Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX–XX столетий. Книга V

Нельзя не отметить того, что показания, данные Литтлфилдом коронерскому жюри, а затем и окружному прокурору под запись, отличались гораздо большей детализацией, чем та версия, которую услышал маршал Тьюки вечером последнего дня осени. В частности, уборщик сообщил о том, что стал свидетелем остро конфликтного разговора, состоявшегося между профессором Уэбстером и Джорджем Паркменом во второй половине дня 19 ноября, в понедельник. Литтлфилд помогал профессору наводить порядок в лаборатории, когда на пороге внезапно появился Паркмен. Его приход, явно неожиданный для Уэбстера, вызвал раздражение последнего, который позволил себе очевидную резкость. Он сказал, что не приглашал Паркмена и не готов с ним сейчас разговаривать, для разговора им надлежит договориться о месте и времени. Паркмен проигнорировал этот неласковый приём и в свою очередь в весьма резких выражениях высказал собственное неудовольствие поведением профессора. В частности, Паркмен сказал что-то о «двойной продаже» одного и того же имущества и ненадлежащем обращении с «долговыми бумагами».

Впрочем, джентльмены моментально взяли себя в руки, сообразив, что в помещении присутствует посторонний человек. Они условились встретиться позже, чтобы поговорить в приватной обстановке, их разговор от начала до конца оказался очень короток — буквально 5–6 фраз.

После этого начались странности. Утром в четверг 22 ноября Уэбстер попросил уборщика принести из больницы кровь для того, чтобы во время своей лекции на следующий день профессор мог показать с нею некоторые опыты. Литтлфилд, получив ёмкость объёмом в 1 пинту [~0,47 литра], отправился в больницу при колледже, где оставил тару и записку с просьбой предоставить кровь для химических опытов. Кровопусканий, однако, в больнице не проводилось ни 23, ни 24 ноября, поэтому кровь профессор Уэбстер не получил. Впоследствии эту попытку получить кровь окружная прокуратура расценила как доказательство злонамеренности Уэбстера, заблаговременно планировавшего убийство Паркмена и обдумывавшего наилучший способ избавления от возможных следов крови.

Появилась в рассказе Литтлфилда и другая деталь. По его словам, утром 23 ноября — т. е. за несколько часов до убийства Паркмена — он обнаружил в малой аудитории 1-го этажа возле химической лаборатории… тележку, которую не видел ни до, ни после того дня. Тележка стояла таким образом, что при открывании двери оставалась незаметна, то есть её умышленно поставили так, чтобы она поменьше привлекала внимания. Литтлфилд считал, что тележку принёс профессор Уэбстер — больше никто из работавших в здании людей не стал бы заносить её в аудиторию возле химлаборатории и прятать за дверью.

Рассказ о таинственной тележке также был расценен обвинением как свидетельство планирования профессором преступления. По логике «законников», Уэбстер, задумав убийство и последующее расчленение тела Паркмена, заблаговременно доставил тележку в здание колледжа, дабы использовать её для перемещения трупа.

Литтлфилд сделал важные уточнения и о событиях 23 ноября — того самого дня, когда исчез Джордж Паркмен. На официальном допросе уборщик сказал, что около 13 часов он стоял на улице перед зданием колледжа и увидел Паркмена, шедшего по направлению к колледжу. Литтлфилд вошёл в здание и потому не знал, вошёл ли и Паркмен следом за ним или нет. Поднявшись на второй этаж по главной лестнице, Литтлфилд оставался там примерно до 14 часов, дожидаясь окончания лекции профессора Холмса. Момент этот очень важен, поскольку со своего места у лестницы Литтлфилд мог видеть всех, входивших в колледж через главный вход, и он видел, что Паркмен через него в здание не входил. К 14:15 лекция Холмса была окончена и все слушатели, как и сам профессор, покинули здание, после чего Литтлфилд запер двери главного входа.

После этого Литтлфилд принялся готовить дрова для утренней растопки печей в кабинетах. В частности, он отнёс стопку в кабинет доктора Уэйра (Ware), занимавшего помещения на том же самом 1-м этаже, где находились помещения профессора Уэбстера. После этого уборщик понёс дрова в химлабораторию, но попасть туда не смог. Дверь оказалась закрыта на замок, причём ключ на своём месте отсутствовал. Это означало, что Уэбстер его забрал и не вернул на место. Литтлфилд попытался пройти в химлабораторию через тамбур разделительного коридора, но и эта дверь оказалась заперта изнутри на засов. Тогда уборщик предпринял попытку проникнуть в лабораторию через большой лекционный зал на 2-м этаже, но и этого сделать не мог. Литтлфилд понял, что профессор Уэбстер находится внутри и для чего-то заперся.

Уборщик ушёл в свою квартиру, расположенную на 1-м этаже Медицинского колледжа, и лёг вздремнуть на кухне. В 16 часов его разбудил некий мистер Петти (Pettee), работавший клерком в «New England Bank» и по совместительству занимавшийся торговлей билетами на лекции преподавателей Медицинского колледжа. Петти передал Литтлфилду несколько билетов на лекции профессора Уэбстера для студента по фамилии Риджуэй (Ridgeway) [напомним, что оплата обучения в колледже могла быть двоякой — оптом за семестр и посредством покупки билетов на отдельные лекции].

Попрощавшись с Петти, уборщик предпринял новую попытку войти в химлабораторию, столь же безуспешную, что и прежде. В 16:30 появился Уэбстер со свечой и подсвечником — он зажигал свечи в коридоре 1-го этажа, что делал обычно. Оставив подсвечник и свечу под дверью квартиры Литтлфилда, профессор ушёл.

Вскоре после этого ушёл и сам Литтлфилд, направившись на вечеринку. По его словам, он вернулся около 22-х часов, провёл осмотр здания, запирая двери. Все помещения Уэбстера оставались заперты и уборщик попасть в них не смог.

А утром следующего дня — 24 ноября, в субботу, около 7 часов — Литтлфилд обнаружил, что входная дверь в здание приоткрыта. Он решил, что дверь отпер ночью кто-то из студентов, задержавшийся в библиотеке или в каком-либо другом помещении на верхнем этаже.

Отвечая на вопрос о наличии ключей от входной двери у должностных лиц, Литтлфилд заявил, что таковые имелись лишь у двух человек — у него самого и библиотекаря по фамилии Ли (Leigh). Очевидно, что библиотекарь, если только он уходил той ночью, дверь бы за собою запер.

Отвечая на вопрос о появлении Уэбстера в тот день, Литтлфилд сообщил, что профессор пришёл в колледж вскоре после 7 часов утра, что следовало признать нетипичным [напомним, речь идёт о субботнем утре!].

Странности на этом не закончились. Литтлфилд прошёл вместе с профессором в большой лекционный зал 2-го этажа, который Уэбстер открыл своим ключом. Там уборщик под присмотром профессора развёл огонь в печи. Когда же Литтлфилд захотел спуститься по лестнице в химическую лабораторию этажом ниже, чтобы разжечь огонь и там, Уэбстер приказал ему «не ходить туда», не объясняя причину этого распоряжения.

В течение того дня Литтлфилд несколько раз встречался с Уэбстером. Во время одной из встреч он передал Уэбстеру 15,5$ наличными за билеты Риджуэя. Несмотря на встречи с профессором, уборщик в химическую лабораторию попасть так и не смог, хотя ему надо было там подмести (это он делал 2 раза в месяц). В течение дня Уэбстер дверь в лабораторию не открывал и не стук Литтлфилда не реагировал, хотя уборщик по звукам из-за двери понимал, что профессор находится внутри и чем-то занят.

В тот день — напомним, речь идёт о субботе 24 ноября — в водопроводе в химлаборатории долгое время был слышен звук текущей воды. Профессор явно открыл на проток один или несколько кранов, имевшихся в его помещениях. Литтлфилд не сомневался в точности своего предположения, поскольку шум в трубах хорошо узнаваем и спутать его практически невозможно.

В воскресенье 25 ноября Уэбстер в здании колледжа не появлялся и двери в химическую лабораторию оставались закрыты.

В тот день произошёл примечательный инцидент с участием Литтлфилда, Уэбстера и некоего мистера Колхауна (Mr Calhoun). Чтобы не пересказывать случившееся собственными словами, процитируем показания уборщика Литтлфилда, данные под присягой: «Вечером [речь идёт о воскресном вечере 25 ноября — прим. А.Р.], стоя перед металлургическим заводом мистера Фаллера и разговаривая с мистером Колхауном — мы говорили об исчезновении доктора Паркмена, о котором я впервые услышал в субботу днём от мистера Кингсли во время разговора — я посмотрел на Фрут-стрит и увидел идущего доктора Уэбстера. Я сказал мистеру Колхауну: „Вот идёт один из профессоров“. Доктор Уэбстер подошёл прямо ко мне, к тому месту, где я стоял. Первые слова, которые он произнёс, обращаясь ко мне, были: „Разве вы не видели доктора Паркмена в конце минувшей недели?“ Я ответил ему утвердительно. Он спросил меня, когда я его видел. Я ответил, что в минувшую пятницу, около половины первого [это очевидная опечатка стенографа или оговорка Литтлфилда, встреча не могла произойти в 12:30, речь ведётся несомненно о 13:30]. Он сказал: „Где же вы его видели?“ Я ответил, что на этом месте [т. е. у мануфактуры братьев Фаллер]. Профессор спросил меня, в какую сторону тот шёл. Я ответил, что он направлялся к колледжу. Профессор поинтересовался, где же находился я, когда увидел его. Я сказал: „В парадном подъезде, выглядывая из передней двери“. У доктора Уэбстера в руке была трость, и он заявил, ударив ею о землю, что это как раз был тот самый момент, когда он заплатил ему [т. е. Паркмену] 483 доллара и 60 с чем-то там центов, количество центов мне [в точности] неизвестно. Я сказал доктору Уэбстеру, что не видел, как доктор Паркмен входил в колледж, поскольку в то время я отправился в аудиторию и улёгся на диван. Доктор Уэбстер заявил, будто пересчитывал деньги для доктора Паркмена на столе в лекционной аудитории [речь о большом лекционном зале на 2-м этаже]. Доктор Паркмен сгрёб деньги, не считая, и выбежал из аудитории, перепрыгивая через две ступеньки. Доктор Паркмен сказал Уэбстеру, что немедленно отправится в Кембридж и погасит закладную. (…) Во время этого разговора доктор Уэбстер, казалось, был сильно обескуражен и держал голову опущенной; он выглядел очень взволнованным, таким я не видел его прежде. Его лицо было бледным. Затем доктор Уэбстер оставил меня и ушёл.»[15]

Эта часть показаний уборщика была очень важна. Дело даже не в том, что всеми уважаемый солидный профессор вдруг принялся рассказывать какому-то там чернорабочему и случайному зеваке [не забываем, что рядом стоял Колхаун, с которым Уэбстер даже не был знаком!] о своих финансовых делишках с исчезнувшим человеком — хотя и это подозрительно само по себе! Проблема в другом: рассказ Уэбстера о передаче денег Паркмену в лекционном зале 2-го этажа явно не соответствовал собственному наблюдению Литтлфилда, который знал, что мистер Паркмен не входил в здание колледжа через главный вход и не поднимался на 2-й этаж. Напомним, что по утверждению Литтлфилда, тот вплоть до 14:15 находился возле другой аудитории 2-го этажа [где читал лекцию профессор Холмс]. Таким образом, Литтлфилд поймал профессора Уэбстера на лжи и заподозрил, что в силу неких причин последний старается не привлекать лишнего внимания к своим помещениям на 1-м этаже колледжа. Отсюда и рассказ про передачу денег в большом лекционном зале 2-го этажа!

В понедельник 26 ноября с утра все помещения профессора Уэбстера оставались по-прежнему недоступны. Однако утром в колледже появился преподобный Сэмюэл Паркмен, старший брат исчезнувшего Джорджа и настоятель прихода, к которому относились Уэбстер и его семья. Профессор впустил священника в лабораторию. В этом месте следует напомнить, что предыдущий разговор Джона Уэбстера и Сэмюэля Паркмена получился неприязненным и даже конфликтным, о чём выше уже сообщалось. Литтлфилд не знал содержание разговора профессора и священника, происходившего за закрытыми дверями. После ухода преподобного все двери в помещения профессора опять оказались заперты, но затем в здании колледжа появился мистер Блейк, племянник пропавшего Джорджа Паркмена. Тот пришёл заблаговременно сообщить о предстоящем осмотре здания и необходимости обеспечить доступ во все помещения. Профессор, узнав от Литтлфилда о появлении этого почтенного джентльмена [причём, Уэбстер разговаривал с уборщиком через дверь!], сказал, чтобы Блэйк прошёл в лекционный зал 2-го этажа — именно там Уэбстер будет с ним разговаривать.

Большой лекционный зал на 2-м этаже был заперт изнутри, но Уэбстер поднялся и отпер дверь. Совершенно непонятно, почему не стал открывать дверь на 1-м этаже… Коротко поговорив с Блэйком, профессор опять запер дверь большого лекционного зала на засов, не пропустив Литтлфилда внутрь для уборки.

В скором времени появились полицейские в сопровождении Кингсли. Они занимались осмотром здания колледжа примерно с 11:30. Для того чтобы Уэбстер впустил их в большую аудиторию 2-го этажа, пришлось 3 раза громко колотить в дверь и кричать, что пришла полиция.

Эфраим Литтлфилд

Во вторник 27 ноября опять все помещения Уэбстера оказались закрыты, и уборщик не мог выполнить свои обязанности по разведению огня в печах. Однако после 9 часов утра дверь в лекционный зал 2-го этажа оказалась открытой. Когда Литтлфилд вошёл, то увидел Уэбстера одетым довольно необычно — тот был в головном уборе и рабочем комбинезоне. Литтлфилд спросил, не надо ли разжечь огонь, на что Уэбстер ответил отрицательно. Затем он пояснил, что «вещества, которым будет посвящена его будущая лекция, не выдержат большого нагрева» («the things he was to lecture on would not stand much heat»). Это было довольно странное объяснение, во-первых, потому, что прежде профессор никогда с подобными веществами не работал, а во-вторых, потому, что в его кабинете позади лекционного зала горел камин. Литтлфилд видел пламя через приоткрытую дверь.

В тот день продолжались активные поиски пропавшего Паркмена в окрестностях Медицинского колледжа, и Литтлфилд пустил некоторых полицейских и их помощников для осмотра сарая, принадлежавшего колледжу и расположенного по соседству. После окончания этого осмотра последовало предложение ещё раз осмотреть подвал колледжа, и вся группа отправились туда. Хотя помещения профессора Уэбстера снова оказались закрыты, он открыл дверь на стук и впустил группу лиц — в числе таковых Литтлфилд назвал Клэппа (Clapp), одного из братьев Фаллер (Fuller) и некоего джентльмена по фамилии Райс (Rice). Эти люди осмотрели всё, что хотели, в том числе уборную и ассенизационную камеру под ней.

Момент этот представляется важным, и поэтому имеет смысл процитировать рассказ Литтлфилда дословно: «Мы все спустились по лабораторной лестнице [из лекционного зала на 2-м этаже — прим. А.Р.], сопровождаемые доктором Уэбстером. Мистер Клэпп подошел к двери уборной, над которой висело большое квадратное стекло, стекло это было либо закрашено, либо вымыто с разводами. Посмотрев вплотную на стекло, мистер Клэпп спросил: „Что это за место?“ Я ответил, что это личная уборная мистера Уэбстера, и никто, кроме него самого, не имеет к ней доступа. Доктор Уэбстер отвлёк внимание от этого места, подойдя и открыв дверь, сказав, что здесь еще одна комната. Мы все прошли в комнату. Кто-то сказал, что они хотят обыскать хранилище [речь об ассенизационной камере]. Я сказал им, что это бесполезно, так как ни у кого, кроме меня, нет к нему доступа. Это хранилище было местом, куда выбрасывали фрагменты предметов. Отверстие имеет площадь около двух квадратных футов [т. е. прямоугольник 30 см. на 60 см.]; само же хранилище имеет площадь около десяти квадратных футов [немногим менее 1 кв. м]. Я сказал присутствующим, что камера всегда заперта, и у меня имеется ключ от этого места. Они хотели заглянуть внутрь, тогда я отпер [замок на доске] и опустил вниз стеклянный фонарь. Они, по-видимому, остались удовлетворены осмотром.»[16]

Итак, во вторник ассенизационная камера была осмотрена группой лиц, и ничего подозрительного в ней найдено не было.

Тогда же были осмотрены комнаты, занимаемые Литтлфилдом и его женой.

После того группа лиц, занимавшаяся осмотром помещений колледжа, ушла, Литтлфилд спустился в подвал. Находясь там, он слышал, как около 16 часов появился профессор Уэбстер, его шаги над головой были хорошо узнаваемы. Литтлфилд поспешил наверх, дабы выяснить у профессора, нет ли каких срочных работ в химлаборатории. Уборщик застал Уэбстера с газетой в руках. Тот спросил Литтлфилда, знает ли тот Фостера, торговца продуктами питания. Литтлфилд ответил утвердительно. Тогда Уэбстер спросил, купил ли Литтлфилд индейку на предстоящий День Благодарения, который отмечается в последний четверг ноября, т. е. через день. Уборщик ответил отрицательно и пояснил, что думает в четверг уйти куда-нибудь в гости. Тогда Уэбстер передал ему записку для Фостера, содержавшую заказ индейки, и добавил, что Литтлфилд может забрать индейку себе. Видя недоумение уборщика, профессор пояснил, что у него есть практика раздачи индеек некоторым полезным людям, а поскольку Литллфилд иногда выполняет различные поручения, то правильно будет отблагодарить его таким вот образом.

Также в листке с заказом был указан сладкий картофель, который Фостер должен был доставить домой Уэбстеру.

Вечером того же вторника — около 18 часов — Литтлфилд столкнулся с Уэбстером на выходе из здания. Уборщик поинтересовался, надо ли поддерживать огонь в помещениях профессора, тот ответил, что на этой неделе не надо.

На следующий день — в среду 28 ноября — профессор Уэбстер вновь пришёл очень рано и практически сразу начал двигать мебель в лаборатории и уборной. К этому времени Литтфилд уже имел сильные подозрения в отношении соседа и подумал, что надо бы подсмотреть, чем же именно он там занимается. Он решил заглянуть под дверь, для чего прошёл в кладовую, примыкавшую к помещениям профессора, и лёг на пол. По издаваемым звукам и специфическим признакам движения Уэбстера уборщик понял, что профессор перетаскивает волоком корзины с древесным углём и мешки с сиднейским углём (антрацитом). Затем профессор подошёл к печи и исчез из поля зрения Литтлфилда, который так и не понял толком, чем же именно занят Уэбстер и для чего он перетаскивал топливо. Пролежав на полу около 5 минут, уборщик был вынужден закончить свою разведку.

Несколько позже, приблизительно в 15 часов, Литтлфилд обнаружил, что стена разделительного коридора очень горяча. «Я едва мог дотронуться до неё рукой,» — заявил Литтлфилд под присягой (дословно: «I could hardly bear my hand on it»). Опасаясь пожара, он предпринял попытку войти в лабораторию из коридора, вошёл в тамбур, но… дверь из тамбура в лабораторию оказалась закрыта на засов изнутри. Тогда Литтлфилд попытался проникнуть в лабораторию с другой стороны — из небольшой аудитории 1-го этажа, но дверь оказалась заперта.

Выйдя на улицу, Литтлфилд принялся заглядывать в окна лаборатории, опасаясь увидеть дым или открытое пламя.

То, что последовало далее, имеет большое значение для настоящего повествования, поэтому мы процитируем показания Литтлфилда дословно: «Я вскарабкался по стене к окну лаборатории, обнаружил, что оно открыто, и влез внутрь. В печи, где [впоследствии] были найдены кости, горел огонь, но не сильно. Печь была завалена железными горшками и минералами. Вся решётка была заполнена; на решётке стоял большой цилиндр [допрашиваемый назвал так самый большой из набора тиглей]. Я подошел к двери, где находится газовый счетчик, а также две бочки, в которых [раньше] было много воды, и обнаружил, что большая часть воды исчезла. В предыдущую пятницу бочки были заполнены водой. Я обнаружил также, что большая часть содержимого двух бочек сосновой смоляной щепы для растопки, бывшая в наличии ещё в пятницу, теперь исчезла. Поднимаясь по лестнице, я увидел следы, которых никогда раньше не видел. Эти пятна не были похожи на воду. Я попробовал это вещество на вкус, оно напоминало кислоту. Когда я вошёл в заднюю отдельную комнату доктора [речь о кабинете позади большого лекционного зала на 2-м этаже — прим. А. Ракитина], я обнаружил большие пятна такого же рода. Затем я спустился вниз по лестнице и вылез из окна. Причина, по которой я особенно обратил внимание на расход воды, заключалась в том, что несколько раз, когда я пользовался ею, доктор Уэбстер останавливал это, говоря, что вода забрызгивает полы и [водопровод] производит слишком много шума.»[17]

На следующий день — напомним, речь идёт о праздничном Дне Благодарения 29 ноября — Литтлфилд профессора Уэбстера не видел. В тот день уборщик принялся разбирать стену в ассенизационную камеру из смежного помещения в «своей» части подвала. Почему он вдруг решил этим заняться, из текста показаний понять невозможно. В текст показаний Литтлфилда вставлена очень странная фраза, которая призвана объяснить мотив его действий, но насколько убедительно она звучит, каждый из читателей может решить сам: «Я считал, что если доктора Паркмена когда-нибудь и найдут, то найдут его либо под этим зданием, либо внутри него. Если его и можно было где-то найти, то только здесь.» («if Dr Parkman was ever found, he would be found under or in that building. He would be found there, if anywhere.») Казалось бы, накануне Литтлфилд проник в химлабораторию, заглянул в печь, удостоверился в том, что пожар зданию не грозит и ничего криминального в закрытом помещении не происходит… То есть он снял все терзавшие его подозрения, но… Но на следующий день уборщик с похвальным, но не до конца понятным рвением принялся разбирать капитальную стену в подвале.

На самом деле этот порыв выглядит совершенно необъяснимым, точнее — необъясненным.

Литтлфилд начал свой трудовой подвиг в подвале в 15 часов, в его распоряжении, согласно его же показаниям, имелись только кувалда и долото. Работа оказалась тяжёлой и в течение дня Литтлфилд извлёк из стены всего 2 кирпича. Устав, он бросил своё занятие и отправился отдыхать.

Отдых у уборщика оказался довольно специфическим — он танцевал всю ночь, если точнее, то до 4 часов утра на балу. Что это был за бал, не совсем понятно. Нам известно, что Эфраим являлся членом масонской ложи, кстати, как и его отец; то ли бал устраивался «вольными каменщиками», то ли это просто была весёлая пьянка у друзей — неясно. Но факт остаётся фактом — и Литтлфилд признал это в своих показаниях, — что ночь с 29 на 30 ноября он весело проскакал 18 кругов котильона. Котильон — это очень вариативный танец, не имевший строгого канона, но известно, что 1 его круг мог длиться очень долго. То, что Эфраим в ту ночь сделал 18 кругов, свидетельствует о том, что он прекрасно себя чувствовал и, как минимум, увлёкся танцем.

Измученный ночным развлечением, Литтлфилд возвратился домой и проспал до 9 часов утра 30 ноября.

Проснувшись, Литтлфилд отправился на кухню пить чай, когда неожиданно туда явился доктор Уэбстер с газетой в руках. Он спросил уборщика, есть ли какие-то новости о деле Паркмена? Затем последовал небольшой разговор на разные темы, после чего профессор ушёл. Такое поведение Литтлфилд также счёл нетипичным для профессора и потому подозрительным.

Затем в официальных показаниях Литтлфилда неожиданно возникает пассаж о согласованности его действий по разбору стены в подвале с доктором Генри Джейкобом Бигелоу (Henry Jacob Bigelow).

Тут мы подходим к моменту очень деликатному и важному для понимания подлинной подоплёки тех давних событий. В конце очерка нам придётся вспомнить о деталях, которым сейчас необходимо уделить должное внимание. Поэтому отступление, последующее ниже, призвано не просто расширить кругозор читателя, а сообщить ему значимую информацию, которая в своём месте понадобится для необходимых разъяснений.

Доктор Генри Бигелоу оставил определенный след в истории медицины и о нём даже есть статья в русскоязычной «Википедии», правда, крайне куцая и неинформативная. Поэтому есть резоны её немного дополнить. Доктор Бигелоу происходил из старинного и очень уважаемого рода «первых пуритан», то есть являлся выходцем из той же самой среды «массачусетских элитариев» что и Джордж Паркмен, Джон Уэбстер и некоторые другие действующие лица этой истории. В этой связи достаточно сказать, что дальний родственник Генри и его однофамилец — Джон Прескотт Бигелоу (John Prescott Bigelow) — в описываемое время являлся крупным региональным политиком, как раз в 1849 году вступившим в должность мэра Бостона. То есть это был род влиятельный, богатый и уважаемый.

Родившийся 11 марта 1818 года Генри Джейкоб был довольно молод — ему шёл 32-й год. В возрасте 19 лет он закончил Гарвардский Медицинский колледж и остался в нём работать. Область его научных интересов в то время была сосредоточена на ингаляционной хирургической анестезии, то есть разработке метода обезболивания посредством вдыхания некоего газа или смеси газов. Собственно, разработкой рецептуры подобной смеси Бигелоу и занимался. Как несложно догадаться, свою работу Генри проводил в плотном контакте со штатным профессором химии Медицинского колледжа Джоном Уэбстером. Пользуясь современной лексикой, можно сказать, что последний являлся научным руководителем Бигелоу.

Из писем современника тех событий Эдварда Эверетта Хэйла (Edward Everett Hale) известно, что Генри Бигелоу находился под сильным впечатлением научных идей профессора химии, его знаний и опыта. На него большое впечатление произвело спасение профессором Уэбстером 2-х человек, отравившихся угарным газом. Бигелоу стал свидетелем этого весьма драматичного происшествия от начала до конца. Профессор Уэбстер вернул к жизни обоих пациентов, проводя искусственное дыхание и давая вдыхать кислород.

Генри Джейкоб Бигелоу. Эта фотография относится к самому концу 1840-х годов — именно так он выглядел в то время. Снимок, согласитесь, много говорящий! Перед нами человек холёный, явно незнакомый с физическим трудом и физической нагрузкой вообще, не лишенный самодовольства и фатовства. Золотая цепь часов закреплена на верхней пуговице батистового жилета — это сделано демонстративно, дабы показать её длину. Обычно часовую цепь располагали поперёк живота — от одного жилетного кармана к другому — но Генри захотел показать окружающим, что для него толстая золотая цепь на фут [~30 см] длиннее обычной является пустяком, на который он попросту не обращает внимания. Заплатил за неё лишние 20$ — да какой же это пустяк, подумаешь!

Не будет ошибкой сказать, что Генри Бигелоу был очарован Джоном Уэбстером, он не только являлся его учеником, но и сторонником во всех спорах. И потому обращение Литтлфилда с рассказом о своих подозрениях именно к Бигелоу выглядит, мягко говоря, неожиданным и странным. Ощущение странности ещё более возрастёт, если мы вспомним, что Бигелоу в конце ноября был лишь 31 год, а Уэбстеру — 56. Согласитесь, невольно возникает вопрос: а к тому ли человеку обратился мистер Литтлфилд, ничего ли не напутал?

Момент этот очень интересен ещё и потому, что из показаний уборщика невозможно понять, когда именно тот рассказал доктору Бигелоу о подозрениях в адрес его научного руководителя. И самое главное, как именно Литтлфилд обосновал свою подозрительность и необходимость весьма необычной работы в подвале. Задумайтесь на секундочку, речь идёт о разборе капитальной стены, причём в помещении с уже повреждённой гидроизоляцией [в ассенизационную камеру просачивались грунтовые воды через щели в наружной стене!]. Предположение о том, будто Бигелоу разрешил Литтлфилду разбирать стену на основании неких невнятных подозрений, представляется совершенно фантастичным. Это если рассуждать умозрительно… Но из показаний самого Бигелоу нам известно, что уборщик действительно рассказывал ему как о возникших подозрениях, так и о намерении разобрать стену в подвале.

То есть Эфраим Литтлфилд в этой части своих показаний однозначно не лгал. Но возникновение тандема «Литтлфилд — Бигелоу» представляется совершенно необъяснимой загадкой.

Вы только задумайтесь на секундочку, что произошло бы, если бы Литтлфилд пробил капитальную стену и ничего не обнаружил! При этом повреждение стены явилось бы причиной появления трещины, которая стала бы расти вверх и вниз… Как бы объяснялся Литтлфилд? А как Бигелоу объяснил бы попечителям колледжа необходимость выделения крупной суммы денег на ремонт стены? Он бы сказал, что уборщик заподозрил в чём-то нехорошем всеми уважаемого профессора химии, и я «благословил» на пробивку дыры в стене, поскольку не существовало другого способа проверить возникшие у этого самого уборщика подозрения?! Это же абсурд от первого слова до последнего! Для осмотра ассенизационной камеры незачем было разбирать стену — достаточно было войти в уборную профессора и поднять откидную доску [что и проделывали чуть ранее — во вторник 27 ноября — должностные лица, осматривавшие колледж].

Ещё более фантастичным и неожиданным представляется следующий за этим пассаж в показаниях уборщика, из которого следует, будто тот настолько свободно и по-свойски общался с мистером Бигелоу, что даже спрашивал между делом, имеются ли у того подозрения в отношении Уэбстера. Это выглядит запредельной наглостью. Следует понимать, что Бигелоу и Уэбстер — это джентльмены, интеллектуалы, люди с высшим образованием и, если угодно, цвет бостонского общества. Литтлфилд же — чернорабочий, человек, находящийся в самом низу социальной пирамиды, ниже него находились лишь рабы [рабство в Соединенных Штатах в 1849 году ещё не отменили!]. Не следует преувеличивать демократизм американцев, между Бигелоу и Литтлфилдом лежала непреодолимая пропасть. В реалиях того времени совершенно невозможно представить, чтобы один джентльмен стал обсуждать дела другого джентльмена и тем более его личные качества в случайном разговоре с посторонним человеком, тем более таким, как Литтлфилд.

Первое, что приходит на ум при анализе этой части показаний уборщика — это явная завиральщина. Но — нет! — в целом его показания были подтверждены Бигелоу. И потому было бы очень важно разобраться в истинной природе отношений этих людей, их явно объединяло что-то кроме корпоративной солидарности.

В дальнейших показаниях Литтлфилда «градус неожиданности», если можно так выразиться, не только не снижается, а лишь нарастает. Потому что после рассказа о Бигелоу следует во всём аналогичное повествование с участием доктора Джексона (J.B.S. Jackson), ещё одного работника колледжа. Ему Литтлфилд якобы тоже рассказал о затеянной работе в подвале. Доктор Джексон, услыхав про подозрения в адрес своего коллеги Уэбстера, будто даже поинтересовался, как быстро уборщик выполнит свою работу. Джексон, согласно показаниям Литтлфилда, спросил: «Успеете ли вы преодолеть стену сегодня до того, как отправитесь спать?» («He said, Mr Littlefield, do you go through that wall before you sleep to night.»)

И после вот этих необыкновенных деталей Литтлфилд посчитал необходимым особо подчеркнуть: «Мне ничего не было сказано [господами Бигелоу и Джексоном] о необходимости сохранения тайны». («Nothnig was said to me about preserving secresy.»)

Что особенно интересно — Литтлдфилд во время общения с городским маршалом Тьюки вечером 30 ноября ничего не сказал последнему о том, что Бигелоу и Джексон были в курсе проводимого им частного расследования [если действия Литтлфилда можно так назвать]. Об этом нам известно совершенно точно из показаний под присягой самого Тьюки. Если бы Генри Бигелоу действительно подозревал своего коллегу и научного руководителя Джона Уэбстера в причастности к исчезновению Паркмена, то городской маршал узнал бы об этом в числе первых, поскольку находился плотной связке с членами этой семьи. Автор не считает нужным далеко углубляться в эту тему, но всем заинтересовавшимся рекомендует поискать в интернете материалы по теме «заговор Бигелоу — Тьюки» [эта история, поломавшая политические карьеры её участников, не имеет ни малейшего отношения к настоящему повествованию, но весьма интересна сама по себе].

Нельзя не отметить того, что показания Литтлфилда, данные в декабре, сделались намного более обличающими, нежели их первоначальная версия от 30 ноября. Причём новые детали оказались связаны с подкреплением подозрительности поведения именно профессора Уэбстера, а не кого-либо другого из персонала колледжа. Например, весь рассказ о пребывании Литтлфилда с 13:00 до 14:15 возле аудитории, где читал лекцию профессор Холмс, отсутствовал в первоначальной версии показаний уборщика и понадобился он для того, чтобы обвинение могло заявить: Джордж Паркмен не входил в здание колледжа через главный вход и не поднимался на 2-й этаж, если он и входил внутрь, то только через боковую дверь первого этажа!

При этом само по себе утверждение Литтлфилда, согласно которому он пробыл возле большого лекционного зала почти час [или даже больше], выглядит несколько… ну, скажем мягко, недостоверно. Чем он занимался всё это время — газеты читал? кроссворды разгадывал? стоя спал? Понимая, что пребывание в том месте в то время требует какого-то разумного объяснения, Литтлфилд упомянул впоследствии, будто прилёг на диван перед аудиторией и задремал, но звучит такое объяснение как-то… притянуто, мягко говоря.

Есть в протоколе допроса и иные косвенные указания на его искусственность. Так, например, пересказывая скандальный разговор Уэбстера и Паркмена, имевший место 19 ноября, Эфраим Литтлфилд между делом упомянул, будто это был последний раз, когда он видел мистера Паркмена. А через несколько абзацев он на голубом глазу утверждает, будто увидел последнего около часа пополудни 23 ноября, когда Паркмен направлялся к Медицинскому колледжу! Несомненно, в данном случае мы имеем дело с явным огрехом и связан он с не очень внимательным редактированием текста, который на протяжении длительного времени правился, дополнялся и уточнялся стороной обвинения.

Фрагмент показаний Эфраима Литтлфилда, посвящённый описанию конфликтного разговора между Уэбстером и Паркменом в понедельник 19 октября. Рассказ свидетеля заканчивается фразой: «Это был последний раз, когда я видел доктора Паркмена» («This was the last I saw of Dr Parkman»). А через несколько абзацев Литтлфилд на голубом глазу повествует о том, как в середине дня 23 ноября он увидел Паркмена, шедшего в сторону Гарвардского Медицинского колледжа со стороны Фрут-стрит.

Над текстом, несомненно, поработала рука редактора, много чего добавившего в первоначальный рассказ Эфраима Литтлфилда. И что в конечной версии этого рассказа осталось от первоначального варианта, сказать сложно.

Окружная прокуратура очень быстро определила Литтлфилда на роль главного свидетеля обвинения, а потому уборщику надлежало быть максимально убедительным. Кроме того, он был весьма заинтересован в том, чтобы получить выплату размером 3 тыс.$, которая, напомним, была обещана всякому, кто установит местопребывание Джорджа Паркмена. Мы не ошибёмся, сказав, что Литтлфилд был весьма мотивирован для того, чтобы максимально взаимодействовать с прокуратурой, а потому к сказанному этим свидетелем следует относиться если не с подозрением, то с осторожностью уж точно.

Теперь следует сказать несколько слов о профессоре Джоне Уэбстере, внезапно для себя оказавшимся в самом эпицентре напряжённого расследования. Лишь 2 декабря он более или менее пришёл в себя и обрёл возможность рассуждать здраво. Первый вопрос, заданный им при встрече с отцом, касался того, кто именно сделал находку? Услыхав фамилию Литтлфилда, Уэбстер схватился за голову и буквально упал на тюремную кровать с криком: «Этот низкий человек погубил меня!» Узнав о подозрениях в свой адрес и скором оформлении ордера на арест, профессор Уэбстер официально заявил на допросе о собственной невиновности, после чего отказался отвечать на вопросы и озаботился подбором адвоката.

В защитники он пригласил Эдварда Декстера Сойера (Edward Dexter Sohier), опытного адвоката, в чьей компетентности Уэбстер имел возможность удостовериться ранее. Сойер прежде оказывал услуги профессору при досудебном урегулировании некоторых имущественных претензий со стороны кредиторов. Адвокату всегда удавалось добиться некоторых уступок в интересах Уэбстера, и потому последний был чрезвычайно высокого мнения о профессиональных качествах Эдварда. Существовала, правда, одна загвоздка, позволявшая усомниться в правильности выбора Джона Уэбстера. Эдвард Сойер специализировался на гражданском праве и в уголовных процессах прежде не участвовал. В каком-то смысле ему предстояло сыграть на чужом поле. Разумеется, Сойер понимал, как работает уголовное правоприменение, и для расширения кругозора мог ознакомиться со специальной литературой, но всё же имеются большие сомнения в том, могли ли теоретические знания компенсировать отсутствие практического опыта. Непонятно было, сможет ли Сойер вообще провести допрос свидетеля во время судебного заседания.

Многие родственники и друзья рекомендовали Уэбстеру взять другого защитника, но профессор об этом и слушать не хотел. В конце концов, сам Сойер поставил вопрос о привлечении опытного адвоката, специализировавшегося на уголовном судопроизводстве. Уэбстер уступил, и Сойер привлёк себе в помощь Плиния Т. Меррика (Pliny T. Merrick), имевшего за плечами более сотни сложных судебных процессов, на которых ему удавалось сохранить жизни клиентам, потенциально рисковавших отправиться на виселицу.

Впрочем, тут мы немного забежали вперёд, поскольку Меррик появился спустя более 2-х недель с момента задержания Джона Уэбстера. Последний, договорившись с Сойером о привлечении его в качестве защитника, заявил, что намерен подготовить кое-какие «тезисы» в свою защиту. Этим «тезисам» Сойеру надлежало следовать в процессе исполнения его обязанностей по защите.

Испросив стопку бумаги, перо и чернила, Джон Уэбстер сел сочинять «тезисы» в собственную защиту и корпел над ними более 3-х недель. Из-под его пера вышел весьма внушительный труд — почти 200 рукописных страниц! — но никто, кроме адвоката Сойера, это эпистолярное наследие подозреваемого профессора химии не видел. Лишь в 1970 году, спустя 120 лет со времени настоящего повествования, «тезисы» Уэбстера были найдены, благодаря чему мы сейчас представляем, какими аргументами обвиняемый обосновывал собственную невиновность.

Одиночная камера в окружной тюрьме Саффолка на Леверетт-стрит, в которой содержался профессор Уэбстер. Условия его пребывания были не в пример комфортнее тех, какими довольствовалось абсолютное большинство узников. Камера имела 2 окна, из мебели в ней находились 2 стола, военная походная кровать с толстым ватным матрасом, зеркало, стул. Как человек образованный, известный и уважаемый Джон Уэбстер пользовался определёнными привилегиями, недоступными другим заключенным.

Итак:

— Эфраим Литтлфилд сообщил полиции, будто заподозрил некую злокозненность со стороны профессора Уэбстера после того, как в химической лаборатории 28 ноября была запущена тигельная печь, чья работа привела к нагреву стены коридора позади её задней стенки. По словам уборщика, ранее топка тигельной печи никогда не производилась, а потому её использование после исчезновения Джорджа Паркмена не могло не настораживать. Данное утверждение Литтлфилда не было правдивым, поскольку тигельная печь была нужна Уэбстеру в его работе, и он ею пользовался неоднократно.

— Утверждение Литтлфилда о том, что использование печи 28 ноября носило некий особо интенсивный характер и заставило уборщика опасаться пожара, не может быть правдивым. Если бы Литтлфилд действительно испугался пожара, то ему следовало бы немедленно оповестить об этом администрацию Медицинского колледжа, дабы её представители вмешались и разобрались в происходящем в помещении химлаборатории. Уборщик, однако, работникам колледжа о своих опасениях не сообщил и весь вечер опасался пожара молча и, что называется, стиснув зубы. Это означает, что он угрозу пожара либо игнорировал, либо таковой угрозы не существовало вовсе.

— Из показаний Литтлфилда невозможно понять, что именно питало его подозрения после того, как он тайно обследовал химлабораторию вечером 28 ноября. Он признал, что не нашёл ничего, что могло бы укрепить его подозрения, если только таковые действительно существовали. Литтлфилд даже заглянул в печь и не нашёл там ничего подозрительного, и не почувствовал запаха сгораемой плоти! Тем не менее, уборщик на следующий день принялся долбить стену в подвале. Поведение Литтлфилда выглядит совершенно бессмысленным и настолько необъяснимым, что даже сам свидетель не пытался данный момент как-то разъяснить. Тем не менее, фрагмент, связанный с тайным проникновением Литтлфилда в химическую лабораторию вечером в среду, оставлен в его показаниях, и сделано это не случайно — эта часть показаний призвана подстраховать Литтлфилда на тот случай, если неожиданно для обвинения найдётся свидетель, видевший уборщика в окне лаборатории вечером того дня. Именно вечером в среду 28 ноября Литтлфилд имел возможность беспрепятственно подбросить в помещения профессора Уэбстера останки ранее убитого им Джорджа Паркмена. Литтлфилд знал, что практически ничем не рискует, т. к. следующий день являлся семейным праздником [четверг 29 ноября 1849 года — День Благодарения!], и риск появления профессора на рабочем месте минимален. Именно по этой причине Литтлфилд принялся долбить стену ассенизационной камеры 29 ноября — он прекрасно знал, где и что именно надлежит искать!

— Ещё одной деталью, якобы спровоцировавшей подозрительность Литтлфилда, явилось исчезновение некоей кувалды «с её обычного места». Профессор в своих «тезисах» обратил внимание на то, что ему ничего не известно о кувалде — где она стояла, почему исчезла и существовала ли вообще. Само заявление о пропаже кувалды в контексте обнаружения расчленённого трупа представляется совершенно бессмысленным, поскольку никакой связи между одним и другим не существует.

— Профессор Уэбстер справедливо обратил внимание на то, что поведение Литтлфилда, с точки зрения здравого рассудка, выглядит бессмысленным, и объяснения, данные уборщиком правоохранительным органам, в действительности ничего не объясняют. Так, например, Литтлфилд, объясняя собственное решение продолбить стену в ассенизационную камеру, заявил, будто подозревал возможность сокрытия там трупа пропавшего человека. Но для осмотра этого помещения незачем было проделывать дыру в капитальной стене! В ассенизационную камеру можно было проникнуть легко и просто тем же самым путём, каким проникли туда полицейские, т. е. через уборную под лестницей. Литтлфилд в своих официальных показаниях окружному прокурору признал, что имел ключ от этого помещения. И более этого — он воспользовался этим ключом во время проведения повторного осмотра колледжа во вторник 27 ноября, когда ассенизационную камеру осмотрела группа лиц — Клэпп, Филлер, Райс, сам Литтлфилд — и ничего подозрительного там не нашла. Если бы Литтлфилд действительно хотел проверить содержимое этого помещения, то сделать это можно было быстро, просто и в полной тайне от Уэбстера, поскольку ключ от химической лаборатории всегда хранился в месте, известном уборщику, а ключ от уборной Литтлфилд всегда имел при себе.

— Литтлфилд не нашёл логичного объяснения и другой немаловажной детали своего поведения, а именно — той скрытности, с какой он заполучил инструменты для разборки стены. Почему он обратился за инструментом к братьям Фаллер, а не взял его у рабочих, состоявших в штате колледжа? Он не хотел привлекать внимание к своему импровизированному расследованию и раньше времени раскрывать терзавшие его подозрения? Но такое объяснение скрытности действий Литтлфилда бессмысленно, ведь после обнаружения пролома капитальной стены всё равно возник бы вопрос о его происхождении и причине подобного повреждения. Неспособность Литтлфилда объяснить скрытность своих действий убеждает в том, что руководствовался он неким неприглядным мотивом.

— Говоря о подозрительных аспектах поведения профессора, Литтлфилд упомянул о том, будто бы Уэбстер выспрашивал его о возможности проникнуть в морг Медицинского колледжа, точнее, хранилище трупов при морге. Подтекст этого заявления можно было истолковать так, словно Уэбстер намеревался подбросить туда фрагменты расчленённого трупа, надеясь, что их появление никто не заметит. Профессор Уэбстер особо остановился на разборе этой части показаний Литтлфилда. Он подтвердил, что разговор с уборщиком о доступе в морг действительно имел место, вот только смысл его был совсем иным, нежели это передал Литтлфилд. В середине ноября 1849 г. администрация колледжа приняла решение провести чистку т. н. «склепа» — большого подземного хранилища, куда сбрасывались части тел и внутренние органы трупов после того, как студенты закончили с ними работу. [Т. е. эти «отходы» никто не предавал земле и не сжигал, т. к. при колледже не было крематория. К слову сказать, сама концепция крематория появилась лишь спустя несколько десятилетий после описываемых событий]. Гарвардский Медицинский колледж функционировал в новом здании уже 3 года, и за это время весьма объёмное подземное помещение оказалось забито человеческими останками почти под завязку. Администрация в ноябре 1849 года наняла 2-х рабочих, которым предстояло вскрыть свод камеры, вывезти и в последующем утилизировать останки. Камера была герметизирована, то есть, её свод был изнутри обмазан смолой [что предотвращало выход наружу гнилостных газов], но запланированные работы должны были привести к нарушению герметизации. «Склеп» располагался таким образом, что его часть находилась под подвалом колледжа как раз в том месте, над которым находились помещения профессора Уэбстера. Последний беспокоился, что работы в «склепе» приведут к тому, что неприятные запахи станут проникать не только в подвал, но и в его помещения на 1-м этаже. Профессор Уэбстер настаивал на том, что именно об этом он разговаривал с Литтлфилдом, его интересовало, кто из администрации колледжа контролирует работы, как именно действуют рабочие, куда и как вывозятся останки из «склепа» и т. п. Это был совершенно обыденный разговор, продиктованный обстоятельствами, и попытка Литтлфилда придать ему несуществующий подтекст однозначно свидетельствует о злонамеренности и нечестности свидетеля.

— Нельзя не удивляться той точности, с какой Литтлфилд пробил стену ассенизационной камеры. Он вынул кирпич именно в том месте, глядя из которого можно было увидеть человеческие останки. Ошибка всего на 1 фут (30 см) вправо или влево и такая же точно по высоте не позволила бы рассмотреть части тела в темноте камеры. Если Литтлфилд действовал наобум, то как он умудрился вынуть последним именно тот кирпич, какой было нужно вынуть для успеха его мероприятия? Подобная удачливость кажется ещё более удивительной, если вспомнить о том, что останки лежали не точно под «очком» уборной, а были заброшены в сторону от вертикали как бы вглубь ассенизационной камеры. На эту деталь обратили внимание лица, присутствовавшие при извлечении частей тела, и она была отмечена в отчёте коронера как подтверждённый факт. Удачливость Литтлфилда может иметь единственное рациональное объяснение — он точно знал, какой именно кирпич надлежит вынуть из кладки.

— Джон Уэбстер особо указал на то, что Эфраим Литтлфилд является человеком низкого происхождения, морально нечистоплотным и скомпрометированным неблаговидными поступками в прошлом. Он родился и вырос в лачуге среди болот южнее Бостона, образования не получил, в город переехал уже в зрелом возрасте. В Гарвардский Медицинский колледж он устроился в октябре 1842 года, то есть на 15 лет позже профессора Уэбстера. Литтлфилд неоднократно был замечен в различных низких поступках, в частности, был пойман на том, что входил в помещения профессора Уэбстера без ведома последнего и даже устраивал там по ночам азартные карточные игры. Лишь милосердие Уэбстера, не пожелавшего придавать огласке этот инцидент, позволило Литтлфилду сохранить место уборщика. Профессор считал — и следует признать этот довод весьма разумным — что Литтлфилд его ненавидел и боялся одновременно. Подобные комбинации ненависти и страха очень часто встречаются среди людей малодушных и зависимых в отношении тех, от кого они зависят, а Литтлфилд именно таким зависимым лицом и являлся.

— Имея постоянную нужду в деньгах, Литтлфилд не гнушался самыми неприглядными способами заработка. Он не только играл в карты на деньги, что можно считать в какой-то мере даже джентльменским способом времяпрепровождения, но и занимался поиском и скупкой для Медицинского колледжа трупов. Администрация колледжа официально покупала тела умерших людей для проведения их вскрытия студентами с целью выработки последними специфических врачебных навыков. Обычная стоимость трупа составляла 25$, но могла быть выше в том случае, если умерший имел редкую анатомическую аномалию (горб, ноги или руки разной длины и пр.). Такие тела не только отдавались для студенческой практики, но и использовались для изготовления скелетов, которые в дальнейшем могли продаваться в другие учебные учреждения и частные коллекции за весьма значительные суммы. Это был серьёзный бизнес, причём весьма криминализованный. На протяжении XIX и первой трети XX столетий в Великобритании и США имели место несколько ставших широко известными эксцессов, связанных с подобным промыслом. Тот, кто читал очерк автора, посвященный истории Германна Маджета-Холмса[18], наверняка вспомнит, что будущий серийный убийца весьма активно занимался этим промыслом и для скупки неопознанных или ворованных тел даже выезжал из Иллинойса на территорию других штатов. То есть даже в конце XIX века это был очень доходный бизнес, хотя и весьма специфический. Уэбстер в своих «тезисах» прямо обвинил Эфраима Литтлфилда в незаконной торговле телами умерших людей. Если это обвинение было справедливо, то попытка скрыть свою вовлечённость в подобную незаконную деятельность могла послужить прекрасным объяснением истинного мотива действий Литтлфилда.

— Другим серьёзным мотивом, дополнявшим названный выше, могло стать ограбление Паркмена, всегда носившего при себе значительные суммы наличных денег, и получение выплаты за помощь расследованию. Другими словами, Эфраим Литтлфилд, наводя подозрения на профессора Уэбстера, не только сводил личные счёты, связанные с неприязнью и опасением разоблачения незаконной деятельности, но и зарабатывал очень значительные деньги. Таким образом, меркантильные соображения, имевшие большое значение для малообеспеченного уборщика колледжа, также играли большую роль при принятии им решения о «разоблачении» и публичном обвинении профессора.

Следует признать, что аргументация Уэбстера производила впечатление весьма разумной и убедительной. Литтлфилд сам признавал, что имел ключ от уборной профессора, а значит, он мог без малейших затруднений сбросить туда части тела. Он мог спокойно войти ночью в химическую лабораторию и положить другие останки в «чайный» ящик. Он мог развести огонь в тигельной печи, на протяжении нескольких часов сжечь там внутренние органы и конечности убитого им Джорджа Паркмена и к утру устранить следы своей активности. А затем устроить инсценировку с разбором стены в подвале и чудесным обнаружением останков в ассенизационной камере. По мнению Джона Уэбстера, уборщик его «подставил», причём следует отдать должное уму профессора, он не только показал техническую возможность подобной хитроумной операции, но и обосновал внутреннюю логику и мотивацию действий Литтлфилда.

Ситуация могла бы сложиться очень острой и крайне конфликтной, если бы написанные Уэбстером «тезисы» стали широко известны. Мы можем не сомневаться в том, что большое число жителей Бостона — возможно, подавляющая их часть! — признали бы правоту обвиняемого и образовали движение в его защиту. Уэбстер был широко известен, особенно в кругах людей образованных и состоятельных, он происходил из хорошей семьи, никогда не был замечен в неприличных или преступных действиях. На фоне прекрасно образованного профессора, умеющего убедительно изъясняться и логично писать, неотёсанный уборщик, картёжник и любитель танцев до утра смотрелся, мягко говоря, бледно.

Профессор, передавая свою рукопись адвокату, по-видимому, и рассчитывал на её максимальную огласку и привлечение к собственной поддержке как можно большего числа жителей, однако… однако произошло нечто, чего мы не знаем доподлинно и, по-видимому, не узнаем уже никогда. «Тезисы» Уэбстера в собственную защиту никогда не тиражировались его защитниками, и даже сам факт существования рукописи долгое время не подтверждался. Можно сказать, что адвокаты сыграли против планов подзащитного и пренебрегли его соображениями в собственную защиту.

Этот момент очень любопытен, и именно он является до некоторой степени главной интригой данного дела. Интересно подумать над тем, что было бы, если бы аргументация Уэбстера в свою защиту стала широко известна, и его подозрения в адрес Литтлфилда оказались разглашены? Кроме того, интересно задуматься и над другим вопросом: а почему адвокаты поступили так, как поступили?

Для того, чтобы понять их логику, необходимо сделать весьма пространное, но не лишённое интереса отступление. Несколькими годами ранее произошло убийство, связанная с которым история не только наделала много шума, но и поставила в повестку дня фундаментальнейшие вопросы о нравственном долге адвоката.

Утром 6 мая 1840 г. горничная лорда Уилльяма Рассела, довольно известного английского политического деятеля и члена парламента на протяжении многих лет, обнаружила на 1-м этаже особняка лорда беспорядок и заподозрила неладное. Рассел проживал в Лондоне, занимал отдельно стоящий дом № 14 по Норфолк-стрит (Norfolk Street), на 1-м этаже которого находилась кухня, 2-й и 3-й этажи были отведены под покои лорда, а на 4-м жила прислуга — горничная Сара Мансер, повариха Мэри Ханелл и камердинер Франк (Франсуа) Бернард Курвуазье. У лорда были и другие слуги — конюх и кучер — но они проживали отдельно и, как быстро выяснилось, не имели ни малейшего отношения к случившемуся.

Итак, горничная Сара Мансер, заподозрив неладное, помчалась на 4-й этаж, где разбудила камердинера. Курвуазье, услыхав слова Сары о возможном вторжении ночных воров, моментально подскочил с кровати и поспешил в спальню лорда, дабы удостовериться, что с ним всё в порядке. Однако сэр Рассел не был в порядке — слуги нашли его лежащим в кровати с перерезанным горлом. Курвуазье был потрясён увиденным — он остался ошеломлённо стоять у кровати и простоял без движения до тех самых пор, пока Сара не привела с улицы полицейских.

В помещениях 1-го и 2-го этажей были заметны следы торопливого обыска. Входная дверь и ворота во двор остались закрыты, все окна были целы. Полицейские задумались над способом проникновения преступника или преступников в дом, но им на помощь пришёл Курвуазье, показавший повреждённую дверь кладовой в подвале. Выглядело это так, словно проникновение произошло именно через кладовую, однако у полицейских возник вопрос о причине осведомлённости камердинера. Тот ведь, напомним, был разбужен горничной, спустился в спальню и оставался там всё время до прибытия полиции… Откуда он мог знать про повреждение подвальной двери, расположенной под кухней?

Впрочем, в тот момент данная странность не привлекла к себе особого внимания. Полицейские попросили Курвуазье и Мансер осмотреть вещи лорда с целью обнаружения недостачи. По результатам осмотра выяснилось, что исчезли наличные деньги, большое количество золотых изделий, принадлежавших убитому, а также столовое серебро. Ряд деталей, в частности, осведомлённость вора (или воров) о расположении мест хранения драгоценностей, навели полицию на подозрение о вовлечённости в преступление кого-то из слуг. Только слуга мог послужить «наводчиком», сообщившим злоумышленникам точную информацию о местонахождении наиболее ценных предметов, что позволило проникнувшим в дом не проводить сплошной обыск. Кроме того, нельзя было исключить того, что никакого «ночного вторжения» не было вообще — беспорядок мог явиться лишь имитацией ограбления. В этом случае пропавшие вещи всё ещё могли находиться где-то в доме.