Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX–XX столетий. Книга V

Для ведения процесса была выбрана коллегия из 4-х членов Верховного суда — Уайлда (Wild), Дьюи (Dewey), Меткальфа (Metcalf) и Шоу (Shaw). Последний официально являлся главным судьёй Верховного суда штата Содружество Массачусетса и потому неудивительно, что именно он оказался назначен председателем коллегии и должен был вести процесс непосредственно.

Лемюэлю Шоу, родившемуся в январе 1781 года, исполнилось уже 69 лет. Он выпустился из Гарварда в 1800 году и со временем стал одним из самых успешных адвокатов Бостона. В середине 1820-х гг. его годовой доход достигал 20–30 тыс.$, но как только в 1830 году ему предложили место главного судьи Верховного суда щтата, Лэмюэаль моментально согласился и закрыл свой юридический бизнес. Это могло бы показаться очень странным, ведь оклад Шоу на новом месте составлял всего лишь 3,5 тыс.$ в год, но удивляться столь неожиданному каьерному кульбиту вряд ли следует. Члены Верховного суда штата [и тем более федерального Верховного суда] не просто юристы — это всегда важные политики. Эти люди имеют большой лоббистский потенциал и в силу своего исключительного статуса могут действовать, никого и ничего не опасаясь.

Главный судья Верховного суда штата Содружество Массачусетса Лемюэль Шоу занимал свой высокий пост 30 лет [с 1830 г. по 1860 г.]. Он вполне мог уклониться от участия в процессе по обвинению профессора Уэбстера в убийстве Паркмена, но не сделал этого, посчитав дело чрезвычайно интересным. И разумеется, полезным во всех отношениях для собственной репутации беспристрастного судьи.

Переходя на работу в Верховный суд, Шоу прекрасно понимал, что делает. Он до того органично влился в политическую систему тогдашнего Массачусетса, что в какой-то момент умудрился стать нужен абсолютно всем политическим силам. В должности главного судьи Лэмюэль оставался 30 лет (!), вплоть до августа 1860 года. К слову сказать, его предшественники на этом посту продержались гораздо меньше [Паркер — 16 лет, а Парсонс — 7].

Мы можем не сомневаться в том, что Лэмюэль Шоу сам себя назначил вести этот судебный процесс. Его административный ресурс вполне позволял уклониться от участия в суде, если бы только такое желание главный судья имел. Но Шоу явно хотел поучаствовать и поруководить ходом процесса, обещавшего стать сенсацией общегосударственного масштаба. Быть причастным к истории и даже творить её — мечта любого политика. То, что главный судья Верховного суда взял ведение процесса в свои руки красноречивее любых слов доказывало то, что в зале судебных заседаний должна развернуться воистину эпическая драма. Вернее, все ждали, что такая драма развернётся, а уж что там получится на самом деле — фарс или трагедия — будет зависеть от того, как распорядятся своими ресурсами стороны обвинения и защиты.

Процесс открылся в 9 часов утра во вторник 19 марта 1850 года. Обвинение поддерживали Генеральный прокурор штата Сообщество Массачусетса Джон Клиффорд (John H. Clifford) и несколько технических работников из его офиса, а также адвокат Джордж Бимис (George Bemis), нанятый вдовой Паркмена. Следует отметить, что Клиффорд считался очень опытным юристом. В 1835 году, возрасте 26 лет, уже владея собственной адвокатской конторой, он был избран в парламент штата Содружество Массачусетса, где работал в комиссии по кодификации законов. Уже в следующем году он получил приглашение стать юридическим советником губернатора штата и оставался в этой должности вплоть до 1839 года. После окончания полномочий парламентария, Клиффорд получил должность окружного прокурора южного округа и занимал её 10 лет, вплоть до 1849 года. В том году губернатор Джордж Бриггс (George N. Briggs) предложил Клиффорду занять пост Генерального прокурора. В этой связи интересно отметить то, что ставший губернатором в 1851 году Джордж Бутвелл (George S. Boutwell), оставил Клиффорда на этой должности, хотя принадлежали они к остро конфликтующим партиям [Бутвелл — демократ, Клиффорд — виг]. Эта деталь весьма красноречиво свидетельствует о том, что профессональные и человеческие качества Джона Клиффорда признавались даже его политическими противниками. Нельзя не отметить и того, что впоследствии Клиффорд сам стал губернатором штата Содружество Массачусетса, причём первым, рожденным вне границ штата [он был родом из Род-Айленда].

Наконец, есть ещё одна интересная деталь, заслуживающая того, чтобы упомянуть о ней сейчас. Дело заключается в том, что Джон Клиффорд был в очень хороших отношениях с Лемюэлем Шоу, главным судьёй Верховного суда штата. Наверное нельзя говорить о дружбе применительно к фигурам такого уровня — у политиков система ценностных приоритетов работает немного иначе, нежели у обывателей, но следует признать существование между Шоу и Клиффордом обоюдной симпатии и расположения. Причём приязнь эта возникла ещё до того, как первый стал главным судьёй Верховного суда, а второй — Генеральным прокурором. Познакомились они более чем за 20 лет до описываемых событий — ещё в конце 1820-х, когда молодой Джон Клиффорд начинал адвокатскую практику в городке Нью-Бедфорд на юге штата, а Лемюэль Шоу уже являлся одним из самых авторитетных и высокооплачиваемых юристов Бостона. Последний помог Клиффорду получить аккредитацию в адвокатской палате штата, что было необходимо для ведения юридической практики, и помог полезными рекомедациями. Именно этот доброжелательный толчок в самом начале карьеры и помог Джону Клиффорду добиться впоследствии впечатляющих высот как на профессиональном, так и политическом поприще.

Джон Генри Клиффорд занимал должность Генерального прокурора штата Содружество Массачусеста в 1849–1853 гг. На процессе по обвинению Джона Уэбстера в убийстве Джорджа Паркмена он выступал в качестве главного обвинителя.

И вот теперь, весной 1850 года, старые знакомцы встретились в суде, один в статусе главного судьи, а другой — главного обвинителя. Это ли не весомый повод для тревоги защиты?

Интересы обвиняемого защищали упоминавшиеся выше адвокаты Плиний Меррик и Эдвард Сойер.

Для выбора жюри присяжных были заявлены 54 кандидата. Отбор проводился очень быстро, основными причинами отвода являлись болезнь, служба в милиции штата и принципиальное несогласие с применением смертной казни. Да-да, закон штата позволял на основании этого брать самоотвод или отклонять кандидатуру кандидата в присяжные заседатели.

Отбор жюри закончился к 10:30, то есть процесс этот уложился менее чем в полтора часа — суд продемонстрировал в этом вопросе похвальную быстроту! В состав жюри вошли 12 человек, старостой стал некий Роберт Байрем (Robert J. Byram). Интересно то, что в состав жюри не включили запасных членов — в середине XIX столетия это было необязательно, тогда считалось, что жюри сохраняет полномочия даже в случае выбытия одного или нескольких своих членов. Впоследствии эта норма была пересмотрена, да и судебные процессы с течением времени становились всё более продолжительными, поэтому уже в конце XIX века включение в состав жюри 2–3 запасных членов стало общеупотребительной практикой.

Жюри присяжных заседателей

После инструктажа отобранных членов жюри, разъяснения им прав и обязанностей последовало приведение к присяге. Присяжные расселись в отведённых для них креслах, и в 11 часов началось зачитывание обвинительного заключения. После этого последовал вызов первого свидетеля обвинения — Чарльза Кингсли — и дача им показаний.

Второй день судебного процесса начался с посещения здания Гарвардского Медицинского колледжа членами жюри присяжных. Это было совершенно необходимое мероприятие ввиду того, что присяжным следовало хорошо представлять взаимное расположение помещений, лестниц и проходов, о которых предстояло говорить свидетелям.

В 09:45 открылось судебное заседание и продолжилось заслушивание и перекрёстные допросы свидетелей обвинения. Сначала показания давал городской маршал Фрэнсис Тьюки, затем свидетельское место занял Калвин Мур (Calvin Moore), тот самый продавец из магазина на Фрут-стрит, который непосредственно продал Джорджу Паркмену сливочное масло и сахар незадолго до 14 часов 23 ноября.

До этого момента заседание шло очень спокойно и даже рутинно — свидетели говорили то, что от них ожидал обвинитель, и никаких неожиданностей не происходило. Но затем место свидетеля заняла миссис Мур, жена продавца, и начались неприятные сюрпризы. Женщина заявила, что Джордж Паркмен не появлялся в магазине незадолго до 14 часов, если он и делал какие-то покупки, то гораздо раньше. По её словам, в районе 13:50 она находилась в торговом зале и уверена в том, что говорит. Она как раз отправляла в школу 12-летнего сына Джорджа «Гео» Мура (Geo. F. Moore) и следила за часами, поскольку боялась, что тот опоздает. Миссис Мур была категорична в своих утверждениях и отметала любые предположения, связанные с её невниманием, ошибкой в определении даты или времени или иными соображениями подобного рода. Женщина настаивала на том, что знает в лицо Джорджа Паркмена и не сомневается в том, что в районе 13:50 тот в магазин не заходил и покупок не делал.

Сторона обвинения попыталась хоть немного согласовать показания миссис Мур с утверждениями её мужа, но из этого ничего не вышло. Продолжительное препирательство второго обвинителя Джорджа Бимиса со свидетельницей произвели на присутствовавших гнетущее впечатление. В протоколе судебного заседания допрос миссис Мур был охарактеризован эвфемизмом «неприятный» (дословно: «The cross-examination was rather ivexatious to the witness.»).

Последующий допрос упомянутого выше Гео Мура ситуацию ещё больше запутал. Мальчик заявил, что в 13:50 видел Джорджа Паркмена, которого, к слову, знал в лицо, и даже указал на него своему другу Джорджу Прути (George Prouty)[19]. Правда, из показаний юного свидетеля невозможно понять, зачем он сообщил Прути, что увиденный мужчина является Джорджем Паркменом. Не мог же Гео Мур знать, что увиденный им мужчина будет убит в течение ближайшего получаса?!

Далее последовало то, что наши современники в обиходе обозначают словосочетанием «отвал башки». В свидетельское кресло уселся Джордж Прути-младший, дружок Гео Мура, который поспешил расставить точки не только над «i» и «ё», но даже там, где их никогда никто не ставит. Джордж был старше своего товарища Гео на год, и если последний явно терялся и робел от всеобщего внимания, то Джордж им явно наслаждался. Он весьма обстоятельно, если не сказать многословно, поведал о том, как 13:45 вышел из дома, чтобы идти в школу, подошёл к магазину на Фрут-стрит, в котором работал мистер Калвин Мур, отец Гео, и повстречался там с самим Гео. Мальчикам надо было идти в школу, но в школу они не пошли, вернее, пошли не сразу. Почему? Потому что неподалёку в грязи застрял ломовой извозчик и… они смотрели, как он пытается выехать!

Надо понять мальчишку: гружёная телега… мощный конь-тяжеловоз… лужа… грязь… возница ругается, мечется, подкладывает доски под колёса… ну как можно остаться равнодушным, увидев такое?

После этакого вступления обвинитель добрался-таки до того момента, когда Джордж Прути увидел Паркмена. Мальчик подтвердил, что Паркмен действительно в это время появился возле магазина, вошёл внутрь и… заговорил с миссис Мур. Той самой, которая четвертью часом ранее заявила под присягой, что Паркмен в магазине в тот день не появлялся, и она его в тот день не видела вообще.

После того, как обвинитель передал свидетеля защите, адвокат Эдвард Сойер не без иронии заметил, что отказывается от допроса ввиду его очевидной бессмысленности.

Далее последовали допросы братьев Фаллер — Элиаса, Альберта и Леонарда — являвшихся совладельцами мануфактуры, носившей их фамилию. Их показания в своём месте уже излагались, ничем существенным эти свидетели сказанное ранее не дополнили.

После Фаллеров свидетельское место занял Пол Холланд, владелец того самого магазина на Фрут-стрит, в котором Паркмен сделал свои последние покупки и в конечном итоге оставил их, пообещав зайти около 14 часов. Пол Холланд расставил наконец-таки точки над «i» и изложил целостную картину того, как вёл себя Паркмен возле магазина. Сначала Джордж зашёл в магазин, купил там масло и сахар, потом вышел на улицу и встретился с Холландом, которого хорошо знал. Они немного поболтали, и Паркмен передал ему большой бумажный пакет с покупками, в котором помимо сахара и масла лежала толстая охапка салатных листьев. Именно ему — Холланду — Паркмен пообещал забрать пакет на обратном пути, с чем и удалился в сторону мануфактуры Фаллеров.

Теперь история посещения убитым магазина на Фрут-стрит обрела более или менее законченный и непротиворечивый вид. На этой радостной ноте Лемюэль Шоу стукнул дубовым молоточком и объявил перерыв до 15 часов.

Вечернее заседание открылось допросом коронера Джайбеза Прэтта, который обстоятельно, углубляясь во множество мелких деталей, восстановил работу коронерского жюри в здании Медицинского колледжа.

После Прэтта обвинение перешло к вызову врачей — экспертов. Первым стал Уинслоу Льюис (Winslow Lewis), зачитавший и прокомментировавший отчёт коронера по тем биологическим останкам, что в своём месте были уже подробно рассмотрены [так что повторяться вряд ли нужно].

Затем дал показания врач Джордж Гэй, член коронерского жюри, принимавший участие в обыске помещений профессора Уэбстера и изучении обнаруженных там улик. В целом этот свидетель лишь немного дополнил то, что ранее говорил коронер и Уинслоу Льюис. Ничего нового или противоречащего данным ранее показаниям он не сказал.

После Джорджа Гэя свидетельское кресло занял доктор Вудбридж Стронг, тот самый, что по поручению коронера занимался исследованием вопроса о возможности сжигания расчленённого человеческого тела в печи. О его работе в своём месте уже было сказано. Доктор Стронг давал показания около часа, в своих словах он оказался уклончив и очень осторожен. Он довольно выразительно рассказал о проведённом опыте по сожжению фрагментов тела повешенного пирата, и это, пожалуй, был самый познавательный фрагмент его речи.

Далее Вудбридж зачем-то посчитал нужным порассуждать о том, являлся ли удар ножом в грудь, след которого был обнаружен на торсе, прижизненным или нет. Доктор Стронг уверенно заявил, что ранение было нанесено при жизни потерпевшего, причём сказано это было безо всякого исследования раны, на основании её визуального осмотра. Следует отметить, что решение подобных вопросов является одной из важнейших задач судебной медицины и требует проведения специальных исследований образцов тканей с использованием микроскопа. Визуальный осмотр не позволяет дать безусловно точный ответ, и такой ответ тем более был невозможен в данном случае, поскольку, напомним, область груди в районе ножевого ранения была обработана каким-то активным химическим веществом [обесцветившим кожу и уничтожившим волосы]. Объясняя свой вывод о прижизненности ранения, доктор Стронг пустился в рассуждения о состоянии краёв раны, которые будут «вывернуты наружу» либо «не вывернуты» в зависимости от того, был ли жив человек во время ранения или нет.

Все эти рассуждения глубоко антинаучны и в каком-то смысле даже забавны. Читая такие объяснения, невольно ловишь себя на мысли о том громадном пути, который прошла судебная медицина за минувшее с той поры время. Современная наука без затруднений решила бы поставленный вопрос, но сделала бы это совсем иначе, нежели господин эксперт.

Покончив с рассуждениями о состоянии раны, доктор Стронг коснулся вопроса о возрасте человека, чьи останки были найдены в стенах Гарвардского Медицинского колледжа. Эксперт заявил, что по состоянию хрящей он бы решил, что человеку в момент убийства было от 50 до 60 лет. В этой части рассуждения его выглядели вполне корректно, суставы и хрящи действительно видоизменяются с возрастом, и опытный анатом может вынести верное суждение на сей счёт, просто посмотрев на состояние суставов и межпозвонковых хрящей.

Заседание закончилось кратким, но весьма информативным допросом Эйнсворта (F. S. Ainsworth), врача-демонстратора Гарвардского Медицинского колледжа. Всякий натурный образец, используемый при изучении анатомии студентами, должен был проходить через его руки. Доктор в силу служебных обязанностей вёл учёт всех пособий, поступавших в колледж [как трупов целиком, так и отдельных органов, частей тела и скелетов]. Доктор заявил, что найденные в помещениях профессора Уэбстера останки были им осмотрены, и он ответственно заявляет, что никогда не видел их ранее. Это означало, что труп, которому они прежде принадлежали, никогда не доставлялся ему или коллегии врачей колледжа для вскрытия. Этот труп никогда не передавался на хранение в морг при колледже и, соответственно, не мог оттуда пропасть.

Это т. н. здание «старого» суда на Скул-стрит (School street) в Бостоне использовалось для проведения судебных процессов вплоть до 1863 года. Именно в нём в марте 1850 года судили профессора Уэбстера.

На следующий день — 21 марта — судебное заседание открылось в 9 часов утра допросом доктора Чарльза Джексона, приглашённого для участия в коронерском расследовании 1 декабря минувшего года. Секретарь суда зачитал отчёт, составленный Джексоном, а свидетель дал необходимые пояснения по его содержанию.

После него свидетельское место занял доктор Ричард Кроссли (Richard Crossly), помощник Чарльза Джексона. По поручению последнего Кроссли проводил исследование кровеносных сосудов найденных в Медицинском колледже останков с целью обнаружения бальзамирующей смеси, состоящей из мышьяковой кислоты и хлорида цинка. Следов таковой Кроссли не выявил. Это означало, что расчленённый труп не бальзамировался, а стало быть, он не поступал в морги похоронных контор обычным для того времени путём. Показания Кроссли полностью соответствовали информации доктора Эйнсворта, сообщённой суду накануне, и в значительной степени её дополняли. Теперь можно было утверждать, что останки, найденные в помещениях Джона Уэбстера, не приходовались надлежащим образом не только в Гарвардском Медицинском колледже, но также и частными похоронными компаниями Бостона и штата в целом.

Весьма важным для суда стали показания хирурга-стоматолога Натана Кипа (Nathan C. Keep), фактически поставившего точку в обсуждении вопроса принадлежности останков. Рассказывая о себе, Кип сообщил, что занимается лечением зубов и протезированием 30 лет, с Паркменом познакомился в 1827 году и официально был нанят последним в качестве семейного дантиста. Свидетель без колебаний заявил, что «узнал в некоторых из предъявленных мне [искусственных] зубов сделанные мною для доктора Паркмена в 1846 году. Зубы, которые мне сейчас предъявлены, являются теми же самыми; я могу узнать их по своеобразным особенностям, характерным для рта доктора Паркмана, в расположении верхней и нижней челюстей.»[20] Доктор представил суду гипсовый слепок нижней челюсти Паркмена, изготовленный в 1846 году в качестве шаблона для подгонки протеза. Продолжая свой рассказ, Натан Кип сообщил, что осенью 1846 г. у Джорджа Паркмена оставались 4 естественных зуба и корни ещё 3 зубов. Стоматолог рассказал о работе над зубным протезом, который пришлось делать в условиях цейтнота, и продемонстрировал суду слепки верхней и нижней челюстей Паркмена вместе. Продолжая свои показания, больше похожие на лекцию по повышению квалификации зубных протезистов, доктор Кип указал на наличие дефекта в нижней челюсти Паркмена и сообщил, что верхняя вставная челюсть была собрана из 3 блоков, нижняя — тоже из 3, но с пробелами для оставшихся естественных зубов.

Подводя итог сказанному, свидетель заявил, что не сомневается в принадлежности найденного в тигельной печи фрагмента зубного протеза Джорджу Паркмену.

Отвечая на вопрос о том, почему в извлечённой из печи золе не было найдено целых зубов, доктор Кип признал, что раскалывание зубов действительно представляется довольно странным, поскольку зубы хорошо переносят термическое воздействие. Он предположил, что зубы могут расколоться в том случае, если их сильно нагреть, а потом резко охладить [подобную догадку следует признать довольно очевидной и даже единственной, приходящей на ум]. Кип считал, что убийца Паркмена, по-видимому, пользовался именно таким методом, он не делил нижнюю челюсть и череп на фрагменты, а помещал их в печь целиком, а потом после интенсивного разогрева извлекал и бросал в ёмкость с водой, где они лопались.

Во время дачи этих в высшей степени познавательных показаний, а если точнее, то в 11:55, поступило сообщение о пожаре в здании под названием «Tremont Temple» («Тремонтский храм» — это дом № 88 по Тремонт-стрит в Бостоне). Сейчас по этому адресу в доме, возведённом в 1896 году, находится баптистская церковь, но в середине XIX века там стояло внушительное общественное здание, значительную часть которого занимал офис Генерального прокурора штата Содружество Массачусетса.

Заседание было немедленно приостановлено, дабы главный обвинитель получил возможность выехать на место чрезвычайного происшествия и оценить масштаб случившегося. Незапланированная пауза продлилась 25 минут, по истечении которых Джон Клиффорд вернулся в зал и сообщил судье о готовности продолжать участие в процессе. По-видимому, пожар не представлял большой угрозы. Интересно то, что упомянутый инцидент, известный нам из стенограммы судебного процесса, совершенно позабыт, и современные историки Бостона [из числа американцев] ничего о пожаре 21 марта 1850 года не знают.

После возвращения Генпрокурора в зал суда процесс продолжился. Натан Кип продолжил давать показания и, в частности, указал на уникальную особенность изготовленного им протеза — след шлифовки с внутренней стороны. Шлифование производилось по просьбе Джорджа Паркмена, пожаловавшегося на то, что протез мешал языку. Наличие следов шлифовки полностью устраняло все сомнения в принадлежности протеза.

Далее свидетель рассказал о последних встречах с Паркменом. Показания эти, хотя и интересны с точки зрения бытописательной, ничего не добавляют к настоящему повествованию, и потому мы их опустим.

Закончил свои показания доктор Кип тем, что поведал о появлении в его кабинете доктора Льюиса, который принёс покрытые копотью протезы и спросил, может ли дантист опознать эти предметы.

Сразу после Натана Кипа был вызван доктор Лестр Нобл (Lester Noble), работавший в октябре 1846 года ассистентом Кипа. Нобл принимал непосредственное участие в изготовлении и подгонке зубного протеза, работая по ночам, поскольку Паркмен настаивал на скорейшем выполнении заказа. Свидетель полностью подтвердил показания Кипа и сделал кое-какие любопытные дополнения. В частности, он рассказал суду о причине спешки с выполнением заказа. Дело заключалось в том, что Паркмен хотел получить новые челюсти до торжественной церемонии открытия Гарвардского Медицинского колледжа, на которой ему предстояло выступать. Нобл выполнил свою работу очень хорошо, он присутствовал при выступлении Паркмена и убедился в том, что новые протезы совершенно не мешали ему говорить.

В 14 часов был объявлен перерыв, а после открытия вечернего заседания в 15:40 был проведён перекрёстный допрос Лестера Нобла.

Он не занял много времени, защита задала доктору единственный вопрос о возможном механизме аномального растрескивания зубов. Нобл полностью присоединился к прозвучавшему ранее мнению Натана Кипа, по его мнению, зубы могли получить столь необычные повреждения по причине резкого охлаждения после сильного разогрева. Скорее всего, зубы сначала были нагреты до очень высокой температуры в печи, а затем помещены в холодную воду. В общем, ничего неожиданного свидетель не сказал и с тем был благополучно отпущен.

Следующим экспертом, занявшим свидетельское кресло, стал профессор анатомии Гарвардского Медицинского колледжа [и многолетний друг и коллега подсудимого] доктор Джеффрис Вайман (Jeffries Wyman). Он поведал суду о проведенной им работе по установлению принадлежности человеку костных фрагментов, найденных в тигельной печи, и дал пояснения по их происхождению от конкретных костей. В ходе выступления свидетель также выступил и по другим вопрсоам, в частности, заявив, что следов крови в лаборатории нет, и это могло означать только то, что их либо никогда не было, либо они профессионально устранены. Кровь была обнаружена Вайманом только на тапочках и панталонах подсудимого, однако, что это была за кровь, не представлялось возможным определить.

Джеффрис Вайман (иллюстрация слева) и его старший брат Моррил (справа) оставили заметный след в истории науки, достаточно сказать, что оба удостоились статей в «Википедии». Братья Вайман прекрасно знали Джона Уэбстера и его семью. Моррил проживал в Кембридже неподалёку от Уэбстеров и на протяжении многих лет являлся постоянным карточным партнёром профессора химии.

Давая пояснения во время перекрёстного допроса, эксперт заявил, что исследование под микроскопом не позволяет различать кровь млекопитающих, а потому кровь человека неотличима от крови домашних животных. Эксперт был безусловно прав, так как нам известно, что впервые задача определения видовой принадлежности крови была решена лишь в 1901 году.[21]

Следующий свидетель обвинения — также преподаватель Медицинского колледжа Оливер Холмс (Oliver W. Holmes) — мог бы оказаться очень полезен, поскольку обычно вёл лекции в том же большом лекционном зале, что и обвиняемый, и притом сразу после него. Однако ничего опасного для Джона Уэбстера он не сказал. Из его заявления следовало, что в пятницу 23 ноября он читал лекцию с 13 до 14 часов, а профессор Уэбстер, соответственно, с 12 до 13. Свидетель подчеркнул, что его рабочий кабинет находится непосредственно над лабораторией обвиняемого и никогда его не беспокоили «посторонний шум» или «необычные запахи» из лаборатории. Так было и 23 ноября.

Во время перекрёстного допроса адвокат обвиняемого попросил свидетеля описать степень звукоизоляции. Холмс, подумав, сказал, что помещения 1-го и 2-го этажей большие, просторные и не обладают абсолютной звукоизоляцией. В частности, он — Оливер Холмс, — находясь в большой аудитории 2-го этажа, иногда слышал аплодисменты, которыми студенты награждали профессора Уэбстера во время занятий в малой аудитории перед дверью химлаборатории. [Тут уместно вспомнить план 1-го этажа, приведённый на стр. 242. Напомним, что профессор Уэбстер иногда проводил занятия с группой до 20 студентов в небольшом помещении треугольной формы в плане, через которое можно было пройти в разделительный коридор и далее в морг. На приведённой схеме «малый» лекционный зал обозначен литерой b.] Таким образом, громкие звуки вроде хлопков, ударов, топота ног, звона разбиваемой посуды и т. п. вполне могли преодолевать преграды в виде закрытых дверей и межэтажных перекрытий, однако ничего подобного доктор Холмс из помещений Уэбстера в день предполагаемого убийства не слышал.

Другой вопрос, заданный защитой, касался того, ощущал ли свидетель 23 ноября и позже трупный запах, исходивший из помещений профессора Уэбстера? Доктор Холмс снова дал отрицательный ответ, повторив, что ничего подозрительного не замечал ни в указанную дату, ни позже.

Последним свидетелем, допрошенным в четверг 21 марта 1850 года, стал сотрудник полиции Бостона Уилльям Итон (W. D. Eaton). Показания его носили характер чисто технический, или, если угодно, ориентирующий. Итон присутствовал при полноценном обыске помещений профессора Уэбстера в колледже, проведённом 1 декабря, и восстановил обстановку этого мероприятия — назвал присутствовавших по именам и рассказал, кто где стоял, что делал и пр. Показания Итона интересны нам лишь тем, что это единственный свидетель, хоть что-то сказавший о коллекции минералов, принадлежавших обвиняемому. Как мы знаем, коллекция была довольно дорогой и в качестве залога под кредит оценивалась в 1,2 тыс.$. Уилльям Итон сообщил суду, что минералы были плотно набиты в большой коробке, где лежали без каких-либо подписей или индивидуальной упаковки.

В общем, камни и камни…

Следующий день — пятница 22 марта — стал для суда очень важен. Именно в тот день обвинение вызвало для дачи показаний Эфраима Литтлфилда, своего важнейшего свидетеля. От того, насколько убедительна окажется его речь и как ловко он сумеет отбить вопросы противной стороны при перекрёстном допросе, в значительной степени зависел исход процесса.

О действиях Литтлфилда, в результате которых в ассенизационной камере Медицинского колледжа были найдены останки исчезнувшего без вести Джорджа Паркмена, в этом очерке уже сказано достаточно. Нет смысла повторять описанные ранее детали, но имеет смысл остановиться на некоторых обстоятельствах, акцент на которых не делался, либо на таких, которые вообще стали известны лишь из показаний Литтлфилда в суде.

Вопрос о причине возникновения у Литтлфилда подозрений в адрес профессора Уэбстера был очень важен, потому что неубедительный ответ на него рождал подозрения в отношении самого свидетеля. Генеральный прокурор, допрашивавший Эфраима, обстоятельно остановился на этой теме — собственно, с этого показания Литтлфилда и начались. Уборщик рассказал, что стал свидетелем конфликтного разговора, произошедшего между профессором Уэбстером и Джорджем Паркменом 19 ноября 1849 года.

Уэбстер находился в лаборатории, Литтлфилд помогал ему в работе, и в это время появился Паркмен. Профессор Уэбстер оказался сильно удивлён этим визитом, он, в частности, сказал, что не готов его принять. Паркмен проигнорировал эту реплику и в ответ высказал какую-то претензию о том, что Уэбстер продал ему нечто, что продал другому человеку, а кроме того, сказал что-то о ненадлежащем обращении бумаг. Профессор явно был раздражён тем, что неприятный разговор начался в присутствии постороннего [т. е. Литтлфилда], он не стал ничего отвечать по существу, а лишь предложил поговорить завтра.

В четверг 22 ноября профессор Уэбстер попросил Литтлфилда принести ему крови из больницы при колледже для экспериментов. Уборщик взял ёмкость в 1 кварту (1 литр) и отправился к дежурному врачу. Свидетель согласовал вопрос получения крови, но добыть её не удалось — кровопусканий в больнице в тот день не делали.

На следующий день, утром в пятницу 23 ноября, Литтлфилд обнаружил в лекционной комнате возле химлаборатории тележку, которую никогда ранее в здании колледжа не видел. Он предположил, что тележку принёс Уэбстер и занёс её в лабораторию. Тут следует отметить, что история, связанная с этой тележкой, довольно мутная — в точности неизвестно, когда и для чего она была принесена и когда и куда исчезла. Обвинение считало, что тележка использовалась профессором Уэбстером для перемещения трупа убитого Паркмена, и то, что тележка была принесена в колледж заблаговременно, указывало на предварительную подготовку преступления.

В тот же день 23 ноября около 13 часов, свидетель увидел Паркмена, идущего по направлению к колледжу. Литтлфилд не придал этому значения, он вошёл в здание и поднялся на 2-й этаж, дожидаясь окончания лекции профессора Холмса, которая проводилась во 2-м большом лекционном зале. После окончания лекции он запер дверь за ушедшими. Никто не проходил мимо Литтлфилда к аудитории профессора Уэбстера, то есть Паркмен не мог пройти с этой стороны — только через 1-й этаж.

Затем уборщик принялся готовить топливо для растопки печей на следующее утро. Он сложил дрова у кабинета доктора Уэйра (Ware) — на приведённом в этом очерке [на стр. 242] плане 1-го этажа помещения Уэйра находятся в правом верхнем углу — и перешёл к лаборатории Уэбстера. Дверь оказалась заперта изнутри. Свидетель обошёл помещения, проник в разделительный коридор и из него попытался пройти в тамбур, ведущий в лабораторию, но пройти не смог — этот проход также оказался заперт. Литтлфилд заявил суду, что он слышал звуки из помещений Уэбстера и хорошо различал звук воды, текущей в водопроводной трубе. Эта труба подавала воду в лабораторию, а потому Литтлфилд был уверен, что внутри кто-то находится. Тогда он решил пройти в помещения Уэбстера через большой лекционный зал, поднялся наверх и… обнаружил, что тот также заперт изнутри на засов.

Все последующие дни проходы в помещения, занятые профессором Уэбстером, будут оставаться заперты — и это будет выглядеть очень странно, поскольку никогда прежде такого не наблюдалось.

В 16 часов 23 ноября в колледж явился клерк «New England Bank» по фамилии Петти (Pettee), выполнявший также обязанности кассира колледжа. Петти оставил Литтлфилду несколько билетов на лекции профессора Уэбстера для передачи студенту по фамилии Риджуэй (Ridgeway).

После этого свидетель предпринял ещё одну попытку ещё раз войти в химлабораторию — она оказалась столь же безрезультатной, что и предыдущая.

И уже после этого — в 16:30 — в коридоре 1-го этажа появился профессор Уэбстер со свечой и подсвечником. Он зажигал свечи в коридоре, что неоднократно делал и ранее. Таким образом, догадка Литтлфилда о том, что профессор Уэбстер с некоей таинственной целью запирается в своих помещениях и никого туда не допускает, получила полное подтверждение.

Вечером 23 ноября Литтлфилд отправился на вечеринку и вернулся в свою квартиру в колледже около 22 часов. Он провёл осмотр здания, запирая двери. Помещения Уэбстера по-прежнему оставались заперты.

Далее поток подозрительных мелочей только нарастал. Утром 24 ноября, в субботу, около 7 часов утра Литтлфилд с удивлением обнаружил, что входная дверь в здание колледжа приоткрыта. Он решил, что её отпер ночью кто-то из студентов, оставшийся в здании по недоразумению. Тогда Литтлфилд не знал о том, что в распоряжении Уэбстера имеются ключи от здания, и считал, что входные двери с улицы могут отпереть только 2 человека — он сам, то есть Литтлфилд, и библиотекарь Ли (Leigh).

Однако вскоре он столкнулся с Уэбстером, и явка последнего на работу в столь ранний часа также выглядела крайне подозрительно.

Литтлфилд, повстречав профессора, прошёл вместе с ним в большой лекционный зал 2-го этажа, который Уэбстер открыл своим ключом. Под присмотром профессора уборщик развёл огонь в печи. Когда же Литтлфилд захотел спуститься по лестнице в химическую лабораторию, чтобы разжечь огонь и там, профессор приказал ему не ходить туда. Никаких объяснений этому распоряжению он не дал, просто запретил — и всё!

В течение того дня свидетель несколько раз встречался с Уэбстером, в частности, он отдал ему 15,5$ за билеты Риджуэя, но в химлабораторию он попасть так и не смог. И это также выглядело крайне странно, поскольку уборщику нужно было там подмести, о чём он и заявил профессору. Уборка в этих помещениях проводилась дважды в месяц, и вот теперь Литтлфилд не мог исполнить свои служебные обязанности! Профессор Уэбстер дверь не открывал и на стук Литтлфилда не реагировал, хотя уборщик по звукам, доносящимся из-за двери, прекрасно понимал, что помещения вовсе не пусты.

Свидетель обстоятельно описал довольно необычную и нервную реакцию профессора Уэбстера, когда тот узнал, что Литтлфилд видел Паркмена днём 23 ноября возле здания колледжа. Напомним, что это произошло во время разговора Литтлфилда с неким Колхауном. Об этом инциденте в своём месте уже упоминалось. Нельзя не признать того, что этот фрагмент речи уборщика оказался очень убедителен! То, как Уэбстер принялся рассказывать ему и Колхауну о передаче Паркмену во время последней встречи 483-х долларов, и впрямь выглядело, мягко говоря, совершенно неуместно. При этом речь Литтлфилда оказалась лаконична и аккурата. Эту часть своих показаний он закончил словами: «Во время этого разговора доктор Уэбстер, казалось, был сильно сбит с толку и опустил голову; казался очень взволнованным, такого я не видел в его внешности прежде. Его лицо было бледным.» (дословно: «During this conversation Dr Webster appeared to be much confused and held his head down; appeared to be much agitated, such as I had not seen in his appearance before. His face looked pale.»)

По словам свидетеля, необъяснимые странности продолжились и в понедельник 26 ноября. С утра все помещения профессора Уэбстера оставались по-прежнему недоступны, однако затем появился доктор Сэмюэл Паркмен (Samuel Parkman), один из братьев пропавшего Джорджа, и Уэбстер его пустил. После ухода визитёра все двери опять оказались закрыты. Однако затем появился мистер Блейк, племянник пропавшего, и Уэбстер, узнав о его приходе [поговорив с Литтлфилдом через запертую дверь химлаборатории], распорядился, чтобы уборщик проводил мистера Блейка в большой лекционный зал 2-го этажа. Тот был заперт изнутри, но профессор Уэбстер, поднявшись из химлаборатории, отпер дверь.

Совершенно непонятно, почему обвиняемый не стал разговаривать с посетителем в лаборатории.

Однако события того дня не закончились визитом Блейка. Примерно в 11:30 в здании Медицинского колледжа появилась группа полицейских в сопровождении Кингсли. Они намеревались провести осмотр всего дома от чердака до подвала. Для того, чтобы профессор Уэбстер открыл дверь большой аудитории 2-го этажа, по словам Литтлфилда, пришлось 3 раза стучать в дверь и громко кричать, предупреждая о появлении полиции и необходимости допуска в помещение.

Во вторник 27 ноября все помещения профессора опять оказались закрыты, и уборщик не мог выполнить свои обязанности по разведению огня в печах. Однако после 9 часов утра Литтлфилд обнаружил, что дверь в большой лекционный зал 2-го этажа отперта. Войдя, свидетель увидел Уэбстера одетым довольно необычно — тот был в головном уборе и комбинезоне. Литтлфилд спросил, не следует ли ему развести огонь, на что профессор ответил отрицательно, пояснив, что вещества, о которых он будет рассказывать в лекции «не выдержат большого жара» (дословно: «the things he was to lecture on would not stand much heat»). Это объяснение звучало совершенно нелепо, поскольку печи, во-первых, большого жара и не производили, а во-вторых, в комнате позади лекционного зала уже горел камин — Литтлфилд увидел это через приоткрытую дверь.

Профессор явно чудил и нёс вздор, но непонятным оставалось то, почему он ведёт себя подобным образом.

В тот же день в окрестностях Гарвардского Медицинского колледжа полиция продолжила поиски Джорджа Паркмена, и Литтлфилд пустил нескольких полицейских и добровольцев для осмотра сарая, принадлежавшего учебному заведению. После того, как с сараем было покончено, полицейские предложили ещё раз осмотреть некоторые помещения колледжа, и все отправились туда. Хотя помещения профессора Уэбстера оказались закрыты, тот открыл дверь на стук и впустил явившуюся к нему поисковую группу. По словам свидетеля, она состояла из 4-х человек — полицейских Клэппа (Clapp) и Райса (Rice), мистера Фаллера (Fuller), одного из совладельцев расположенной неподалёку мануфактуры, и самого Литтлфилда. Они осмотрели всё, что хотели, в том числе уборную и ассенизационную камеру под ней. Литтлфилд подтвердил суду, что лично опускал фонарь в ассенизационную камеру и вместе с прочими осматривал её содержимое — никаких человеческих останков тогда там не было.

Момент этот был весьма важен для суда, поскольку давал чёткую привязку по времени — в полдень 27 ноября фрагменты тела Джорджа Паркмена ещё не были помещены в ассенизационную камеру.

Тогда же подверглись осмотру и комнаты, занятые Литтлфилдом и его женой.

К этому времени свидетель уже питал серьёзные подозрения в отношении профессора Уэбстера. После ухода полицейских он спустился в подвал и долго исследовал его закоулки, ломая голову над тем, где же может быть спрятан труп Джорджа Паркмена. Около 16 часов он услыхал шаги над головой в помещении химлаборатории и понял, что профессор Уэбстер вернулся. Уборщик поспешил к нему, чтобы поинтересоваться, нет ли каких-либо поручений или срочных работ, но вместо поручения он от профессора Уэбстера получил довольно неожиданную награду. Тот попросил Литтлфилда отнести письмо с небольшим заказом в продовольственный магазин Фостера — речь шла о пакете сладкого картофеля, — а заодно взять себе в том же магазине индейку на День Благодарения в качестве подарка. Уэбстер пообещал оплатить стоимость индейки.

Проявленное профессором великодушие лишь укрепило подозрения Литтлфилда. Никогда прежде Уэбстер не делал таких подарков, да и вообще он не имел привычки поздравлять уборщика с праздниками.

На следующий день профессор пришёл на работу очень рано и сразу же занялся чем-то, что очень походило на передвижку мебели. Литтлфилд, привлечённый необычными звуками, решил выяснить, что же именно происходит в лаборатории. Улёгшись на пол и заглянув в щель под дверью, свидетель понял, что профессор развёл огонь в тигельной печи и волоком подтаскивает к ней корзины с древесным углём и мешки с антрацитом, которые были доставлены в его лабораторию ранее. Число корзин он определил в 15–20 штук, а количество мешков с антрацитом (сиднейским углём) не смог назвать даже приблизительно, но понятно, что их было немало.