тогда-то и выяснилось, что как таковых бумаг нет — полиция изъяла портфель, в котором лежала стопка конспектов лекций по химии, полотенце, перчатки, линейка и шагреневый футляр с набором для чистки зубов. А записи, найденные в столе, касались постройки дома, который был продан несколько лет назад, и не имели ни малейшего отношения к событиям 1849 года. Тогда-то и последовала команда провести второй обыск, который и провели Клэпп и Сондерсон. Сразу скажем, что ничего, указывающего на вину Уэбстера в совершении убийства Паркмена и расчленение трупа последнего, найти тогда не удалось.

Вообще же, Дерастус Клэпп, будучи одним из самых информированных детективов, рассказал суду о расследовании немало любопытного. В частности, он детально описал порядок первого осмотра здания колледжа, рассказал о том, как лично осматривал тогда квартиру и вещи Литтлфилда. Детектив сообщил, что знал Джона Уэбстера более четверти века, хотя официально не был ему представлен и никогда лично не общался.

Особо Клэпп остановился на том, как проводил обыск профессора сразу после его ареста. По словам детектива, он извлёк из бумажника Уэбстера несколько листов бумаги, содержавших деловые записи. В одной из них значилось, что 9 ноября были получены 510$ [от кого — не указывалось]. Также присутствовали несколько хаотично написанных цифр и сумма «483$», никак с этими цифрами не связанная. На изъятых из бумажника листах были написаны без всякой системы и порядка отдельные слова: «жестяная коробка», «ключи», «солдат», «краска», «кувшин».

Показания Дерастуса Клэппа защитой профессора Уэбстера по существу не оспаривались. Ему было задано лишь несколько вопросов, касавшихся технических деталей вроде того, где находились те или иные ключи или когда происходили те или иные события. Заслуживает упоминания то, что показания самых информированных полицейских — Тренхольма и Клэппа — ничего, изобличающего профессора Уэбстера, не содержали. В этом отношении показания случайных лиц оказывались для обвинения намного более полезными.

В XIX столетии открытые уголовные процессы являлись зрелищем, заменявшим телевизионные шоу. Судебная хроника занимала заметную часть газетных площадей, под сенсационные процессы выделялись самые большие залы именно в виду ожидаемого наплыва зрителей, ход судов становились предметом обсуждения в обществе и предполагаемый приговор являлся предметом пари и игорных ставок. Причём восприятие уголовного суда как «reality show» имело место практически во всех цивилизованных странах — в России, Франции, Британии, Соединенных Штатах Америки.

После окончания перекрёстного допроса Клэппа был объявлен перерыв, по окончании которого в 15:20 для дачи показаний был вызван студент выпускного класса Медицинского колледжа Чарльз Литтл (Charles W. Little). Литтл оказался из числа таких вот случайных свидетелей, чьи показания стали для обвинения важнее многословных воспоминаний полицейских. Студент сообщил суду, что 22 ноября между 13 и 14 часами он встретил Джорджа Паркмена в фаэтоне в Кембридже возле парка «Вашингтон элм» («Washington elm»). Паркмен, которого свидетель знал в лицо [хотя знакомы они не были], осведомился, где проживает профессор Уэбстер. Литтл ответил.

В тот же день свидетель уехал в Нью-Йорк, где и находился несколько дней. Он ничего не знал о драматических событиях в городе и поэтому заявил о себе лишь в декабре, когда стало известно об аресте профессора Уэбстера.

Показания суду следующего свидетеля — Сета Петти (Seth Pettee), клерка «New Englantl Bank» — также оказались чрезвычайно информативны и полезны для обвинения. Петти сообщил, что с 7 ноября 1849 года он занимался продажей билетов на лекции профессора Уэбстера. Он получил 100 билетов и к 23 ноября реализовал 93 из них. Часть билетов предназначалась студентам 1-го курса, а часть — студентам 3-го, кроме того, некоторое количество билетов являлись бесплатными. В России такие бесплатные билеты принято называть контрамарками. Задаток Уэбстера составил 15$, ещё 15$ предназначались Бигелоу как ассистенту профессора. Всего же от реализации билетов были получены 825$, из них на долю Уэбстеру приходились 510$, но поскольку ранее он получал у администрации колледжа заработную плату вперёд, то с учётом погашения долга сумма к выдаче составила 275,90$. Профессор получил эту сумму чеком.