Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX–XX столетий. Книга V

Ввиду возникших подозрений прислуга была удалена из особняка, который на протяжении 6, 7 и первой половины 8 мая тщательно обыскивался полицией. Обыск привёл к обнаружению похищенного в разных местах особняка и тем самым подтвердил версию о совершении преступления прислугой. Часть похищенного оказалась спрятана под крышей здания, часть — в подвале под кухней, а золотой медальон лорда, усыпанный бриллиантами, лежал среди вещей камердинера в его комнате. На дне сундучка с личными вещами Курвуазье полиция обнаружила окровавленные перчатки из отбелённой замши. Также в вещах Курвуазье была найдена отвёртка, размер которой совпал с размерами следов инструмента на якобы «взломанной» двери кладовой. Полиция посчитала, что именно эта отвёртка была использована для открывания упомянутой двери.

В тот же день Курвуазье был задержан по подозрению в совершении убийства и помещён под стражу. Дело этим, однако, не закончилось…

Курвуазье являлся швейцарским подданным и в Великобритании находился сравнительно недавно — приехал лишь в 1836 году, в возрасте 20 лет. Сначала он работал официантом в отеле, потом устроился лакеем в дом леди Джулии Локвуд. Там он хорошо показал себя и, заручившись весьма положительным рекомендательным письмом, устроился лакеем члена парламента Джона Фектора. От него Курвуазье перешёл на службу к сэру Уилльяму Расселу, произошло это в самом конце марта 1840 года, то есть чуть более месяца до трагедии.

Подозреваемый был беден и не мог позволить себе хорошего адвоката, но такового ему нанял лорд Джордж Бомонт, не поверивший в виновность молодого человека. Бомонт выделил 50 фунтов стерлингов на привлечение хорошей защиты — кстати, эта сумма превышала годовое жалование Курвуазье в доме лорда Рассела [он устроился на оклад 45 фунтов стерлингов в год]. Адвокатом швейцарского подданного стал Чарльз Филлипс (Charles Phillips) — юрист средней руки, не особенно известный громкими делами, но стабильно добивавшийся либо полного оправдания клиента, либо заметного смягчения приговора.

Адвокат обратил внимание на множество деталей, позволявших усомниться в справедливости официальной версии событий. Так, например, кухарка и горничная признали, что вечером накануне убийства лорда камердинер был совершенно спокоен и дружелюбен. Он купил пива и угостил обеих женщин, все трое отправились спать в 22 часа, причём женщины видели, как Курвуазье проверял запирание ворот во двор и замки входных дверей особняка. Также Филлипс обратил внимание на то, что ни на теле Курвуазье, ни на его вещах не оказалось ни единой капли крови, а между тем, убийство было очень кровавым, и камердинер просто не имел возможности уничтожить одежду или незаметно застирать её.

Полиция обнаружила в вещах Курвуазье окровавленные перчатки, однако адвокат доказал, что перчатки эти не могли принадлежать обвиняемому. Дело заключалось в том, что никто из прислуги не видел таких перчаток прежде, и убитый лорд никогда не требовал, чтобы слуги носили перчатки. Кроме того, перчатки оказались банально малы и не налезали на широкую кисть Курвуазье, выросшего, напомним, в швейцарской деревне и с самого детства знакомого с тяжёлым крестьянским трудом.

Филлипс установил, что полиция нашла далеко не всё из пропавшего имущества — а это означало, что что-то было унесено из дома. По-видимому, преступник рассчитывал вернуться за спрятанными в доме вещами позже… А дорогой медальон — вещь дорогую, но легко узнаваемую — преступник мог умышленно подбросить в вещи Курвуазье, дабы навести полицию на ложный след. Это было несложно сделать в то время, пока камердинер оставался у мёртвого тела, а горничная уходила на поиски полицейских.

В пользу Курвуазье говорило и то обстоятельство, что он с самого начала предлагал проводить осмотр имущества лорда Рассела в присутствии сына последнего, дабы избежать впоследствии разночтений относительно того, сколько же и каких именно ценных предметов не оказалось на своих местах.

Адвокат установил, что лорд Рассел относился к новому работнику вполне благосклонно, что выглядело даже несколько странным для человека, известного своей строгостью. Буквально за день до убийства лорда имел место неприятный для камердинера инцидент — Курвуазье неправильно понял распоряжение сэра Уилльяма Рассела и не передал кучеру приказ встретить лорда у клуба, в который тот направился. В результате лорд не дождался своей кареты и был вынужден добираться поздним вечером домой в обычном кэбе. Подобная ошибка могла бы любому стоить места, но для Курвуазье инцидент никаких последствий не имел. Лорд отнёсся к случившемуся как к забавному казусу и никому о нём не рассказал. Полиция узнала о допущенной Курвуазье ошибке лишь после допроса кучера.

Понятно, что если бы лорд Рассел был разгневан на слугу, то камердинер встречал бы восход на улице.

В общем, адвокат провёл прекрасную подготовительную работу и встретил судебный процесс, что называется, во всеоружии. Даже появление в суде важнейшего свидетеля обвинения, точнее, свидетельницы, некоей Шарлотты Пиоле, которой Курвуазье незадолго до убийства лорда тайно продал большое количество столового серебра из дома лорда Рассела, не застало адвоката врасплох. Хотя сделка эта выглядела очень подозрительно и обвинение объяснило её скупкой краденого, Чарльз Филлипс весьма разумно парировал данный довод, заявив, что Курвуазье мог выполнять распоряжение лорда, желавшего сохранить продажу столового серебра в тайне от посторонних лиц. А то, что камердинер не сообщил о продаже серебра полиции, адвокат весьма логично объяснил тем, что обвиняемый являлся иностранцем, плохо ориентировавшимся в английских реалиях и потому, возможно, не понимавшим важность для следствия тех или иных деталей.

Когда в первый день процесса 4 июня Сара Мансер дала показания под присягой, адвокат Филлипс подверг её крайне нелицеприятному перекрёстному допросу, в ходе которого был сделан акцент на большом числе разного рода странностей поведения горничной и неубедительности некоторых утверждений, сделанных ею. Адвокат оказался до такой степени убедителен, что присутствовавшие в зале пришли к убеждению в том, что убийство лорда Рассела было устроено горничной и кем-то из её любовников.

Действия адвоката, придававшие суду поистине сенсационную интригу, вызвали всеобщий ажиотаж. В те июньские дни суд над Курвуазье затмил все политические новости и стал самым обсуждаемым в Великобритании событием.

Однако в тот же самый день 4 июня за кулисами суда произошло событие, придавшее судtебному процессу воистину неслыханный поворот и сделавшееся на многие десятилетия объектом ожесточённых споров как среди юристов, так и вообще людей, всерьёз задумывающихся над проблемами морали, этики и совести.

Курвуазье, пораженный тем, как мощно и успешно адвокат Филлипс защищает его интересы и доказывает невиновность, сделал неслыханное признание. В конце первого дня суда молодой человек в приватной беседе с адвокатом подтвердил факт убийства лорда Рассела, объяснив случившееся тем, что тот разоблачил совершённое камердинером ранее хищение столового серебра. До того момента адвокат, по-видимому, действительно считал своего подзащитного невиновным, и услышанное признание поразило Филлипса до глубины души. Пребывая в крайнем расстройстве и явно не подумав хорошенько о возможных последствиях своих действий, адвокат тут же направился к судье Джеймсу Пэрку (Parke), участвовавшему в процессе в качестве одного из 2-х судей [в Великобритании практикуется назначение на ответственные процессы 2-х судей из разных судебных округов]. Рассказав судье о только что услышанном признании клиента, адвокат поинтересовался, как ему надлежит вести защиту далее?

Самые проницательные читатели без труда предугадают реакцию судьи. Пэрк был разгневан как откровениями адвоката, нарушившего доверенную подзащитным тайну, так и тем обстоятельством, что присяжный поверенный попытался втянуть в возникшую коллизию судью, ответственного за ведение процесса. Возник явный конфликт интересов, одним из возможных выходов из которого мог бы стать самоотвод судьи Пэрка, но… судья не захотел идти по этому пути, понимая, что в таком случае невозможно будет не разгласить признание Курвуазье.

Судья не только не дал адвокату желаемый совет, но лишь ещё более дезориентировал того, закричав, затопав ногами и прогнав вон. Явно обескураженный всем произошедшим и, по-видимому, испытывавший сильные душевные терзания Чарльз Филлипс резко снизил свою активность в суде, буквально превратившись в бледную тень самого себя. На 3-й день процесса он произнёс совершенно невнятную заключительную речь, в которой просил присяжных не думать, будто бы он обвинял в чём-либо горничную или кого-либо ещё… Зрители, присутствовавшие в зале и слышавшие Филлипса в первый день суда, не могли понять, что происходит.

Главный судья Николас Тиндал в своём наставлении присяжным также выразился довольно странно, заявив, что члены жюри не должны принимать во внимание доводы и сомнения защиты, высказанные в отношении поведения горничной. Впоследствии много говорилось о том, что подобная фраза в устах судьи была совершенно недопустима, поскольку мнение судьи в данном случае фактически навязывалось членам жюри. Они сами должны были решить, насколько убедительны были доводы в отношении поведения Мансер.

Присяжные признали обвиняемого виновным по всем пунктам обвинения и не заслуживающим снисхождения, что предопределило приговор Курвуазье к повешению. После всего, изложенного выше, такой приговор следует признать вполне ожидаемым.

На следующий день смертник сделал признание, рассказав об убийстве лорда. Он сообщил, что причиной преступления явилось то печальное обстоятельство, что сэр Рассел раскрыл хищение столового серебра, совершённое камердинером. Опасаясь заявления в полицию, Курвуазье надумал решить все свои проблемы разом, то есть убить разоблачителя и ограбить его, тем самым обеспечив своё материальное благополучие на многие годы вперёд. Понимая, что крови будет очень много, злоумышленник заблаговременно разделся донага, а после совершения убийства полностью вымылся. Окровавленные перчатки и впрямь были подброшены полицией, поскольку Курвуазье перчатками не пользовался. Своей главной ошибкой преступник признал сокрытие похищенного в доме, он попросту не ожидал, что полиция проведёт полный обыск от конька крыши до последнего кирпичика в подвале.

Преступник был казнён 6 июля 1840 г. — ровно через 2 месяца после совершения убийства. Понаблюдать за его казнью пришло около 40 тыс. человек, среди которых были писатели Чарльз Диккенс и Уилльям Теккерей.

Хотя само по себе преступление Франсуа Курвуазье следует признать довольно тривиальным и даже топорным, оно оставило заметный след в истории англо-американского правоприменения. Случилось это по причине довольно неловких действий адвоката Чарльза Филлипса, выдавшего одному из судей тайну своего подзащитного. Когда об этом стало известно, профессиональная среда откликнулась на инцидент весьма бурной и продолжительной полемикой, во время которой поступок Филлипса получал диаметрально противоположные оценки.

Кто-то из юристов утверждал, что адвокат должен защищать своего клиента всеми допустимыми приёмами и способами без оглядки на его виновность или невиновность. Принцип «разделения защит» («встречного обвинения»), при котором адвокат, защищая своего клиента, обвиняет другое лицо, является допустимым и рассматривается как один из самых эффективных. Если этот приём позволяет адвокату решить задачу по защите интересов клиента, то его надлежит использовать без оглядки на осведомлённость адвоката об истинной вине подзащитного.

Другая часть юристов считала подобную логику порочной, ведь ложное обвинение невиновного само по себе является преступлением. Кроме того, помимо чисто уголовного аспекта подобное деяние имеет и серьёзный морально-нравственный дефект, превращая адвоката в слугу «Отца лжи», т. е. Дьявола. Этот довод, кстати, довольно остроумно парировался тем, что решение вопроса о виновности подзащитного находится вне компетенций адвоката, а всецело принадлежит суду, стало быть, для адвоката даже сознавшийся преступник является невиновным.

Имелась точка зрения, промежуточная описанным выше. Часть юристов полагала, что адвокат, получив безусловно точные данные о виновности его подзащитного в инкриминируемом преступлении, должен следовать «внутреннему кодексу чести» и ограничивать круг допустимых мер защиты. При этом тот же самый способ «разделения защит» («встречного обвинения») должен быть исключён как недопустимый.

Однако эта точка зрения имела тот существенный изъян, что предполагала вынесение адвокатом суждения об истинной виновности клиента, а это было недопустимым. Ведь вывод о виновности относился к компетенции присяжных.

На самом деле вопрос этот следует признать довольно любопытным и неоднозначным. В чисто теоретическом виде он кажется простым и даже очевидным, но при рассмотрении различных нюансов и обстоятельств реальных уголовных дел окончательное суждение может сильно запутаться. Правильность действий адвоката Филлипса обсуждалась в разных странах представителями узкопрофессиональной среды правоведов, комментировалась в узкопрофильных публикациях, дебатировалась в юридических учебных заведениях. А, кроме того, широкая общественность тоже не осталась в стороне от возникшей полемики. Надо сказать, что середина XIX столетия явилась в какой-то степени временем «повторного Просвещения», когда идеи всеобщего народного образования стали обретать массовую поддержку по обоим берегам Атлантики. Тогда получили широкое распространение популярные лекции для всех желающих по самым разнообразным направлениям научной деятельности — медицине, истории, астрономии и пр. В начале очерка уже упоминалось, что подобные лекции проводились и в стенах Гарвардского Медицинского колледжа, и сам же профессор Уэбстер читал подобные лекции по химии для всех желающих.

История Курвуазье послужила благодатной почвой для популярных лекций юристов во многих странах мира, поскольку помимо криминального сюжета предлагала слушателям и вынесение определённого нравственного суждения о действиях адвоката убийцы. Некоторые лекции изначально позиционировались как диспуты, то есть приглашённым специалистам предлагалось защищать диаметрально противоположные точки зрения на действия Чарльза Филлипса. Понятно, что рядовому обывателю было чрезвычайно интересно следить за умозаключениями правоведов, увлечённых непримиримым спором.

В 1849 г. интерес к делу Курвуазье вспыхнул с новой силой ввиду того, что Чарльз Филлипс опубликовал статью, призванную оправдать его не очень ловкие действия во время судебного процесса.

Адвокат Эдвард Сойер, главный защитник Уэбстера, разумеется, был в курсе изложенных выше деталей, и его явно не прельщала перспектива сделаться «вторым Чарльзом Филлипсом». Именно по этой причине он отнёсся к полученным от своего клиента «тезисам» скептически и не поспешил с выдвижением встречных обвинений в адрес Эфраима Литтлфилда. Защита профессора с самого начала отказалась от использования тактики «встречного обвинения», тем самым значительно сузив возможности собственного манёвра.

Далее мы увидим, к каким результатом привело это решение.

6 декабря состоялись похороны Джорджа Паркмена. В последний путь богатейшего жителя Бостона проводила огромная толпа. Понятно, что абсолютное большинство людей привела в траурную процессию вовсе не скорбь, которую они вряд ли испытывали, а желание прикоснуться к волнующей кровавой истории, стать свидетелями хоть чего-то, связанного с сенсацией. В те дни город жил сплетнями о проводимом окружной прокуратурой расследовании и гаданиями в формате «верю — не верю, может — не может». Обстановка тех недель хорошо известна историкам по той простой причине, что в Бостоне тогда жил известнейший американский поэт Лонгфелло; эпистолярное наследие как его самого, так и его окружения, содержащее немало упоминаний о «деле профессора Уэбстера», ныне хорошо исследовано. Горожане, встречаясь друг с другом в декабре 1849 года, начинали разговор с обсуждения хода расследования и… им же заканчивали! Гарвардский Медицинский колледж стал местом паломничества зевак, в число которых входили не только жители Бостона и пригородов, но и весьма удалённых мест, специально приезжавших на экскурсию. Известно, что администрация колледжа продала около 5 тыс. входных билетов, дабы удовлетворить любопытство зевак и подзаработать на их тяге ко всему сенсационному.

В каком состоянии находилось расследование к концу 1849 года?

Обвинение прекрасно понимало, что одного только Эфраима Литтлфилда окажется недостаточно для успешного изобличения в суде профессора Уэбстера. По этой причине окружная прокуратура предприняла большие усилия по выяснению характера отношений между обвиняемым и жертвой, дабы сформулировать убедительный мотив совершения весьма сложного и необычного преступления. Для этого был допрошен широкий круг лиц, знавших в деталях о состоянии финансов Уэбстера и Паркмена, а также изучены документы, изъятые в местах проживания обоих. Причём, первоначальный обыск в квартире профессора Уэбстера, проведенный 1 декабря, сразу после его ареста, не привёл в обнаружению нужных окружному прокурору бумаг. Лишь 5 декабря упоминавшийся уже в этом очерке детектив Дерастус Клэпп, явившийся в квартиру арестованного вместе с напарником по фамилии Сондерсон (Saunderson), обнаружил нужные бумаги и общее финансовое состояние Джона Уэбстера более или менее прояснилось.

В общих чертах реконструированная обвинением картина выглядела следующим образом.

Хотя Джон Уэбстер на протяжении многих лет близко знал старшего брата убитого, с самим Джорджем Паркменом он установил плотный контакт лишь в 1842 году. Тогда профессор занял у него 400$. В последующие годы Уэбстер неоднократно обращался к услугам кредитора, то возвращая часть долга, то занимая новые суммы. Джордж сделался своеобразным «кошельком» Джона, в который тот мог запускать руку в любое время при возникновении в том надобности. Понятно, что для такого несдержанного в тратах человека, каковым являлся Уэбстер, подобная кредитная линия несла отнюдь не решение проблем, а лишь их умножение.

Что и стало ясно по истечении нескольких лет. Профессор погашал долги с величайшим напряжением сил, его хватало только на выплаты процентов. На выплаты основного «тела» долга он направлял 5-7-10 долларов в месяц. Как только долг сокращался, он тут же брал новый. Например, в начале 1845 года Уэбстер взял у Паркмена 400$ и на протяжении лета в начала осени небольшими порциями его выплачивал, а затем в октябре одолжил ещё 75$, что свело на нет все его усилия по борьбе с долговым ярмом. В начале 1847 года Джордж Паркмен предложил своему заёмщику то, что мы называем сейчас «сверкой счетов». Им надлежало корректно подсчитать, сколько же денег взято и возвращено за прошедшие годы и каков же конечный баланс их отношений в денежном выражении. 27 января 1847 года Паркмен и Уэбстер в присутствии Честера Каннингэма (Chas. Cunningham), обложившись стопками векселей и бухгалтерскими книгами, взялись восстанавливать истину и, в конце концов, восстановили.

Итог оказался впечатляющим и обескураживающим одновременно. Профессор Уэбстер остался должен Джорджу Паркмену 2232$ — это была колоссальная сумма по тому времени, её можно было обменять в банке на более чем на 4 кг золота! По состоянию на апрель 2023 года она эквивалентна приблизительно 20 млн. рублей или 270 тыс.$ — это приближение очень грубое, но интересное для нас порядком величин. Паркмен предложил начать финансовые отношения с «чистого лица», для чего надлежало уничтожить старые долговые расписки и вместо них оформить один вексель на указанную сумму. Профессор согласился и… немедленно попросил ссуду на 200$. Паркмен не отказал. Таким образом, общая сумма оформленного в тот день векселя составила 2432$.

В тексте оформленного векселя указывалось, что возврат указанной суммы гарантируется личным имуществом заёмщика и принадлежащей ему коллекцией минералов. И, как установило следствие, именно эта коллекция через некоторое время послужила причиной острого конфликта между профессором и его заимодавцем.

Осенью 1848 г. — приблизительно за год до трагедии — по-прежнему остро нуждавшийся в деньгах профессор химии провернул ловкую, как ему тогда казалось, операцию. Джон Уэбстер попросил о кредите на сумму 1200$ банкира Роберта Г. Шоу (Robert G. Shaw), того самого человека, имя которого упоминалось в начале этого очерка [в той его части, где рассказывалось о начале розысков, Шоу был в числе тех, кто активно участвовал в их организации]. Банкир в просьбе не отказал и выдал профессору деньги, но пожелал получить залог. И Уэбстер в качестве такового указал… ту самую коллекцию минералов, что уже явилась залогом по кредиту, выданному Паркменом летом 1847 года.

То, что сделал профессор Уэбстер, называется мошенничеством, поскольку одно и то же имущество не может выступать в роли залогового обеспечения дважды. И, безусловно, история с двойным залогом его коллекции минералов выставляет его в крайне нехорошем свете. Расчёт Уэбстера, очевидно, строился на том, что кредиторы о его проделке не узнают. Резоны для подобной надежды имелись, поскольку Шоу и Паркмен являлись очевидными конкурентами на рынке ростовщических услуг, и каждый обделывал свои делишки без огласки. Не зря же говорится, что большие деньги любят тишину!

Хитроумный расчёт профессора, однако, не оправдался. Джордж Паркмен в октябре или в начале ноября 1849 года каким-то образом о мошенничестве Уэбстера узнал. Следствие, кстати, так и не выяснило, как Паркмену стало известно о неблаговидном поступке заёмщика — доброжелатель, «сливший» убитому эту информацию, пожелал сохранить своё инкогнито.

То обстоятельство, что Уэбстер обманул его доверие, вызвало гнев Паркмена. Он попытался объясниться с профессором, но разговор не получился, заёмщик холодно парировал претензии кредитора тем, что предложил тому взыскать деньги по суду и тем самым обанкротить его [Уэбстера]. Понятно, что в планы Паркмена банкротство заёмщика никак не входило — ему нужны были процентные выплаты, а не продажа с молотка нижнего белья и домашней библиотеки! Подобный ответ Уэбстера можно было расценить как утончённое хамство, и неудивительно, что Джордж Паркмен впал в бешенство.

Как установило следствие, за несколько дней до исчезновения он встретился там с кассиром Петти, тем самым, что уже упоминался в настоящем очерке [тот приходил в колледж и через Эфраима Литтлфилда передавал билеты для одного из студентов]. Паркмен обратился к Петти с довольно неожиданной просьбой — он сообщил о том, что профессор Уэбстер является его должником и платит нерегулярно, а потому он, Паркмен, просит деньги от продажи билетов на лекции по химии не передавать Уэбстеру, а… отдавать ему, Паркмену, в счёт погашения долга.

Петти был поражён этим обращением, которое прямо назвал «не джентльменским». Кассир знал Паркмена на протяжении более чем 20 лет и не сомневался в абсолютной правдивости сказанного, но при этом он точно так же понимал, что нельзя не дать деньги тому, кто их заработал. Со всей возможной деликатностью Петти ответил Паркмену, что деньги можно не заплатить человеку лишь в нескольких строго оговорённых случаях, например, при признании его недееспособным, либо при признании факта незаконного обогащения, но любой такой случай является экстраординарным и требует соответствующего решения суда. А потому… Петти извинился и развёл руками.

Понятно, что такой ответ ещё более раззадорил кредитора. Обвинение считало, что по этой причине разговор Паркмена и Уэбстера 23 ноября изначально протекал в крайне конфликтной атмосфере и закончился убийством.

Нельзя не признать того, что окружная прокуратура хорошо поработала над делом и собрала очень убедительный и логически стройный материал, позволявший увидеть динамику событий и понять их внутреннюю логику.

И тем интереснее посмотреть на то, что защита арестованного профессора попыталась этому противопоставить. О собственноручно написанных «тезисах» Уэбстера в своём месте уже говорилось, но не только эти умозрительные соображения могли быть использованы адвокатами Эдвардом Сойером и Плинием Мерриком для защиты их клиента.

Дело заключалось в том, что нашлись люди, утверждавшие, будто они видели Джорджа Паркмена 23 ноября уже после того, как тот вышел из здания Гарвардского Медицинского колледжа. То есть уже после того, как он был, по мнению правоохранительных органов, умерщвлён. Первым таким свидетелем оказался клерк городского казначейства Уилльям Томпсон, который пересказал содержание состоявшегося после 14 часов 23 ноября разговора с Паркменом племяннику последнего Джеймсу Генри Блейку. В своём месте об этом уже было сказано. Но одним только Томпсоном дело не ограничилось! Адвокаты организовали поиск людей, которые видели или думали, будто видели Джорджа Паркмена в день его убийства после 14 часов, и оказалось, что таких людей довольно много — порядка десятка или даже дюжины человека.

Это был очень хороший довод против версии окружной прокуратуры, но существовало одно соображение, до некоторой степени его обесценивавшее. Дело заключалось в том, что убитый имел двойника — и это было хорошо всем известно. Звали этого человека Джордж Блисс (George Bliss), он проживал в городе Спрингфилде, расположенном в 120 км западнее Бостона.

Блисс не то, чтобы являлся полным двойником Паркмена — если мужчин поставить рядом, то перепутать их было невозможно — но одевался и ходил он в точности, как убитый ростовщик. А манера Паркмена ходить, напомним, была довольно примечательна — голова запрокинута назад, грудь колесом, руки заложены за спину. Плюс к этому хорошо узнаваемая высокая шляпа-труба на голове и пальто средней длины с бобровым воротником. Блисс во всём напоминал Паркмена — ростом, сложением, одеждой, манерой двигаться — и, по воспоминаниям современников, с расстояния в десяток метров или больше одного вполне можно было принять за другого.

По этой причине окружная прокуратура и полиция отнеслись к появлению свидетелей, видевших Паркмена после 14 часов 23 ноября, совершенно равнодушно. Официальная точка зрения сводилась к тому, что люди попросту ошиблись, приняв Блисса за убитого к тому времени владельца недвижимости. Хотя подобное умозаключение никак не объясняло показания Уилльяма Томпсона, который, напомним, утверждал, будто он не только видел Паркмена после 2-х часов пополудни, но даже разговаривал с ним. И даже повторял содержание этого разговора, в котором Паркмен сетовал на недостойное поведение профессора Уэбстера.

Эдвард Сойер, главный адвокат обвиняемого, получив в конце декабря 1849 года на руки «тезисы» Уэбстера, по-видимому, принял решение не следовать той линии по обвинению Литтлфилда, которую ему пытался навязать клиент. К этому времени адвокат уже тяготился добровольно принятой на себя миссией по защите Уэбстера, возможно потому, что считал того виновным в ужасном преступлении и не хотел защищать, возможно, просто потому, что не чувствовал в себе необходимых сил и опыта. Сойер специализировался по гражданским делам и вполне возможно, что ответственность за жизнь клиента в данном случае попросту пугала его.

Во всяком случае, Сойер буквально при каждой встрече со своим подзащитным указывал ему на то, что защиту лучше доверить более компетентному и авторитетному адвокату. Агитация эта, в конце концов, возымела результат, и Джон Уэбстер решил озаботиться приглашением нового защитника. Перед самым Рождеством 1849 г. он написал письмо своему однофамильцу Дэниелу Уэбстеру (Daniel Webster), предложив тому стать его адвокатом.

Надо сказать, что Дэниел, хотя и являлся формально юристом, был в первую очередь политиком, причём крупным, федерального уровня. Родившийся в январе 1782 г., он уже в возрасте 31 года стал членом Палаты представителей Конгресса США. В дальнейшем повторно избирался в Конгресс, долгие годы заседал в Сенате, где провёл с перерывами почти 19 лет, а в 1841–1843 гг. занимал должность Государственного секретаря. Кстати, уже после описываемых событий Уэбстер занял эту должность повторно [оставаясь в ней, он умер в октябре 1852 года — хотя эта деталь уже не имеет отношения к настоящему повествованию]. Дэниел пользовался большой известностью и авторитетом, в разное время он возглавлял парламентские комитеты [финансовый в Сенате и судебный в Палате представителей].

Политик такого уровня отлично подошёл бы для защиты профессора Уэбстера, причём сложно сказать, что для того оказалось бы ценнее — юридическая квалификация Дэниела или же его «административный ресурс». Что было немаловажно — он был лично знаком как с Джоном, так и его женой и тестем [напомним, что жена Джона Уэбстера происходила из семьи дипломата]. В общем, Дэниел Уэбстер отлично вписался бы в команду защитников Джона Уэбстера, но… в криминальных интригах всегда есть место для коварного «но».

Дэниел Уэбстер (фотография 1847 года). Один из крупнейших политиков штата Содружество Массачусетса, лоббист, адвокат, человек с огромным авторитетом, мог бы сильно облегчить положение обвиняемого. Вмешиваться он, однако, не пожелал, и его самоустранение послужило сигналом того, что он не верит в возможность спасения Джона и считает сенсационное дело слишком «токсичным» для собственной репутации.

Но Дэниэл Уэбстер имел порок, родственный тому, что отравил жизнь его однофамильцу. Крупный политик постоянно нуждался в деньгах. Для американского политика такого уровня это обычно не составляет большой проблемы, поскольку традиции лоббирования экономических интересов имеют давние корни и восходят ещё к той поре, когда Новая Англия являлась колонией старой. Однако в случае с Дэниелом Уэбстером невоздержанность в тратах и привычка жить в роскоши привели к появлению проблем, практически не имевших решения. Финансовый кризис 1837 года подкосил благосостояние Дэниела, многие банки, традиционно ссужавшие его деньгами, стали отказывать в кредите, а ростовщики-заимодавцы начали настаивать на досрочных погашениях векселей [тогдашняя практика вексельного обращения допускала возможность досрочного выкупа с дисконтом].

В конце 1830-х гг. Дэниел сумел перекредитоваться и избежал объявления личного банкротства, но стесненность в финансах он так и не преодолел до конца жизни. Его противники, кстати, регулярно использовали проблемы Уэбстера с деньгами для того, чтобы указывать на ангажированность его в тех или иных вопросах. В этой связи можно много чего интересного рассказать, например, о пограничных проблемах Соединённых Штатов, с которыми столкнулся Дэниел Уэбстер на посту госсекретаря, и о том, как он пытался их решать, но очерки политической истории США уведут нас слишком уж далеко от основной линии повествования.

Важно отметить лишь то, что Дэниел Уэбстер, стремившийся всегда окружать себя роскошью, склонный к карточной игре, балам, живший «жизнью живота», даже пальцем не шевельнул бы без серьёзной к тому денежной мотивации. Чтобы привлечь его в качестве адвоката, профессору химии потребны были многие тысячи и даже десятки тысяч долларов. А таких денег Джон Уэбстер не имел, и взять их ему было неоткуда.

Потому вся эта затея с привлечением Дэниела Уэбстера в команду защитников с самого начала выглядела смехотворно. И даже нелепо.

Получив неудовлетворительный ответ от однофамильца, Джон Уэбстер обратился к другому весьма известному и авторитетному бостонскому юристу — Рофусу Чоату (Rufus Choate). В отличие от Дэниела Уэбстера это был практикующий юрист, то уходивший в политику, то вновь возвращавшийся к адвокатской деятельности.

Рофус был на 6 лет младше профессора химии — он родился в октябре 1799 года — и на момент описываемых событий ему только-только исполнилось 50 лет. Это, пожалуй, самый продуктивный возраст для практикующего юриста по уголовным делам.

В отличие от Дэниела Уэбстера, рано ушедшего в политику, Рофус вполне состоялся как юрист. Отучившись 1 год в Гарвардской школе права, он переехал в Вашингтон и там сумел устроиться на работу в офис Генерального прокурора Соединённых Штатов, совмещая работу с учёбой в столичном университете. Вернувшись после окончания учёбы в Массачусетс, Чоат поселился в городе Салем и в 1823 году вступил в коллегию адвокатов штата. Через 7 лет он был избран в Палату представителей Конгресса США от Салема (на период 1831–1834 гг.). После окончания депутатского мандата Рофус практиковал в Бостоне, а через 10 лет избрался в Сенат США (на срок 1841–1845 гг.). После чего опять вернулся в Бостон и занялся адвокатской практикой.

Рофус Чоат был известен красноречием и чрезвычайной везучестью в суде, если понятие «везучесть» применимо к адвокатской деятельности. Существует легенда, согласно которой в те дни, когда ожидалось выступления Рофуса в суде, в соседней школе отменяли занятия, дабы ученики могли отправиться в суд и послушать оратора.

Рофус Чоат. Адвокат такого уровня мог радикально изменить оценку дела Джона Уэбстера в суде и перевернуть его восприятие обывателями. Привлечение Чоата в команду защитников гарантировало бы сенсационные кульбиты в и без того сенсационном деле.

Замечательным примером, продемонстрировавшим способность Чоата манипулировать мнением присяжных заседателей и побеждать в совершенно провальных, казалось бы, ситуациях, стало т. н. «дело Альберта Тиррелла (Albert Tirrell)». Эта в высшей степени любопытная и непредсказуемая во многих отношениях история произошла в 1845–1846 годах, она заслуживает того, чтобы посвятить её разбору отдельный очерк. Общая канва событий такова: Альберт Тиррелл, абсолютно аморальный и бессовестный предприниматель из Нью-Йорка, перерезал горло своей любовнице Марии Бикфорд (Maria A. Bickford), бежал с места преступления и… признался жене в содеянном.

Уже интересно, не правда ли? Погодите, дальше будет интереснее…

После этого, обдумав трезво сложившуюся ситуацию, Тиррелл понял, что петли ему не избежать и потому следует начать жизнь с «чистого листа». И желательно не в Нью-Йорке. Назвавшись Уилльямом Деннисом (William Dennis), убийца сел на пароход «Султан», шедший по маршруту Нью-Йорк — Новый Орлеан, и отправился в Луизиану. Очевидно, он рассчитывал перебраться оттуда на Средний Запад, активно заселявшийся в те годы. Поскольку плавание тихоходного парохода вокруг Флориды было довольно продолжительным и на борт судна в портах поступали газеты, информация о розыске убийцы Марии Бикфорд стала известна как пассажирам, так и членам команды. Кто-то из них обратил внимание на человека, подозрительно соответствовавшего приметам разыскиваемого убийцы. Некоторые из пассажиров, сошедших на берег в промежуточных портах, связались с полицией Нью-Йорка и сообщили о своих подозрениях.

На последней перед Новым Орлеаном стоянке на борт поднялась пара детективов в штатском, которые опознали в Уилльяме Деннисе беглеца, о чём немедленно был проинформирован капитан. Последний лично осуществил задержание подозрительного пассажира, которого и передал в руки «законников» в порту Нового Орлеана.

Как видим, завязка истории вполне соответствовала стандартам добротного голливудского боевика. Дальнейшее казалось хорошо предсказуемо, во-первых, потому, что виновность беглеца доказывалась безо всякого сомнения, а во-вторых, благодаря согласию жены Тиррелла свидетельствовать против мужа и её рассказу о его признании в совершении убийства. Весомым довеском ко всему этому выглядел факт бегства, убедительно доказывавший отсутствие у убийцы всякого раскаяния.

Тиррелл должен был отправиться на виселицу — это было очевидно всем. Никаких смягчающих его вину доводов не существовало.

Но защитником этого безнадёжного, с точки зрения любого адвоката, обвиняемого стал Рофус Чоат. И случилось невероятное — убийце не только была сохранена жизнь, но более того — он был оправдан!

Чоат построил свою защиту Тиррелла на весьма странном и трудно доказуемом аргументе, согласно которому нападение на Марию Бикфорд явилось неконтролируемым актом агрессии в состоянии «безумного сна». Мол-де, обвиняемый страдал лунатизмом и во сне не владел собственным телом. В XXI столетии подобные россказни вызвали бы смех и были бы с порога отвергнуты психиатрами, однако для середины XIX века такая версия событий зашла, что называется, на «ура!» В те годы и десятилетия рассуждения о природе «лунатизма» занимали довольно много места как в научных исследованиях, так и в художественной литературе [отзвуки их можно видеть в произведениях Эдгара По, Уилки Коллинза, Фёдора Михайловича Достоевского и пр.].

«Дело Тиррелла» явилось первым [но не последним!] в истории Соединённых Штатов, когда оправдательный приговор несомненному убийце был вынесен на основании якобы присущего обвиняемому «лунатизма», т. е. неспособности контролировать во сне свои волевые импульсы. Успех защиты Тиррелла всецело был предопределён яркой личностью Чоата, чей выдающийся интеллект и острый полемический дар оказали решающее влияние на мнение жюри присяжных.

Этот адвокат, безусловно, мог бы очень многое сделать для Джона Уэбстера. Опираясь на написанные обвиняемым «тезисы», Чоат мог бы выгодно сместить внимание суда на личность Эфраима Литтлфилда, главного разоблачителя профессора, и для нас сейчас совсем не очевидно, каким в конечном итоге оказался бы вердикт присяжных.

Однако Рофус Чоат отказался представлять интересы обвиняемого профессора, и этот отказ, по-видимому, возымел для обвиняемого последствия даже более тяжёлые, нежели отказ Дэниела Уэбстера. Нежелание широко известных и всеми уважаемых юристов и политиков, каковыми являлись Рофус Чоат и Дэниел Уэбстер, вести дело профессора послужило своеобразным стоп-сигналом для всего бостонского общества, индикатором того, что перспективы Джона неблагоприятны и любая связь с ним — токсична.

Следует заметить, что в первые недели после ареста профессора всеобщее настроение образованной части как бостонского общества, так и общественности штата Массачусетс было к нему и его семье скорее благожелательно, нежели негативно. Об этом известно совершенно определённо из дневников и приватной переписки современников. Уэбстер на протяжении более чем 2-х десятилетий был связан с Гарвардским университетом, а история этого учебного заведения тщательно изучается уже несколькими поколениями исследователей и сейчас восстановлена довольно хорошо. Гарвард являлся одной из «учёных столиц» тогдашнего цивилизованного мира, и неудивительно, что в его стенах в 1840-1850-х гг. обучались и преподавали многие знаковые персонажи культурной и научной истории Америки. Достаточно сказать, что современником и хорошим знакомым Джона Уэбстера являлся Генри Лонгфелло (Henry Wadsworth Longfellow) — известнейший поэт, иногда называемый «американским Пушкиным». Эпистолярное наследие как его самого, так и его ближайшего окружения хорошо изучено [причём, без всякой связи с «делом Джона Уэбстера»].

Поначалу на квартиру арестованного потянулись с визитами многочисленные друзья и знакомые. Семьи в полном составе прибывали для того, чтобы засвидетельствовать своё почтение Хэрриет Уэбстер, жене профессора, и поддержать её в трудную минуту. Кстати, в числе визитёров побывала и Фанни Логфелло, жена упомянутого выше поэта. Все верили, что арест Джона Уэбстера — это чудовищная ошибка, которая непременно разрешится в наилучшем для профессора смысле.

Однако шло время, а ничего не менялось. Профессор Уэбстер продолжал оставаться под стражей, а должностные лица, ответственные за выдвижение и поддержку обвинения, демонстрировали полную уверенность в правильности своих действий. Это вызвало некоторую растерянность в обществе, даже лично знавшие обвиняемого засомневались в его невиновности. Может быть, в Соединённых Штатах и не знали пословицу «нет дыма без огня», но сермяжную истину, скрытую в этих словах, интуитивно понимали все. То, что адвокаты Дэниел Уэбстер и Рофус Чоат в январе 1850 года отказались от защиты профессора, заставило большинство пересмотреть своё первоначальное отношение к арестанту. Если в первые недели после ареста Джон Уэбстер казался жертвой ошибки Правосудия, то к середине января оценки поменялись радикально — люди отшатнулись от Уэбстеров, и это самым непосредственным образом отразилось на состоянии семьи.

Будучи на свободе, Джон крутился как белка в колесе, стараясь раздобыть лишний доллар для поддержания женой и дочерьми привычного им образа жизни. Теперь же всё рухнуло — не было ни профессорского жалованья, ни возможности занять деньги в банке и у ростовщиков — повсеместно следовал отказ в кредите. Все кредиторы понимали бессмысленность ссужать деньгами «без пяти минут вдову»: как Хэрриет расплатится, если через несколько месяцев её мужа повесят?

Конечно же, жена могла перехватить немного денег у отца Джона — тот был жив и хорошо материально обеспечен. Но не вызывало сомнений нежелание отца содержать сноху и внучек. Причиной глубокого разлада между отцом и сыном, начавшегося двумя десятилетиями ранее, явился отказ отца финансировать постоянно растущие запросы семейства и неспособность Джона Уэбстера самостоятельно обеспечивать себя и семью. Хэрриет оказалась в январе 1850 года в финансовом тупике, а ведь ей предстояло не только содержать себя и дочерей, но и оплачивать услуги двух адвокатов!

Впоследствии Хэрриет рассказывала журналистам, что на момент ареста мужа имела собственные накопления в размере около 700$ — это была довольно значительная сумма, но её наличие не отменяло необходимости крайней экономии на всём. Других сбережений не было вообще, никаких доходов не планировалось. Пришлось закладывать драгоценности без особых надежд на выкуп, потом дело дошло до залога книг. Надвигался финансовый крах.

Джон Уэбстер, находившийся в тюрьме, разумеется, был в курсе происходившего с женою, но ничем ей помочь не мог. Причём его положение выглядело ещё более беспросветным — он находился в изоляции в каменном мешке, не имел возможности повлиять на происходившее и не в силах был помочь семье. А кроме всего этого ему грозила смертная казнь и несмываемый позор.

Было отчего приуныть!

26 января 1850 года окружной прокурор Паркер представил общественности окончательную версию обвинительного заключения. Эта внушительная работа вызвала вполне понятный интерес читающей публики, и притом не только в Массачусетсе. Многие газеты уделили этой новости подобающее внимание, а некоторые даже дали развёрнутые комментарии по тексту.

Большая статья в «The New York herald» в номере от 28 января 1850 года, посвящённая анализу оглашённого двумя днями ранее обвинительного заключения по делу о расследовании исчезновения Джорджа Паркмена. К началу 1850 года пугающие детали этой истории уже стали широко известны, что и превратило бостонское расследование в сенсацию общегосударственного масштаба.

Общее мнение комментаторов сводилось к тому, что обвинительный материал убедительно изобличает профессора Уэбстера и сложно представить, чтобы найденные в его лаборатории останки были подброшены кем-то посторонним. Примечательно, что Эфраим Литтлфилд в качестве возможного подозреваемого не рассматривался, очевидно, потому, что за ним по умолчанию оказался закреплён статус разоблачителя. Между тем, при непредвзятом рассмотрении дела, к действия этого человека должны были возникнуть определённые вопросы. Наверное, оптимальной линией защиты могла бы стать компрометация Литтлфилда, но в прессе той поры вопрос этот не поднимался и, по-видимому, никто из газетчиков в этом направлении не думал.

В целом же, авторы публикаций сходились в том, что суд предстоит напряжённый и тяжёлый для защиты профессора Уэбстера.

На протяжении февраля и первой половины марта 1850 года решались некоторые процедурные вопросы, появление которых было обусловлено сложностью и резонансностью дела. Общее мнение всех ветвей власти Массачусетса клонилось к тому, чтобы провести судебный процесс безукоризненно и избежать каких-либо эксцессов, недоразумений, переносов и т. п. неприятностей, способных запятнать репутацию властных структур штата. Подсудимый являлся человеком необычным, его предполагаемая жертва — тоже; эти люди олицетворяли собой элиту Новой Англии. Профессор Уэбстер символизировал элиту интеллектуальную, а Паркмен — предпринимательскую.

После обсуждения всевозможных вариантов организации процесса Верховный суд штата склонился к тому, чтобы забрать дело из окружного суда [такое право у него есть]. Считалось, что судьи Верховного суда — как наиболее компетентные и образованные — способны лучше прочих судей понять суть сложных научных экспертиз. Кроме того, Верховный суд рассматривает дела коллегией [группой судей], в то время как в окружных судах дело рассматривается одним судьёй, которому в помощь иногда назначается второй [т. н. «подменный» судья]. Мнение коллегии судей по такому сложному делу априори окажется более взвешенным, точным и непредвзятым, нежели суждение одного судьи, пусть даже очень компетентного и всеми уважаемого.