Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX–XX столетий. Книга V

Отдельную часть своего отчёта доктор Стронг посвятил рассуждению на тему выбора «эффективного топлива» для гипотетического сжигания трупа, но рассуждения его о теплотворной способности различных видов дерева носили характер умозрительный и нам сейчас не очень интересны, поскольку, как было сказано в своём месте, в тигельной печи, использованной для уничтожения тела, использовался древесный уголь и антрацит [чего доктор, по-видимому, не знал].

Вудбридж Стронг пришёл к выводу, согласно которому часть обнаруженных фрагментов тела оказалась брошена злоумышленником в ассенизационную камеру вынужденно — тот понял, что неспособен сжечь труп в тигельной печи полностью [или сделать это достаточно быстро].

Насколько такой вывод доктора Стронга соответствует современным представлениям?

На костре, топливом которого служат дрова, сжечь человеческое тело полностью действительно невозможно. Температура открытого горения дров в зависимости от их влажности и породы дерева колеблется в довольно широких пределах, но не превышает 650 °C. Известно, что в конце Второй Мировой войны специальные команды СС пытались скрыть следы совершенных гитлеровцами массовых убийств, для чего проводились эксгумации тел казненных. Для их сожжения врачи СС рекомендовали использовать количество дров в 2 раза превышающее вес сжигаемого тела [т. е. для сожжения тела мужчины среднего роста и сложения необходимо было использовать 150 кг дров]. Известны фотографии огромных кострищ, сложенных эсесовцами из человеческих тел и брёвен. Результат всех этих попыток хорошо известен — командам уничтожителей не удавалось добиться полного уничтожения тел. После их работы всегда оставались в большом количестве человеческие останки, позволявшие не только правильно понять, чем же именно занимались эсесовцы, но и получить представление о масштабе их, с позволения сказать, работы.

То есть исторический опыт на большом количестве примеров подтверждает судебно-медицинскую аксиому о невозможности полного уничтожения человеческого тела в костре.

Ситуация несколько меняется, когда топливом для костра служит не дерево, а материал современной нефтехимии с более высокой температурой горения, например, бензин, керосин, автомобильные покрышки и пр. Тут уже становится важным количество горючего материала и продолжительность теплового воздействия. Мы знаем, что тело Адольфа Гитлера не было полностью уничтожено огнём, хотя Гюнше, адьютант фюрера, вылил в воронку, в которую были уложены тела Гитлера и Евы Браун, не менее 20 литров бензина. А вот серийный убийца Деннис Нильсен уничтожил большое количество человеческих тел в большом костре из автомобильных покрышек, сложенном на заднем дворе арендованного дома. Костёр горел целый день, но задачу свою выполнил! Последующие раскопки на месте кострища не дали судебным медиками костного материала, способного доказать факт уничтожения там человеческих тел.

Когда в 2010-х годах в России получило некоторую известность «дело Виктора Коэна», уничтожившего тело убитой сожительницы в костре из автомобильных покрышек, многие любители ставить всё под сомнение, задались сакраментальным вопросом: ну что там уголовный розыск выдумывает? ну как можно сжечь тело на костре из покрышек? Даём правильный ответ: можно, особенно если злоумышленник не испытывает дефицита времени и покрышек.

Итак, за 10 часов доктор Стронг не смог сжечь в печи куски плоти повешенного пирата. Однако он ставил свой эксперимент в обычной печи, а преступник использовал тигельную. Имело ли это значение с точки зрения реализации злоумышленником его замысла? Разумеется, да. В печи были найдены 11,2 гр. золота — это было то, что осталось от зубных протезов убитого. В те времена для протезирования использовался сплав «золото-медь» в пропорции 9 к 1 (то есть, на 9 долей золота 1 доля меди). Знаменитая стоматологическая «850-я проба» появилась гораздо позже. Температура плавления «900-й пробы» золота с медью равняется 1 тыс.°С и нам известно, что в тигельной печи сделанные из этого сплава зубные протезы расплавились.

Таким образом, не вызывает сомнения то, что в тигельной печи, использованной для уничтожения некоторых частей тела, температура достигала 1 тыс.°С. В обычной печи, растапливаемой дровами, такая температура недостижима. Добиваться высокой температуры в рабочей камере тигельной печи удавалось как за счёт высокоэнергетического топлива (антрацит в смеси с древесным углём), так и наддува рабочей камеры воздухом. Известно, что в лаборатории имелись меха, которые были вскрыты членами коронерского жюри во время обыска помещения. Предполагалось, что в мехах будет найдено нечто ценное, попавшее внутрь во время их использования, но ничего найдено не было.

Поскольку у трупа отсутствовали внутренние органы, а также голова, руки, ступни и голень правой ноги, разумным было предположить, что сожжены они были именно в печи химлаборатории. По-видимому, проделано это было следующим образом: внутренние органы были помещены на решётку в рабочей камере, а голова — в самую большую керамическую ёмкость, которую можно было в этой решётке установить. Ёмкость эту можно сравнить с массивным цветочным горшком, сделанным из огнеупорной глины. Те части тела, которые лежали на решётке, постепенно обугливались и осыпались на дно рабочей камеры, где и образовали толстый слой золы и пепла. Дождавшись, когда керамическая ёмкость с черепом раскалится добела, злоумышленник вытащил её из рабочей камеры щипцами и… опрокинул над ведром с водой. Из-за перепада температуры раскаленный череп лопнул, расколовшись на большое количество костных осколков. Так лопается раскаленное стекло. Опустите включенную электрическую лампочку в стакан с водой и вы сразу поймёте, о чём толкует автор. Зубы при этом раскололись не поперёк сечения, а вдоль, по-видимому, такое раскалывание было обусловлено структурой эмали. Преступник собрал получившиеся костные осколки и отправил их обратно в печь.

Это была хорошая версия, но она не объясняла то, как в золе на дне рабочей камеры оказались 11,2 грамма золота из зубных протезов? Ведь если бы преступник в ведре или в тазу с водой увидел золото, то, наверняка, он бы не стал отправлять его в печь, а забрал себе.

Автор должен признаться, что ответ на этот вопрос не требует никаких специальных знаний или навыков. Это вопрос исключительно на сообразительность, если угодно, на проверку здравого смысла. В этом месте любой читатель может остановиться и подумать над ответом самостоятельно.

Ну а для того, кто не хочет прерывать чтение, дадим правильный ответ: нижняя челюсть с протезами из золота не помещалась в керамическую ёмкость вместе с черепом. Она была отделена от головы и уложена на решётку вместе с конечностями убитого. При отделении нижней челюсти преступник, по-видимому, не заметил золотые протезы, либо просто не сообразил, что золото невозможно будет сжечь. Как бы там ни было, золотые протеза попали в рабочую камеру, расплавились там и остались в пепле на её дне.

Это рабочая версия поначалу казалась совершенно умозрительной, но впоследствии она была доказана. В своём месте мы ещё скажем несколько слов о том, как это удалось сделать.

Разумеется, представлял интерес и ответ на вопрос, как в рабочей камере могли появиться фекалии, которые, напомним, не сгорели. Это казалось до некоторой степени невозможным, ведь внутренние органы — сердце, печень, лёгкие, обратились в пепел, а почему подобного не случилось с фекалиями? Ответ на этот вопрос также лежит сугубо в плоскости человеческой сообразительности и никак не связан с какими-то фундаментальными законами науки или загадками природы.

Итак, что же произошло? Сначала на решётку в рабочей камере тигельной печи преступник уложил мелкие части, отсеченные от трупа — руки, лодыжки, голень правой ноги, нижнюю челюсть. Они постепенно обугливались и сквозь прутья решётки осыпались на дно рабочей камеры, образуя там толстый слой пепла. По мере того, как место на решётке освобождалось, преступник докладывал туда следующие части тела и внутренние органы. Кишечник был помещён на решётку последним, либо одним из последних. После того, как стенки кишок прогорели, их содержимое опустилось вниз и оказалось в условиях относительной термоизоляции от остального объёма камеры [пепел имеет низкую теплопроводность, именно поэтому в XIX столетии продукты горения — зола, пепел, шлак — использовались для теплоизоляции зданий и засыпались в межэтажные перекрытия]. По-видимому, печь в химической лаборатории обеспечивала значительный перепад температуры в верхней и нижней частях рабочей камеры — об этом мы можем говорить предположительно, поскольку детали её конструкции нам неизвестны — и если это было действительно так, то попадание на дно камеры в толщу пепла предотвратило полное уничтожение фекалий.

Таким образом, вопросы, связанные как со сгоранием, так и неполным сгоранием фрагментов тел и внутренних органов, Вудбридж Стронг, в общем-то, объяснил. И сделал это вполне корректно даже с точки зрения современных представлений.

Вопросы, связанные с возможным использованием активных химических веществ для растворения человеческой плоти, исследовал доктор химии Гарвардского медицинского колледжа Чарльз Джексон (Charles T. Jackson). Он установил, что аномальная белизна кожи сохранившихся фрагментов тела действительно объясняется воздействием поташа. По мнению доктора это делалось с целью смягчения и частичного растворения плоти. Злоумышленник — кто бы он ни был — по-видимому, знал, что поташ [карбонат калия K2CO3] является весьма активным соединением, но плохо представлял, насколько же он пригоден для растворения человеческих тканей.

Изучив область грудной клетки, казавшуюся обесцвеченной, доктор Джексон установил, что на неё воздействовали поташем. А та часть волосяного покрова, которая казалась «сожжённой», уничтожена вовсе не открытым огнём, а растворена опять-таки поташем. До мнению эксперта, неизвестный преступник пытался составить мнение об эффективности поташа как растворителя и поставил такой вот «натурный эксперимент», если, конечно же, говоря о подобных упражнениях уместно применять подобное словосочетание.

В своём отчёте коронеру доктор Джексон сообщил, что если бы перед преступником стояла цель избавиться от человеческого тела, то ему сначала надлежало бы растворить значительное количество поташа в воде, получить сильно щелочную среду, после чего кипятить в нём труп [или его части], как если бы он хотел получить мыло. Пытаясь оценить потребное для уничтожения человеческого тела количество поташа, доктор Джексон посчитал, что если тело будет предварительно разделено на мелкие фрагменты, то потребуется масса равная половине растворяемой. При этом доктор особо подчеркнул, что предположение о намерении преступника растворить труп кажется ему ошибочным. Во-первых, в химической лаборатории не имелось потребного количества поташа, которого следовало иметь 35–40 кг, а во-вторых, отсутствовал сосуд необходимых размеров. Самой большой ёмкостью, потенциально пригодной для рассматриваемой задачи, являлся оловянный котёл для стирки белья. Но его дно имело радиус всего 18 см и человеческий торс в этом котле не представлялось возможным разместить при всём желании.

Впрочем, поташ являлся отнюдь не единственным веществом, имевшимся в химической лаборатории и потенциально пригодным для уничтожения трупа. Другим эффективным растворителем была азотная кислота, которая не только с лёгкостью могла уничтожать мягкие ткани, но и человеческие кости. По мнению доктора Джексона, при проведении этой операции азотную кислоту следовало подогревать, а ещё лучше кипятить, что проделать не очень сложно, поскольку температура её кипения ниже температуры кипения воды [всего 83° C]. Правда, её открытое кипение создавало другую проблему [чрезвычайную опасность паров для вдыхания]. Оценивая расход азотной кислоты, доктор посчитал, что для эффективного уничтожения тела необходимо поддерживать соотношение массовых долей растворяемой плоти и растворителя 1:1, то есть в лаборатории необходимо было бы иметь её около 75 кг. Такого количества азотной кислоты, однако, там не оказалось. Обыск показал, что в лаборатории хранилось не более 10 фунтов (~4,5 кг) азотной кислоты, что делало все предположения о возможном растворении неизвестного трупа умозрительными фантазиями.

Веским доводом в пользу этого служило и то обстоятельство, что в лаборатории отсутствовала необходимая для подобных манипуляций посуда. Дело заключалось в том, что для работы с азотной кислотой не годилась металлическая посуда из неблагородных металлов, другими словами, потребны были ёмкости из фарфора, стекла или платины. В лабораториях того времени именно платина использовалась в качестве посуды для работы с особо активными соединениями [золото не годилось ввиду своей мягкости]. Но ёмкостей большого размера из подходящих материалов в химической лаборатории Медицинского колледжа не имелось.

Хотя доктор Джексон знал об этом, в своей записке коронеру он позволил себе порассуждать о практических аспектах человеческой плоти в азотной кислоте. Видимо, его привлекла подобная задача в качестве темы свободного научного поиска. Сделав допущение, что все необходимые условия выполнены, то есть, имеются в наличии как посуда, так и потребное количество азотной кислоты, доктор Джексон заявил, что по его мнению, растворение тела взрослого мужчины без остатка можно было бы произвести приблизительно за полдня.

Помимо экспертных заключений докторов Стронга и Джексон коронер получил два отчёта, посвящённых осмотру и описанию состояния найденных в Гарвардском Медицинском колледже останков. Не совсем понятно, почему отчётов было два, возможно, коронер ввиду неординарности случая пожелал подстраховаться и озаботился тем, чтобы узнать мнения не связанных между собой авторитетных врачей. Первый документ был подписан докторами Уинслоу Льюисом-младшим (Winslow Lewis, Jr.), Стоуном (J. W. Stone) и Джорджем Геем (George H. Gay).

Основные выводы этого отчёта можно свести к следующим пунктам:

1) Останки представляют собой части одного тела [нет повторяющихся фрагментов];

2) При жизни этот человек был мускулист, лишён лишнего жира, его можно было считать преуспевающим. В этом месте врачи использовали любопытное словосочетание «успешным по жизни» (анг. «advanced in life»), имея в виду, очевидно, возможность в нужном объёме потреблять продукты питания и витамины. Сейчас бы мы сказали, что это был человек «достаточного питания».

3) Поскольку у трупа отсутствовала голова и нижние части ног, определение роста оказалось сопряжено с некоторыми затруднениями. С учётом всех известных факторов и возможных отклонений рост неизвестного мужчины доктора определили в диапазоне от 5 футов 8 дюймов [~173 см] до 6 футов [~183 см].

4) Возраст неизвестного мужчины, чьи останки были найдены в Медицинском колледже, был определён диапазоном от 46 до 66 лет со средним значением 56 лет.

5) На нижних конечностях было отмечено великолепное развитие мускулатуры («the lower limbs exhibited great muscular developents»). По смыслу этого замечания можно было заключить, что подобное состояние мышц показалось врачам необычным для человека указанного выше возрастного диапазона.

6) Грудная кость удалена, очевидно, для облегчения извлечения внутренних органов, суставы разъединены так, как это сделал бы хирург, голова отделена отпиливанием.

7) Обращает на себя внимание аномальная волосатость спины и бедер, часть волос сожжена огнём.

8) На боковой поверхности груди слева имелось отверстие, оставленное как будто бы палкой или пикой. После изучения этого повреждения врачи сочли, что оно не имеет отношения к ранению или убийству, а является следствием каких-то манипуляций с уже расчлененным телом. Интересно то, что врачи, затронув вопрос о происхождении колотого отверстия на боковой поверхности груди, обошли полным молчанием резаную рану, оставленную на передней поверхности груди в области сердца. Такая избирательность не совсем понятна.

Второй отчёт, посвященный обстоятельствам смерти неизвестного мужчины и расчленения его трупа, был подписан также тремя докторами — Уинслоу Льюисом-старшим (Winslow Lewis), Клиффордом (Clifford) и Бимисом (Bemis).

Основные выводы этого документа хорошо согласовывались с первым, но отличались в некоторых деталях:

1) Тело неизвестного не подвергалось правильному медицинскому вскрытию. А это означало, что фрагменты тела не являются результатом манипуляций студентов в морге колледжа.

2) Останки принадлежат одному и тому же телу.

3) Нет никаких особых отметин [родимых пятен, татуировок, шрамов], способных помочь опознанию тела.

4) Отверстие на передней поверхности груди с левой стороны в области сердца нанесено ножом, место возле этой раны подверглось воздействию некоего «химического агента», сделавшим плоть очень мягкой.

5) Нет никаких объективных оснований для того, чтобы сделать вывод о нанесении упомянутого выше ранения ножом до или после наступления смерти.

6) В человеке такого роста и сложения, как убитый, должно находиться около 2 галлонов крови (~7,5 литров), однако кровавых отметок (или предположительно кровавых) найдено в химической лаборатории очень мало, что указывает на их тщательное сокрытие.

Тут следует отметить, что врачи сильно ошиблись с определением количества крови в человеческом теле, даже для крупных мужчин таковое не превышает 6 литров, но сам по себе вывод о тщательном сокрытии следов преступления заслуживает быть отмеченным. Лишь бурые брызги на лестнице и лестничном пристенке, похожие на кровавые, да кровь на пиле, найденной в лаборатории, наводили на мысль о некоей криминальной активности.

Однако, говоря о бурых пятнах на лестнице и пристенке возле неё, сразу следует внести ясность — это была не кровь! Как показали химические исследования, проведённые упоминавшимся выше доктором химии Джексоном, пятна были оставлены нитратом меди, причём это вещество попало на дерево сравнительно недавно — не более чем за 2 недели до исследования. Нитрат меди полностью разрушал кровь, делая невозможным её выявление. Таким образом, получалась интересная картина — кто-то после 20 ноября обработал лестницу из лаборатории в большой лекционный зал на 2-м этаже и часть стены возле неё нитратом меди. Но зачем и для чего это было сделано, если не для сокрытия пролитой на этой лестнице крови?

В те же самые декабрьские дни химик Ричард Кроссли (Richard Crossly), помощник упоминавшегося немного выше доктора Чарльза Джексона, по приказу последнего провёл исследование кровеносных сосудов обнаруженного в Медицинском колледже трупа с целью обнаружения бальзамирующей жидкости. В качестве таковой в Соединенных Штатах того времени использовалась смесь мышьяковой кислоты и хлорида цинка. Следов этих веществ Кроссли не обнаружил, из чего можно было сделать вывод, что расчленённый труп не поступал в морг Медицинского колледжа, не служил наглядным пособием в учебном процессе, не являлся объектом опытов или практики студентов этого учебного заведения.

2-го декабря полиция официально допросила доктора Эйнсворта (F. S. Ainswoth), занимавшего в штате Гарвардского Медицинского колледжа должность врача-демонстратора. В его обязанность входил учёт всех наглядных пособий, используемых при изучении анатомии студентами. Эйнсворт фиксировал их при поступлении, осуществлял соответствующий учёт и ревизии, а также надлежащим образом списывал (утилизировал). В ходе допроса врач заявил, что провёл осмотр всех частей трупа, найденных в здании колледжа, и с абсолютной уверенностью утверждает, что никогда не видел их ранее. Другими словами, эти части тела никогда не доставлялись ему или его коллегам и не оформлялись надлежащим образом в качестве наглядных пособий для учебного процесса.

В тот же самый день 2-го декабря профессор анатомии Гарвардского Медицинского колледжа Джеффрис Вайман (Jeffries Wyman), по просьбе коронера осмотрел костные фрагменты, найденные в тигельной печи химлаборатории. Вайман, преподававший в колледже с 1842 г. и считавшийся очень опытным специалистом, провёл свою работу в присутствии докторов Льюиса и Гея, входивших в состав коронерского жюри. Тщательнейшим образом просеяв золу и пепел как из рабочей камеры, так и топочного отделения и изучив большое количество разнообразных костных фракций, Джеффрис Вайман пришёл к выводу, что в печи сжигались не только человеческие останки, но и кости животных или птиц. По-видимому, это было сделано умышленно, с целью сбить с толку того, кто станет изучать несгоревшие останки.

По мнению профессора, человеку принадлежали две части шейного позвонка, небольшие фрагменты костей рук и кистей рук с пальцами, незначительные кусочки костей правой ноги ниже колена, правой ступни и одного пальца правой ноги. Вайман заявил, что нет никаких сомнений в том, что костные остатки ноги относятся именно к правой ноге, а не левой.

Профессор Джеффрис Вайман подвёл итог своей работы, изобразив на схеме человеческого скелета те места, из которых происходили наиболее крупные фрагменты костей.

Особую ценность работе профессора придало то, что тот сумел правильно определить происхождение нескольких бесформенных костных фрагментов, которые сами же врачи называли «отколками» и не могли соотнести ни с одной из известных им костей. Они не были похожи ни на одну кость человеческого скелета и по этой причине возникло предположение, что происходят эти «отколки» от костей животных.

Вайман не согласился с этим мнением и заявил, что «отколки» представляют собой части нижней челюсти взрослого человека; сложив фрагменты подле друг друга, он показал их взаимное расположение. Затем, открыв анатомический атлас, продемонстрировал, как именно обнаруженные кусочки сопрягались и какую часть нижней челюсти образовывали.

Эта иллюстрация демонстрирует проведенную профессором Вайманом реконструкцию нижней челюсти из фрагментов костной ткани, обнаруженной в золе рабочей камеры тигельной печи.

Далее профессор Вайман ответил на вопросы, заданные ему членами коронерского жюри и включёнными в отчёт, переданный позже коронеру.

В частности, по мнению профессора, расчленявший тело человек был знаком с анатомией.

Оволосение спины и бёдер, по словам Ваймана, следовало признать аномальным, подобного он никогда не встречал ранее.

На вопрос о механизме отделения головы и использованном для этого инструменте [напомним, коронерское жюри предположило, что это была обычная пила] профессор Вайман отвечать не стал, указав на то, что подобный вопрос выходит за рамки его научной компетенции.

Далее Вайману был задан ряд вопросов о возможной природе пятен на лестнице, ведущей из химлаборатории в большой лекционный зал 2-го этажа. Профессор, который имел не только медицинское образование, но и являлся химиком, осмотрел лестницу и высказал предположение, согласно которому пятна оставлены не кровью, а нитратом меди. Это вещество является прекрасным уничтожителем крови, о чём выше уже упоминалось. Вайман предложил провести эксперимент, призванный подтвердить либо опровергнуть его предположение. В течение следующих дней профессор получил несколько досок, вынутых из лестницы, на которые проливал сначала человеческую кровь, а затем нитрат меди. Эксперимент полностью подтвердил гипотезу Ваймана — нитрат меди в течение нескольких часов полностью уничтожал кровь на дереве, причём как влажную, так и высохшую, при этом образовывались пятна, во всём напоминавшие те, что привлекли внимание коронерского жюри и полиции во время обыска.

Помимо этого натурного эксперимента, профессор Джеффрис Вайман выполнил и другое важное для следствия поручение. Он тщательно исследовал под сильным микроскопом все улики, которые, по мнению следствия, были запачканы кровью, и установил, что кровь определялась лишь на нескольких предметах, найденных в здании Медицинского колледжа. Это была пила [ножовка по дереву], с самого начала привлёкшая к себе внимание «законников», а также детали одежды профессора Уэбстера — тапочки и панталоны. Последние были покрыты мелкими брызгами крови ниже колен. Кровь, попавшая на тапочки и панталоны, имела небольшую скорость разлёта, поскольку оставленные следы имели форму не овальную, а круглую. Также кровь не стекала вниз.

Как видим, ведомство коронера в считанные дни собрало довольно много самой разнообразной информации о расчленённом теле, найденном в здании Медицинского колледжа, однако эти данные мало могли помочь в идентификации тела. Надо было что-то придумать, чтобы решить проблему.

Самым простым решением представлялось опознание останков женой пропавшего Джорджа Паркмена. Однако организация подобной процедуры требовала особой деликатности, а кроме того, её результат мог быть оспорен в суде. Головы труп не имел, рук — тоже, а потому жена могла опознать его лишь по весьма интимным деталям, которые никому не были известны. Вдруг женщина ошибётся и её якобы разрезанный на кусочки муж войдёт в зал суда во время процесса? И даже если Паркмена нет в живых, но труп постороннего лица ошибочно будет приписан ему, подобная ошибка обесценит всё расследование!

Сложно сказать, каким путём пошло бы в конечном итоге расследование, но на помощь пришло удивительное стечение обстоятельств. Очищая решётку, на которую в рабочей камере ставились тигли, врачи обратили внимание на то, что в дальней её части к металлу прикипело нечто, похожее на кусочек угля. Осторожно отделив от металла странный кусочек, члены коронерского жюри не сразу поняли, что же именно они обнаружили. Это был бесформенный очень твёрдый предмет, явно не являвшийся костью… не бывший украшением или драгоценным камнем. Находку пришлось аккуратно очистить кисточкой и только после этого стало ясно — найден керамический зубной протез!

Зубной протез является продуктом штучным, хорошо запоминающимся, мастер, изготовивший такую вещь, несомненно, сможет её вспомнить! Кроме того, такой протез — сугубо индивидуальная принадлежность — это не часы, которые можно подарить, и не ботинки, которые можно продать на вещевом рынке! В общем, находка сулила скорый успех, и теперь следовало отыскать мастера, её изготовившего.

Жена Джорджа Паркмена сообщила, что муж с 1827 года — то есть более 20 лет — лечил зубы у Натана Кипа (Nathan C. Keep). Это был семейный дантист Паркменов, к нему ходила и сама Элиза, и дети. Доктор Винслоу Льюис, взяв найденный в тигельной печи зубной протез, немедленно направился к Кипу, хорошо известному в Бостоне хирургу и стоматологу с 30-летним стажем работы, и предъявили ему находку.

Натан Кип без колебаний заявил, что «узнал в некоторых из предъявленных мне зубов сделанные мною для доктора Паркмена в 1846 году. Зубы, которые мне сейчас продемонстрированы, те самые; я могу узнать их по своеобразным деталям, характерным для рта доктора Паркмена, в соотношении верхней и нижней челюстей.»[14]

Далее доктор сделал кое-какие разъяснения. По его словам, заказ на изготовление предъявленного ему протеза он получил осенью 1846 г., если точнее — в октябре месяце. Работу требовалось выполнить как можно скорее ввиду того, что Джордж Паркмен должен был держать речь на торжественном банкете по случаю открытия Гарвардского Медицинского колледжа. Колледж был построен на земле, которую Паркмен подарил городу, поэтому ему предстояло стать одной из важнейших фигур на предстоящем банкете. Натан Кип деятельно взялся за работу, которая оказалась совсем непростой и едва не была сорвана. Даже в ночь перед банкетом его помощнику пришлось потратить несколько часов на финишную подгонку протеза.

На этой фотографии можно видеть гипсовый слепок нижней челюсти Джорджа Паркмена и установленный в нём зубной протез, найденный в тигельной печи Медицинского колледжа. Этот артефакт хранится в Музее истории Гарвардского университета. Зубной протез, найденный на решётке рабочей камеры тигельной печи, представлял собой керамическую вставку между зубами нижней челюсти. По нынешним временам этот кусок камня может показаться грубым и даже топорным, но для середины XIX столетия это был шедевр зубопротезного искусства.

В подтверждение своих слов дантист снял с полки гипсовый слепок нижней челюсти Паркмена, по которому осуществлялась подгонка протеза. Когда к нему приложили зубной протез, найденный в печи, линия контакта изделий совпала почти идеально!

Продолжая свои пояснения, Кип рассказал, что керамический протез конструктивно крепился к металлической пластине, та же удерживалась в нужном положении крючком, заправлявшимся в щель между оставшимися на нижней челюсти зубами. Первая примерка протеза прошла не очень удачно — Паркмен пожаловался, что язык задевает внутреннюю поверхность протеза. Поэтому протез пришлось разобрать и потратить некоторое время на шлифовку, которой занимался ассистент Лестер Нобл (Lester Noble). Дантист показал доктору Льюису следы шлифовки внутренней поверхности протеза.

По словам Кипа, осенью 1846 г. у Паркмена оставались 4 естественных зуба и корни ещё 3 зубов. Искусственная верхняя челюсть была собрана из 3 блоков-протезов, плотно прилегавших друг к другу. Протезы нижней челюсти также состояли из 3-х блоков, разделённых сохранившимися зубами.

Чтобы более не возвращаться к этому вопросу, добавим, что Лестер Нобл полностью подтвердил рассказ Кипа и опознал протез, который шлифовал 3-мя годами ранее. Обоим дантистам были заданы вопросы о возможности крошения зубов на части, точнее, их раскалывании в продольном направлении и они дали очень сходные ответы, предположив, что необычное дробление зубов явилось следствием резкого охлаждения после сильного разогрева. То есть злоумышленник сначала раскалил нижнюю челюсть в печи, а после того, как вся плоть сгорела, снял челюсть с решётки и бросил её в воду. При этом зубной протез отделился от нижней челюсти и каким-то чудом «пригорел» к решётке, подобно тому, как пригорает к сковороде пища.

Эта иллюстрация позволяет получить представление о конструкции зубного протеза, найденного в тигельной печи, и способе его фиксации во рту пациента.

Благодаря тому, что Кип и Нобл опознали изготовленный ими зубной протез, личность человека, чьи останки были найдены в Медицинском колледже, можно было считать установленной.

Уже после этого части расчлененного тела были предъявлены Элизе Паркмен, которая подтвердила их принадлежность исчезнувшему мужу. Таким образом, 3 декабря судьба пропавшего 10-ю днями ранее Джорджа Паркмена, наконец-то, прояснилась.

Когда стало ясно, что в Гарвардском Медицинском колледже были найдены останки одного из богатейших жителей Бостона, а не какого-то безродного нищего, внимание местных «законников» вполне предсказуемо оказалось сосредоточено на главном подозреваемом — профессоре Джоне Уэбстере, уже находившимся под арестом.

Родившийся 20 мая 1793 года будущий профессор химии принадлежал к известной и уважаемой семье массачусетских пуритан, ведших свою родословную от первых поселенцев на территории штата. Отец Джона владел одной из старейших аптек Бостона. Род Уэбстеров не уступал роду Паркменов своими заслугами перед обществом и был не менее уважаем. Хотя и беднее…

Закончив Гарвардский университет в 1811 году, а затем Гарвардскую Медицинскую школу в 1815, Джон получил два образования — врача и химика. После окончания Медицинского колледжа он отправился для повышения мастерства в Европу, стажируясь сначала в Лондоне, а затем на Азорских островах. В эти годы он был учеником хирурга и врача общей практики. Во время пребывания в Европе Джон написал и опубликовал свою первую книгу [она была посвящена врачебному делу].

16 мая 1818 года за несколько дней до своего 25-летия, Паркмен женился на Хэрриет Фредерике Хиклинг (Harriet Frederica Hickling), дочери американского вице-консула на Азорских островах. Первенец, родившийся в 1819 году, получил папино имя Джон и умер, не прожив и года. Прямо как будто бы напророчил папину судьбинушку! Впрочем, последующие дети отличались отменным здоровьем и жили долго — старшая из дочерей, Мэри Энн (Mary Ann), родившаяся в 1825 году, прожила 100 лет, а средняя и младшая, Катерина (Catherine) и Хэрриет (Harriet), прожили 82 и 94 года соответственно.

По возвращении в Штаты Джон пытался завести врачебную практику, но дело не пошло. Сложно сказать, что послужило тому причиной, но доктор из Джона Уэбстера не получился, и тогда он решил радикально сменить стезю. В 1824 году он устроился преподавателем химии в Гарвардский Медицинский колледж, тот самый, что не так давно заканчивал сам. В 1827 году он получил звание профессора — этому очень помогло ходатайство преподобного Фрэнсиса Паркмена, старшего брата того самого Джорджа, с исчезновения которого начался этот очерк. Фрэнсис являлся настоятелем прихода унитарианской церкви, членом общины которой были Джон Уэбстер и его семья. Фрэнсис Паркмен был старше Джона Уэбстера на 5 лет, познакомились они ещё до отъезда последнего в Европу.

Уэбстер написал несколько книг — о наставлении по медицинскому делу выше уже упоминалось, но кроме этого учебника профессор опубликовал сборник лекций по химии. Кроме того, Джон перевёл и снабдил комментариями 2 учебника по химии других авторов и на протяжении ряда лет принимал участие в издании «Бостонского журнала философии и искусства» («Boston Journal of Philosophy and the Arts»).

Джон пытался демонстрировать свою состоятельность во всех отношениях — и как мужчина, и как учёный, и как уважаемый член общества… Подобно Паркменам, род Уэбстеров также вышел из среды массачусетских пуритан, но вторые в отличие от первых уже не придерживались старинных догматов. Джон был гостеприимен, щедр и великодушен, любил шумные обеды с обильными возлияниями, карточную игру до утра — в этом отношении он являл собою полную противоположность скаредному и желчному Джорджу Паркмену. Однако материальное положение Уэбстера мало способствовало удовлетворению его потребности в активной светской жизни.

Есть такая замечательная пословица: «Не по Сеньке шапка», — она как раз про Джона Уэбстера и его стремление изображать из себя солидного члена общества. Стремление-то у него имелось, да вот только солидности не хватало! Профессор отметился некоторыми весьма своеобразными поступками, которые не к лицу солидным джентльменам. Он, например, осмелился просить попечительских совет колледжа об увеличении своего годового жалования на 100$ — и дело даже не в том, велика ли эта сумма или нет, а в том, что благородные джентльмены за себя не просят! Можно было попросить за другого человека, но за себя — недопустимо, это потеря лица. Джон Уэбстер не только попросил о прибавке жалования, но и подключил к этому делу в качестве ходатая Фрэнсиса Паркмена, который имел большие связи и помог профессору получить желаемое.

Другой историей, явно разрушавшей образ солидного джентльмена, явилась постройка Уэбстером собственного дома. На протяжении долгих 6-и лет профессор занимался возведением особняка в Кембридже, в котором предполагал разместиться с семьёй и челядью, но по окончании строительства оказался вынужден продать дом, чтобы погасить накопленные долги. Уэбстер явно не мог на протяжении многих лет сводить дебет с кредитом и испытывал заметные финансовые затруднения. Одно дело, когда финансовую несостоятельность демонстрируют молодые люди, не вполне понимающие законы взрослого мира, и совсем другое, когда в роли вечного побирушки оказывается мужчина в возрасте «далеко за 50», натужно изображающий жизненный успех при отсутствии этого самого успеха.

На описываемый момент времени отец Джона Уэбстера был жив, ранее он помогал сыну деньгами, но к 1849 году делать это перестал. Видимо, убедился в бесполезности собственного великодушия. Семья Уэбстеров проживала вместе с поварихой в съёмной 6-комнатной квартире. Условия их размещения нельзя было признать нищенскими, но богатства особенного не чувствовалось. Судя по всему, деньги в семье не держались и в заметных количествах не водились.

Джон Уайт Уэбстер

Как было сказано выше, Джон Уайт Уэбстер был увезён в городскую тюрьму прямо из своей квартиры вечером 30 ноября. Ему поначалу не объяснили причину задержания, и профессор ничего не знал как о расчленённом теле, найденном в Медицинском колледже, так и обыске в его лаборатории. По прибытии в тюрьму ему стало плохо, всю ночь и следующий день профессор оставался совершенно неконтактен, допрос его в те часы был невозможен.

В те же самые дни был допрошен Эфраим Литтлфилд, чьи удивительные бдительность и наблюдательность позволили совершенно неожиданным образом распутать таинственную историю исчезновения Джорджа Паркмена. Выше приводилась существенная часть рассказа Литтлфилда, относившегося к 30 ноября — тогда уборщику пришлось дать первые пояснения относительно природы собственной находчивости. Понятно, что следствию было важно получить развёрнутую версию показаний героя этой истории.