Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX–XX столетий. Книга V

В последующем Петти были переданы для реализации новые билеты, и к 23 ноября накопилась новая сумма, которую надлежало выплатить Уэбстеру.

Так выглядела вступительная часть показаний банковского клерка. Далее стало интереснее. Петти рассказал суду, что 12 ноября в банке появился Джордж Паркмен, который принялся наводить справки о том, имеются ли на счету профессора Уэбстера деньги. Тогда счёт последнего был обнулён, о чём свидетель и проинформировал мистера Паркмена. В этом месте напрашивается вполне уместный вопрос о гарантиях тайны банковских вкладов, но для уголовного суда подобный вопрос выглядел риторическим. Важно было лишь то, что Сет Петти удовлетворил любопытство мистера Паркмена, после чего тот ушёл. Впрочем, он вскоре вернулся и получил в кассе некоторую сумму, являвшуюся дивидендами по вкладу его жены. Во время повторного появления Джорджа Паркмена между последним и Сетом Петти завязался разговор.

Клерк уточнил, должен ли профессор Уэбстер некую сумму мистеру Паркмену? Тот ответил утвердительно. Петти, прекрасно понимая, что Паркмен намерен каким-то образом получить контроль над деньгами заёмщика, поспешил заявить, что у банка нет возможности вмешиваться в движение денег Уэбстера. Распоряжение его деньгами по воле и от имени постороннего лица невозможно — все деньги, причитающиеся профессору, должны попадать в руки профессора.

В ответ на это Паркмен позволил себе резкое высказывание насчёт нечестности Уэбстера, но Сет Пети, по его собственным словам, оставил это замечание без комментариев.

Утром в пятницу 23 ноября клерк встретился с профессором Уэбстером и сообщил о намерении Джорджа Паркмена принудительно забирать его деньги. Уэбстер в ответ назвал Паркмена «весьма своеобразным, очень нервным человеком, склонным к аберрациям ума» («very peculiar kind of a man, is very nervous, and sometiniea is subject to aberrations of mind») и заверил, что больше проблем с Паркменом не будет. По словам Уэбстера, он намеревался сегодня же с ним рассчитаться.

Это заявление Петти следовало признать очень важным. Свидетель сообщал суду, что обвиняемый имел намерение встретиться с убитым в то самое время, когда, по мнению обвинения, произошло убийство.

Затем свидетель рассказал о своём повторном визите в колледж между 16 и 17 часами 23 ноября и встрече там с незнакомой молодой женщиной. Этой женщиной являлась племянница Литтлфилда, дававшая показания суду ранее. Таким образом, Сет Петти подтвердил её слова. Поскольку банковский клерк никоим образом не был связан с семьёй Литтлфилда, рассказ Петти очень хорошо подкрепил доказательную базу обвинения.

Во время перекрёстного допроса Петти признал, что сообщил Уэбстеру об использовании Паркменом в его адрес ненормативной лексики. Какие именно слова употребил Паркмен, неизвестно — в стенограмме заседания их нет, вполне возможно, что от Петти даже не потребовали их повторить, полагаясь сугубо на его заверение. В какой-то момент в перекрёстный допрос вмешался судья, который пожелал всё же услышать хотя бы некоторые из эпитетов, отпущенных Паркменом в адрес Уэбстера. Свидетель, помявшись, сообщил суду, что в числе прочих оскорблений Паркменом использовались слова «мошенник» («rascal») и «щенок» («whelp»).

Следующим свидетелем, весьма полезным для обвинения, стал Джон Дэйна (John P. Dana), ещё один банковский служащий. Дэйна работал кассиром в местном банке под названием «Charles River Bank», офис которого находился в Кембридже, неподалёку от места проживания подсудимого.

Свидетель представил суду выписку со счёта Уэбстера и дал необходимые пояснения по содержанию документа. Согласно показаниям Дэйна, по состоянию на 1 ноября 1849 года на счёту Джона Уэбстера находились всего 4,26$, затем 11 ноября поступил перевод на 275,90$ дол, а 15 ноября — внесены через кассу 150$ наличными. Одновременно шли списания, и к 23 ноября клиент ушёл в «глубокий минус». Задолженность Уэбстера перед банком по состоянию на тот день достигла 139,16$.

В предполагаемый день совершения убийства — 23 ноября 1849 года — профессор Уэбстер внёс на свой счёт 90$. По прошествии недели — 1 декабря, то есть уже после ареста — он выписал чек на 93,75$ домовладельцу по фамилии Вьет (Wyeth), у которого семья Уэбстеров арендовала квартиру. В тот же день подсудимый подписал несколько мелких чеков. Поскольку арестант явно не намеревался прекращать выписывать чеки на уже обнуленный счёт, руководство банка приняло решение остановить все операции по счёту Джона Уэбстера. В дальнейшем по решению судьи счёт был передан в доверительное управление, и поскольку приходные операции продолжались, задолженность перед банком была ликвидирована, и остаток достиг 68$.

Что ж, показания Джона Дэйна следовало признать исчерпывающими и имеющими для суда важное ориентирующее значение.

Следующий свидетель — Дэниел Хенчман (Daniel Henchman), владелец аптеки — рассказал, как утром 23 ноября в 10 часов утра к нему явился Уэбстер и показал чек банка «Charles River Bank» на 10$. Чек был выписан накануне, то есть 22 ноября. Профессор попросил аптекаря отпустить лекарства на сумму чека, что Хенчман и сделал. 30 ноября — в день ареста Уэбстера — Дэниел Хенчман представил чек к оплате, но… в банке чек вернули, пояснив, что он не обеспечен, поскольку на счету мистера Уэбстера средства отсутствуют. Что полностью соответствовало показаниям кассира Джона Дэйна, данным суду буквально 10-ю минутами ранее.

Далее в суд были вызваны родственники потерпевшего. Сначала показания дал Джеймс Блейк (James H. Blake), тот самый племянник Джорджа Паркмена, что уже упоминался в этом очерке ранее, в той его части, где рассказывалось о мероприятиях по поиску пропавшего без вести. Свидетель дал показания о своём участии в розыске дяди и о том, как около 15 часов 25 ноября к нему подошёл подсудимый и рассказал о встрече с Паркменом в пятницу 23 ноября. Об этом разговоре, в ходе которого профессор Уэбстер настаивал на том, что якобы передал Джорджу Паркмену деньги в сумме 483 доллара «с какой-то мелочью», в этом очерке уже сообщалось.

Другим родственником, допрошенным в суде, стал преподобный Фрэнсис Паркмен, брат убитого Джорджа, об этом человеке в своём месте также было рассказано. Священник, безусловно, являлся превосходным оратором, говорил он ёмко, выразительно и занимательно. Свои показания свидетель начал с событий многолетней давности — тех лет, когда он только познакомился с Джоном Уэбстером, холостяком, проживавшим в доме отца в Норт-Энде. После этого Фрэнсис на протяжении многих лет являлся священником семьи Паркмен, крестил внука Уэбстера, рождённого старшей из дочерей.

Основная часть показаний преподобного оказалась сосредоточена на рассказе о появлении в его доме Джона Уэбстера в 16 часов 25 ноября. По словам свидетеля, визитёр казался взволнованным, он заговорил, не поздоровавшись, и торопливо рассказал о передаче брату денег в сумме 483 доллара. В ходе завязавшегося разговора профессор Уэбстер заявил, будто заходил к Паркмену в 09:30 23 ноября, в пятницу. Цель посещения заключалась в том, что он хотел договориться о встрече в тот же день попозже. Это была новая информация, члены семьи Паркмена знали, что к Джорджу приходил некий посетитель, но никто не знал, кем был этот человек.

Фрэнсис Паркмен в ответ рассказал Уэбстеру, что ему известны 2 свидетеля — некие Фессенден (Fessenden) и Оливер (Oliver), — которые утверждают, будто видели его брата 23 ноября в районе колледжа приблизительно в 13:15.

Описывая поведение подсудимого во время этого разговора, преподобный выразился так: «Во время визита доктор Уэбстер держал себя очень серьёзно, он говорил деловым тоном и не демонстрировал ни удивления по поводу исчезновения, ни сочувствия моему горю. Я бы назвал этот визит деловым. (…) Что меня особенно поразило — так это отсутствие нежности, с которой люди обращаться с такими страдальцами, как мы.»[24]

Поскольку Сет Петти в своих показаниях заявил, будто Джордж Паркмен нецензурно выражался в адрес профессора Уэбстера, свидетелю в ходе перекрёстного допроса был задан вопрос о привычке потерпевшего изъясняться «низким слогом». Фрэнсис ответил, что никогда не слышал от Джорджа нецензурного слова, хотя тот мог выражаться образно и крепко. Также он подчеркнул, что брат всегда был очень пунктуален.

Безусловно, сильным ходом со стороны обвинения стало то, что сейчас мы назвали бы графологической экспертизой, а именно — установление тождественности почерка подсудимого и почерка, которым были написаны 3 анонимных записки, полученных полицией во время проведения поисковой операции. Это был секретный ход, если угодно, «домашняя заготовка» обвинения, о которой никто до суда ничего не знал.

Современные процессуальные требования во всех цивилизованных странах мира предполагают информирование как самого подсудимого, так и его защиты обо всём обвинительном материале, собранном правоохранительными органами на этапе досудебного расследования. Если в суде возникают некие улики, о которых подсудимый и его защита не были своевременно проинформированы, то таковые улики либо не допускаются к рассмотрению, либо в ходе процесса делается перерыв, достаточный для их изучения и оспаривания. [В разных странах практика различна, но в данном случае важно то, что подобное внезапное появление изобличающих улик нигде не признаётся нормой].

Однако в середине XIX столетия подобная норма ещё не являлась обязательной. По этой причине обвинение скрыло от всех свой последний довод — доказательство того, что профессор Уэбстер являлся автором по меньшей мере 3-х анонимок, отправленных полиции в последнюю неделю ноября 1849 г.

В начале очерка — там, где рассказывалось о поисках Джорджа Паркмена, развернувшихся после 23 ноября, — упоминалось о большом числе писем от имени неравнодушных граждан, содержавших всевозможные подсказки. Точное число таких посланий, полученных полицией, редакциями газет, женой исчезнувшего джентльмена и городской администрацией неизвестно, но можно не сомневаться, что счёт им шёл на многие десятки или даже сотни.

Некоторые из этих писем привлекли особое внимание лиц, занятых расследованием исчезновения Джорджа Паркмена, ввиду того, что авторы посланий, не приводя никаких доказательств, давали полиции непроверяемую информацию. Подобные «наводки», по-видимому, преследовали цель отвлечения внимания полиции и распыления сил, занятых розыском. Одно из таких писем, отправленное 26 ноября 1849 года и подписанное «Капитаном метателей дротиков» («Captain of the Dart»), было адресовано городскому маршалу Тьюки. Текст этого послания гласил: «Дорогой сэр, вы найдёте доктора Паркмена убитым на Бруклин Хайтс. С уважением, М. Капитан метатель дротиков» («Dear sir, you will find Dr Parkman murdered on brooklin heights. Yours, truly, M. Captain of the Dart.»)

Другие письма были гораздо длиннее и сюжетнее, если можно так выразиться. В одном из писем, получившем условное название «Письмо из Кембриджа», оказался прямо-таки приключенческий рассказ в стиле Роберта Льюиса Стивенсона или Джека Лондона. В этом послании, написанном от лица матроса корабля, пришвартованного в гавани Бостона, рассказывалось, как Джордж Паркмен был поднят на борт и убит, тело его сброшено в воду возле одного из мостов. Автор письма сообщал, будто получил за своё молчание часы убитого джентльмена, но, опасаясь привлечения к суду, выбросил их, проходя по одному из «длинных мостов». Автор предлагал полиции заняться поиском тела Джорджа Паркмена в «районе моста», не уточняя, какого именно. А таковых, между прочим, в районе Бостона, Кембриджа, Чарльстауна и Роксбари насчитывалось в то время, по меньшей мере, 22.

Ещё одно анонимное письмо, подписанное «civis» («гражданин»), содержало предложения по методике поиска трупа Джорджа Паркмена. Автор советовал полиции обращать внимание на состояние земляных полов в подвалах осматриваемых зданий и отодвигать поленницы с дровами во время проведения обысков. В том же письме высказывалось предположение о расчленении трупа и сбросе частей тела с мостов, в связи с чем неравнодушный гражданин советовал полиции озаботиться осмотром берегов возле бостонских мостов.

Гравёр Джордж Смит (George G. Smith), осмотрев анонимные письма, полученные властями во время розысков Паркмена, предположил, что 3 упомянутых выше письма могли быть написаны одним человеком, а именно — профессором Уэбстером. Смит хорошо знал почерк подсудимого, поскольку на протяжении ряда лет изготавливал его факсимиле. Гравёр согласился дать показания в суде, и речь его очень помогла обвинению.

По мнению Смита, почерк, которым были написаны все 3 анонимки, на первый взгляд казался непохожим на почерк Уэбстера. Однако при детальном изучении отдельных букв, Смит пришёл к заключению, которое сформулировал следующим образом: хорошо видно, что характер их начертания весьма своеобразен и соответствует тому, как их пишет подсудимый. Гравёр отметил, что усматривает схожесть в написании следующих букв и их комбинаций: «r», «b», «o», «n», «l», «the», «f».

Вывод об авторстве письма с подписью «Капитан метателей дротиков», сделанный Джорджем Смитом, звучал так: «Характер письма, рассмотренный в целом с учётом особенностей и способа, каким оно должно было быть написано, питают мою уверенность в том, что письмо это написано доктором Уэбстером»[25].

Разбирая письмо, подписанное «Civis», гравёр заключил: «Зная почерк доктора Вебстера и сравнив письмо „Civis“ с другими письмами, я полагаю, что оно было написано доктором Уебстером и, к сожалению, я чувствую себя вполне уверенным в этом».[26]

Наконец, в тексте третьей анонимки — т. н. «Письма из Кембриджа» — графолог также усмотрел признаки умышленного искажения почерка. При этом Джордж Смит не исключил, что автором этого послания также мог стать профессор Уэбстер, — в этом его убеждала не только тождественность с манерой подсудимого написания букв, перечисленных выше, но и совпадение написания буквы «d» и знака «&» [синонима русской буквы «и»].

Это было интересное и довольно убедительное объяснение, хорошо подкреплявшее линию обвинения.

Последним свидетелем, вызванным Генеральным прокурором Клиффордом для дачи показаний, стал молодой врач Фишер Босворт (Fisher A. Bosworth), житель городка Графтон (Grafton), в округе Уорчестер (Worcester). Совсем недавно — в 1848–1849 годах — он слушал лекции в Медицинском колледже, а 23 ноября 1849 года приехал туда, чтобы встретиться со студентом по фамилии Коффрен (Coffran). Босворт лично знал всех действующих лиц трагедии — Уэбстера, Паркмена, Литтлфилда и др. По словам свидетеля, между 13 и 14 часами 23 ноября он находился внутри здания колледжа, дожидаясь Коффрена. В течение этого времени он перебросился парой фраз с Литтлфилдом и видел Джорджа Паркмена, поднимавшегося по главной лестнице на 2-й этаж. Паркмен, по словам Босворта, появился «ближе к 2 часам пополудни».

Свидетель сообщил много деталей своего пребывания в Бостоне в те дни, припомнил, где жил, в какой ресторан ходил обедать и пр., так что в точности рассказа доктора вряд ли можно было сомневаться. В целом его показания мало что давали стороне обвинения, поскольку защита не оспаривала факт появления Паркмена в колледже, а свидетель утверждал только это, но в целом это было хорошее завершение «дела обвинения». Не совсем понятно, для чего главный обвинитель вывел Босворта на суд, ведь показания последнего до некоторой степени опровергали утверждения Литтлфилда, утверждавшего, будто Паркмен в середине дня 23 ноября не входил через главный вход и поднимался по главной лестнице на 2-й этаж колледжа. Но как бы там ни было, «дело обвинения» получило весьма эффектную концовку и Генеральный прокурор мог быть собой доволен — защита не только не опровергла его версию событий, но даже и не сумела убедительно поставить её под сомнение.

После этого был объявлен часовой перерыв, уходя на который судья Шоу предложил стороне защиты в ходе вечернего заседания начать представление суду «своих» свидетелей.

Обвинительный материал, представленный Клиффордом и его помощниками, следовало признать весьма разнообразным и опирающимся на хорошую доказательную базу. Разумеется, все, следившие за ходом процесса, с нетерпением ждали начала «дела защиты». Всем было интересно, на чём адвокаты построят свои доводы, каких свидетелей отыщут и как опровергнут противников. Наверняка среди зрителей заключались пари относительно того, какие аргументы будут защитой использованы, а какие — нет, что адвокаты станут оспаривать, а с чем молча согласятся. Давно подмечено, что обыватель с удовольствием делает предположения об исходе суда, если этот самый суд не затрагивает его собственных интересов.

Вечернее заседание началось с небольшой задержкой в 15:35 27 марта. Слово сразу взял адвокат Сойер, который постарался разъяснить суду и присяжным логику подбора аргументации.

Сразу скажем, что речь эта выглядела очень странно и произвела смешанное впечатление. Она напоминала вводную лекцию по уголовному праву для студентов юридической школы. Из сказанного Сойером сложно понять, что адвокат толкует не о каких-то абстрактных правовых понятиях, а защищает подсудимого, которому грозит смертная казнь!

Адвокат Сойер начал свою речь с весьма многозначительного напоминания о том, что сторона обвинения продемонстрировала недостаточную чёткость использованных формулировок. Из проведённого окружным прокурором расследования невозможно понять, обвиняется ли подсудимый в умышленном убийстве или спонтанном, то есть под воздействием вспышки гнева. Ясности в этом вопросе не стало больше и после того, как обвинение представило собранный материал суду.

Помимо того, что прокуратура не смогла определиться с квалификацией инкриминируемого подсудимому обвинения, ничего не было ею сказано и о типе орудия, использованного для умерщвления потерпевшего. В зависимости от того, какое орудие — смертельное или несмертельное — было, по мнению обвинения, применено, меняется квалификация посягательства. Если смертельное оружие — то преступление может быть признано умышленным, а если несмертельное, то убийство автоматически квалифицируется как непредумышленное.

После довольно продолжительных рассуждений по упомянутым выше вопросам, которые в действительности довольно просты и могли быть изложены буквально в течение 5 минут, адвокат перешёл к фундаментальным правам личности. Да-да, Сойер умудрился зарулить в ту область, которая, вообще-то, относится к конституционному, а не уголовному праву! Адвокат напомнил, что в «Билле о правах» сформулирована чёткая юридическая аксиома: человека нельзя судить за такое правонарушение, сущность которого не будет ясно изложена. Это означает, что обстоятельства и сопутствующие убийству детали должны быть обвинением ясно сформулированы на этапе расследования, а потом доказаны в суде. Однако сторона обвинения вообще уклонилась от рассмотрения этого вопроса.

Об этих довольно простых и понятных вещах Сойер толковал более часа! По большому счёту он был прав и ничего глупого не сказал. Действительно, сторона обвинения, по сути, факт убийства не доказала — этот момент очень интересен, и на нём следует сделать сейчас акцент! Ничто не мешало адвокату поглумиться над противной стороной и предложить присяжным поразмыслить над простейшей логической задачкой. А именно: допустим, что прокурор прав и Паркмен действительно был расчленён профессором Уэбстером и сожжён в тигельной печи, но… но что, если Паркмен умер сам безо всякого внешнего воздействия и без малейшего криминала? Мужчина был немолод, в ходе полемичного разговора разволновался… у него приключился удар, и он упал с лестницы… Может такое произойти? Конечно, может! Профессор Уэбстер, ставший свидетелем случившегося, также разволновался, испугался подозрений в совершении убийства и решил избавиться от тела. Решение это ошибочное, да, но он запаниковал — такое случается. Уэбстер, разумеется, будет виноват в надругательстве над трупом, но подобное надругательство не делает его убийцей! А теперь — внимание! — вопрос: сторона обвинения доказала, что имело место именно убийство, а не тот гипотетический вариант, что изложен выше?

Правильный ответ: нет, не доказала!

Поэтому адвокат Сойер был прав, обращая внимание суда и присяжных на фрагментарность и недостаточность обвинительной базы. Но при этом из речи защитника становилось ясно, что адвокат не оспаривает факт убийства, а лишь критикует обвинение за некорректность или неполноту формулировок. Следует сказать со всей прямотой — так невиновность не доказывается!

Сойер, если только он действительно хотел спасти подзащитного, должен был обязательно сделать акцент на нескольких важнейших аспектах. Во-первых, ему следовало оспаривать идентификацию останков, найденных в Медицинском колледже. Во-вторых, он должен был показать наличие в показаниях Литтлфилда серьёзных противоречий и недомолвок. В-третьих, необходимо было доказывать платёжеспособность профессора Уэбстера и его готовность расплачиваться по долгам. В-четвёртых, адвокат должен был высказать обоснованное предположение о благополучном уходе Джорджа Паркмена из здания колледжа и его возможном убийстве в другом месте.

Ничего из отмеченных выше доводов в речи адвоката Сойера не прозвучало. Ещё раз повторим — это была не речь адвоката на сложном судебном процесса, а просто напросто вводная лекция по уголовному праву для студентов первого курса юридической школы.

С такой защитой будущее профессора Уэбстера выглядело весьма мрачным.

После весьма пространной, но слишком неконкретной речи адвоката начался вызов свидетелей защиты. В течение последующих 3-х с лишком часов на свидетельском месте побывали 16 человек, каждому из которых задавались однотипные вопросы о продолжительности знакомства с подсудимым и его репутации. Ответы звучали примерно одинаковые — собственно, поэтому все эти люди и попали в число свидетелей защиты. Свидетели утверждали, что знакомы с профессором Уэбстере 15-17-20 и даже более лет, и говорили о нём как о человеке «миролюбивом», «гуманном», «тихом», «не допускавшем насилия» и даже «любвеобильном», но, разумеется, не в плотском понимании слова.

Вместе с тем, из уст некоторых свидетелей прозвучали и характеристики иного рода. Уже второй из допрошенных свидетелей, некий Джон Пэлфрей (John G. Palfrey), заявил, что, по его мнению, профессора «можно считать довольно раздражительным человеком». Другой свидетель — Фрэнсис Боумен (Francis Bowen) — заявил, что Уэбстер имел репутацию человека «быстро возбуждающегося». Даже Дэвид Тредвэлл (David Treadwell), многолетний друг семьи Уэбстеров, регулярно бывавший у них в гостях и принимавший их в своём доме, признал, что Джон являлся человеком «несколько раздражительным». Правда, после этого он поправился и добавил, что профессор был «миролюбив и безобиден», но осадок от сказанного, безусловно, остался.

Довольно интересным оказался допрос художника Джона Фултона (John A. Fulton), проживавшего в Кембридже и выполнявшего для подсудимого заказ по оформлению некоего помещения. Не совсем понятно, что это было за помещение — в частном доме или в общественном здании, — но это даже и не очень важно. Во время выполнения работ проект был несколько упрощён, очевидно, с целью экономии средств, в результате многие остались недовольны результатом работы Фултона, что спровоцировало скандал. Современники, судя по всему, были хорошо осведомлены об этой истории, хотя нам сейчас сложно судить об истинной причине произошедшего и масштабе общественного негодования.

Как бы там ни было, во время перекрёстного допроса сторона обвинения припомнила эту историю, и свидетелю был задан ряд вопросов с подтекстом. Вопросы касались поведения профессора Уэбстера во время описанной выше неприятной истории и его объяснения с художником. Фултон, по-видимому, понял, к чему клонит обвинение, и ответы его оказались очень уклончивы. Он признал, что имел отношение к оформлению зала и изменению проекта, подтвердил факт своего разговора с профессором по поводу случившегося, но сообщил, что никакого гнева со стороны Джона Уэбстера не видел. По словам Фултона, обвиняемый лишь «выражал сожаление» из-за изменения первоначального плана оформления, но всё время оставался учтив и корректен.

Тут мы видим явный отзвук какой-то реальной конфликтной истории, которую разные рассказчики передавали по-разному, но никакого определённого вывода о случившемся сделать сейчас невозможно.

Утреннее заседание 28 марта — это был уже 9-й день процесса — открылось допросами очередных свидетелей защиты. Показания допрошенных полностью соответствовали тому, что говорили свидетели накануне — все они давали в целом позитивную характеристику Джону Уэбстеру, но допускали некоторые оговорки. Так, например, Натаниэль Боудич (Nathaniel I. Bowditch) после весьма высокопарных восхвалений незаурядных личных качеств подсудимого закончил свои показания тем, что назвал его «довольно раздражительным человеком». Под стать ему оказался некий Джон Хедж (J. D. Hedge), знавший профессора Уэбстера на протяжении четверти века. Дав высокую оценку характеру и поведению подсудимого, Хедж брякнул, что считал Уэбстера «человеком нервным и возбудимым» («nervous and excitable man»), хотя и «лишённым страсти» («not passionate»).

В общем, понимай, как хочешь…

Показания следующих 5 свидетелей — Каваны (James Kavanah), Эдвардса (Abram Edwards), Чандлера (Peleg W. Chandler), Ваймана (Morrill Wyman) и Спаркса (Pres. Sparks) — оказались во всём похожи на показания предшественников. Они ничего существенного для понимания дела не добавляли и лишь вызывали утомление однообразием смыслов и формулировок.

Однако когда на свидетельском месте оказался Честер Итон (Chas. O. Eaton), художник, выполнявший по поручению профессора Уэбстера наглядные пособия для лекций, настроение в судебном зале моментально изменилось. Итон оказался фактически первым свидетелем защиты, давшим дельные показания, которые можно было с толком использовать для оспаривания версии обвинения.

Итон рисовал различные плакаты и схемы, которые профессор Уэбстер демонстрировал слушателям во время лекций. Художник стал сотрудничать с подсудимым с января 1849 года, они довольно плотно общались, встречаясь порой по 4 раза в неделю. Общение носило сугубо деловой характер. В начале лета их контакты на время прекратились — это было связано с остановкой учебного процесса — но осенью профессор химии вновь стал давать художнику различные заказы.

Свидетель заявил, что Джон Уэбстер имел привычку запирать все двери своих помещений, так что к нему невозможно было пройти ни со стороны цокольного этажа [где находилась химлаборатория], ни через большой лекционный зал 2-го этажа. Для Уэбстера это была норма, и Итон заявил, что сталкивался с преградой в виде запертых изнутри дверей постоянно. Свидетель высказался об этом так: «У меня случалось бывать там, когда дверь оставалась заперта изнутри; много раз я уходил, не получив разрешения войти, даже в тех случаях, когда он [профессор Уэбстер] находился в своей комнате, и когда сам дворник не мог войти. В последний раз я был у него в комнате 12 ноября, по предварительной записи. Дворник сказал мне, что я не могу получить доступ внутрь. Мы попробовали несколько дверей, прежде чем смогли войти.»[27]

Это заявление нельзя не признать исключительно важным, ведь оно подрывало краеугольный камень показаний Литтлфилда, важнейшего свидетеля обвинения! Напомним, что уборщик рассказал суду, будто причиной возникновения его подозрений в отношении профессора Уэбстера послужило то, что после 23 ноября все двери в химлабораторию и прилегающие к ней помещения оказались заперты. Теперь же нашёлся свидетель, который утверждал, что запирание дверей являлось для подсудимого нормой и никаких подозрений не могло вызвать. Литтлфилд фактически был пойман на лжи, причём на лжи в очень чувствительном моменте, связанном с объяснением его мотивации в этом деле. Заявление Итона, столкнувшегося с запертыми дверями за 11 дней до исчезновения Джорджа Паркмена и искавшего вместе с Литтлфилдом возможность попасть в химическую лабораторию, можно было очень эффективно использовать для опровержения показаний уборщика.

Разумеется, сторона обвинения сразу же поняла опасность слов свидетеля, и художник подвергся весьма напряжённому перекрёстному допросу. Однако сбить Итона с толку не получилось — он уверенно повторил сделанное ранее утверждение и даже усилил его, уточнив, что закрывание дверей профессор Уэбстер практиковал постоянно и отпирал отнюдь не всегда даже в тех случаях, когда находился внутри.

Следующий свидетель — Сэмюэл Грин (Samuel S. Green) — также дал очень интересные и важные показания. По его словам, в первое после исчезновения Паркмена воскресенье — то есть 25 ноября — он в вечернее время зашёл в офис местного налогового чиновника. В то же самое время туда явился уборщик Медицинского колледжа Эфраим Литтлфилд. Помимо них в помещении находились и другие люди, по-видимому, это было нечто вроде приёмной, в которой посетители дожидались вызова к чиновнику. Среди присутствовавших зашёл разговор о различных городских новостях и, разумеется, возник оживлённый обмен мнениями по поводу широко развернувшихся поисков Джорджа Паркмена.

Литтлфилд рассказал присутствовавшим, что видел, как в пятницу днём пропавший без вести джентльмен входил в здание Медицинского колледжа, а потом уходил из него.

Показания Грина переворачивали всё дело с ног на голову. Они не только давали повод усомниться в искренности Литтлфилда, но заставляли думать, что реальная картина случившегося с Паркменом имеет мало общего с официальной версией преступления. Свидетель подвергся жёсткому перекрёстному допросу, но выдержал его очень достойно. Сэмюэл Грин не только в точности повторил свой первоначальный рассказ, но и сделал кое-какие немаловажные уточнения. Так, в частности, свидетель добавил, будто Литтлфилд упоминал о передаче мистеру Паркмену в стенах колледжа неких денег, вроде бы он назвал сумму в 480$, но в этой части свидетель не был уверен в точности своих воспоминаний. Кроме того, Сэмюэл Грин рассказал о свидетелях, слышавших слова Литтлфидла. В частности, он назвал некоего Эдварда Уитни (Edward Whitney), с которым он позже обсудил рассказ уборщика колледжа, и Уитни подтвердил ему, что слышал то же самое [что и Грин]. Затем свидетель сделал ещё одно немаловажное уточнение, сказав, что у него сложилось мнение, будто Литтлфилд видел те самые 480$, что были переданы Джорджу Паркмену.

В общем, представители обвинения, допрашивавшие Сэмюэал Грина, не только не сумели скомпрометировать его как свидетеля, но напротив, невольно поспособствовали тому, что он сообщил суду разнообразные детали, о которых поначалу не упомянул.

Показания этого свидетеля позволяли посмотреть на поведение Эфраима Литтлфилда под новым углом, и притом весьма неожиданным! Литтлфилд видел, что Паркмен получил значительную сумму денег [кратно более годового заработка самого Литтлфилда!], а стало быть, у него появлялся весомый мотив для нападения. Литтлфилд не был знаком с Паркменом лично и никогда никаких дел с ним не вёл, — а это значит, что уборщик не попадал в круг подозреваемых лиц, точнее говоря, подозреваемых в первую очередь. И наконец, именно Литтлфилд заявил, будто Паркмен благополучно ушёл из колледжа — профессор же Уэбстер такого никогда не заявлял.

Так чьё же поведение более подозрительно — уборщика Литтлфилда или отданного под суд профессора химии?

Нельзя не признать того, что Сэмюэл Грин оказался очень ценным для защиты свидетелем. Фактически он выполнил работу адвокатов — бросил тень обоснованного сомнения на главного свидетеля обвинения. Ирония судьбы заключается в том, что Грин сделал бесплатно ту работу, которую за деньги должен был сделать — но так и не сделал! — адвокат Сойер.

Следующий свидетель оказался также весьма полезен для подсудимого, хотя и говорил совсем о другом, нежели предыдущий.

Судья Фэй (Fay), хорошо известный в Бостоне и всеми уважаемый джентльмен, являлся большим другом подсудимого. В чём прямо и признался в самом начале своих показаний, сообщив, что знаком с Джоном Уэбстером от 20 до 30 лет, причём близкие отношения поддерживает уже 15 лет. Свидетель охарактеризовал подсудимого как «нервного, легко возбудимого человека» («he is a nervous, excitable man»), но тут же подчеркнул, что «никогда не слышал, чтобы он был склонен к насилию» («never heard that he was a man of violence»). Из описанного выше мы можем заключить, что подобная характеристика Джона Уэбстера являлась типовой, так что ничего особенно интересного в этих словах Фэя нет.

Далее судья перешёл к своим воспоминаниям, связанным с последней неделей ноября минувшего года, то есть тем временем, когда стало известно об исчезновении мистера Паркмена и начались его розыски. В те дни судья Фэй виделся с профессором Уэбстером, и в этом не было ничего необычного, поскольку они действительно хорошо дружили. В день исчезновения Паркмена, то есть 23 ноября, они повстречались в 9 часов вечера и провели некоторое время вместе. Судья припомнил, что встреча произошла в доме Тредвелла, того самого джентльмена, чьи показания суду прозвучали накануне в самом конце заседания. Подсудимый был с женой, там же находился ещё один почтенный джентльмен Моррил Уайман (Morrill Wyman), также с супругой [Моррил Уайман — это старший брат свидетеля обвинения Джеффриса Уаймана, известный врач, оставивший след в истории медицинской науки, Моррил являлся большим другом подсудимого и его многолетним партнёром по карточной игре]. Спустя несколько часов после предполагаемого убийства, Джон Уэбстер оставался совершенно спокойным и вёл себя естественно.

Судья Фэй несколько раз виделся с профессором и позже. Встречи происходили по вечерам в воскресенье 25 ноября, понедельник и вторник. В понедельник свидетель играл в твист с женой и дочерью Уэбстера и с ним самим. Таким образом, встречи происходили на протяжении 4-х вечеров подряд. Всё это время подсудимый оставался совершенно спокойным, ничто в его поведении не вызывало подозрений о возможной причастности к чудовищному убийству и попытке уничтожения трупа.

Это были важные показания, во-первых, потому, что они характеризовали морально-психологическое состояние подсудимого, который вёл себя как невиновный, а во-вторых, потому, что исходили эти показания из уст профессионального и опытного юриста, повидавшего на своём веку немало преступников.

Убежденность судьи Фэя в том, что на скамье подсудимых находится ни в чём не повинный человек, явственно сквозила в словах его сдержанного, но убедительного монолога. Перекрёстному допросу судью подвергать не стали, по-видимому, сторона обвинения выразила таким образом почтение его статусу, но одновременно и уклонилась от новых [невыгодных для себя] деталей. Не вызывало сомнений, что судья имеет понятие о тактике перекрёстных допросов и готов к любым ловушкам прокурора. Сторона обвинение предпочла его не трогать, и, наверное, это было правильное решение.

После судьи кресло свидетеля занял Джошуа Киддер (Jos. Kidder), который продолжил линию, связанную с рассказом о поведении профессора Уэбстера после предполагаемого совершения убийства. Киддер держал аптеку неподалёку от Гарвардского Медицинского колледжа и хорошо знал профессора Уэбстера. 23 ноября около 16:45 тот явился в аптеку и купил коробку одеколона с 6-ю флаконами, которую унёс с собою.

Уэбстер, совершивший, по версии следствия, убийство несколькими часами ранее, был очень спокоен. Его поведение ничем не отличалось от того, что он демонстрировал в другие дни. Аптекарь денег с профессора не взял, а лишь вписал покупку в счёт для оплаты в последующем.

Далее перед судом предстали дочери Джона Уэбстера — Марианна (Marianne), Хэрриет (Harriet) и Кэтерин (Catharine). Каждая из них дала развёрнутые показания о времяпрепровождении отца в период с 23 по 30 ноября (то есть со дня предполагаемого убийства Джорджа Паркмена до ареста). Рассказы сестёр были очень детальны и излагали последовательность событий буквально по часам. Пересказывать недельный хронометраж вряд ли здесь нужно, поскольку информация эта ничем не обогащает настоящее повествование, но нельзя не отметить того, что показания сестёр полностью соответствовали показаниям о времяпрепровождении отца, данным суду другими свидетелями защиты. Из рассказов дочерей следовало, что отец в последнюю неделю пребывания на свободе проводил дома много времени и не выказывал ни малейших признаков волнения. Он ходил в гости, играл дома в карты, подолгу работал в саду, читал газеты, обсуждал с дочерьми прочитанные книги, в воскресенье посетил церковную службу, правда, приехал на неё отдельно. Показания Марианны, Хэрриет и Кэтерин хорошо согласовывались между собой и в целом выглядели заученными наизусть. Ничего удивительного в этом не было, поскольку дочери обвиняемого имели в своём распоряжении достаточно времени для того, чтобы должным образом согласовать между собой то, что они намерены были сообщить суду.

Разумеется, сторона обвинения обратила внимание на исключительную полноту и детализацию показаний, но намёк на ошибочность воспоминаний был «отбит» с ходу и притом очень удачно. Марианна Уэбстер заявила, что ведёт подробный дневник, а кроме того ежедневно пишет письма двоюродной сестре, а потому для неё не составляет проблемы буквально по минутам восстановить события того или иного дня. После такого ответа прокурор моментально утратил интерес к продолжению допроса и ни саму Марианну, ни её сестёр более не беспокоил.

Также суду дала показания Энн Финниген (Ann Finnigan), ещё одна обитательница дома Уэбстеров. Не совсем понятно, кто эта женщина — она лишь сообщила о себе, что приехала к Уэбстерам 16 ноября и с того дня оставалась в доме. Энн в целом подтвердила показания дочерей, добавив, что профессор являлся человеком привычки и чётко следовал выработанной схеме времяпрепровождения. Он всегда завтракал в интервале от 7:30 до 8 часов утра и обедал в 2 часа пополудни. С период с 16 по 30 ноября всего один раз время обеда было смещено ближе к полудню, т. к. Уэбстер вернулся раньше. Это было в среду 28 ноября, накануне Дня Благодарения.

Нельзя пройти мимо того, чтобы не сказать несколько слов о попытке защиты получить от врачей, проводивших осмотр останков Джорджа Паркмена, дополнительную информацию. С этой целью в суд сначала был вызван доктор Мартин Гэй (Gay), который после нескольких вводных вопросов адвоката Сойера сообщил, что конечности убитого выглядели так, словно подверглись продолжительному пребыванию в воде. Специфическое изменение кожи вследствие долго контакта с водой или влажным предметом обозначается специальным термином «мацерация».

Также доктору был задан вопрос о прижизненности удара ножом, рана от которого присутствовала в середине грудной клетки убитого. Доктор затруднился с ответом, заявив, что порез мог быть нанесён как до наступления смерти, так и после. Для правильного ответа на подобный вопрос требуется исследование под микроскопом прилегающих к ране мягких тканей (т. н. гистология), но в те времена данное направление медицины ещё не появилось. Кроме того, напомним, что участок груди вокруг раны подвергся воздействию какого-то активного химического соединения, возможно поташа или соляной кислоты, в результате чего произошло обесцвечивание кожи и уничтожение волосяного покрова. Такое воздействие исключало возможность определить на глаз существование кровоизлияния в области раны. По этой причине врач в середине XIX века никакого суждения о прижизненности ранения вынести не мог.

Следующим свидетелем стал доктор Уинслоу Льюис (Winslow Lewis), весьма известный в Массачусетсе человек. Семья Льюисов восходила корнями к первым пуританам, обосновавшимся в Новой Англии двумя столетиями ранее, отец его являлся строителем капитального маяка на подходе в Бостону и тем увековечил своё имя в истории штата. Сам 19-летний Уинслоу Льюис в 1818 году не сумел поступить в Медицинский колледж, и Джон Уэбстер, ныне подсудимый, утешал молодого человека и обещал, что у того всё получится на следующий год. То есть уже за 30 с лишком лет до описываемых событий Льюис и Уэбстер поддерживали отношения дружеские и даже доверительные.

Уинслоу Льюис действительно поступил в Гарвардский Медицинский колледж в 1819 году и успешно его окончил, продолжив образование в Европе. После возвращения в США Льюис осуществил перевод на английский язык и последующее издание ряда медицинских книг, приобретённых во Франции и Германии, в том числе фундаментального анатомического атласа. Работая в городской больнице Бостона и в больнице местной тюрьмы, Уинслоу Льюис стал широко известен и приобрёл немалую популярность среди населения Бостона и пригородов. Благодаря этому, а также удачному происхождению (из семьи старых пуритан!) и большим семейным связям Льюис сделал неплохую политическую карьеру, добившись неоднократного избрания в парламент штата Содружество Массачусетса. В последующие годы он вёл разнообразную общественную работу и занимал различные должности, с медициной не связанные. В частности, он являлся попечителем Бостонской публичной библиотеки, возглавлял Историко-генеалогическое общество и т. п.

Уинслоу Льюис, наряду с судьёй Фэем, являлся одним из немногих влиятельных друзей Джона Уэбстера, не отвернувшихся от профессора после его ареста. Поэтому появление этого человека в зале суда в качестве свидетеля защиты в каком-то смысле являлось закономерным.

В этой связи интересно то, что адвокаты не стали задавать Льюису вопросы о характере подсудимого, а сосредоточились сугубо на медицинском аспекте дела. Свидетелю были заданы вопросы о характере ножевого ранения грудной клетки, найденной в чайной коробке, и Льюис уклончиво ответил, что затрудняется определить его прижизненность и то, насколько причинённая рана оказалась смертельна. Далее он заметил, что не считает, будто подобную рану мог нанести профессор Уэбстер, но этот тезис не объяснил, и сейчас нам сложно понять, что именно хотел сказать данной фразой свидетель.

Адвокат Сойер продемонстрировал Льюису фрагменты частично сожжённой нижней челюсти потерпевшего и поинтересовался тем, когда, по его мнению, кость была сломана — до сожжения или после? Врач затруднился с ответом.

На вопрос о возможной мацерации конечностей убитого Уинслоу Льюис ответил положительно. По его словам, кожные покровы нижних конечностей действительно были мацерированы, но про тазовую область и грудную клетку он такого сказать не мог. Также свидетель ответил на ряд вопросов, связанных с организацией осмотра останков членами коронерского жюри (кто и когда это делал, где находились отдельные члены жюри).

В целом показания Уинслоу Льюиса оказались весьма сдержанными, в том смысле, что от старого друга подсудимого можно было ожидать более ярких и убедительных слов в его защиту. Тем не менее, признание факта мацерации ног жертвы, о которой судмедэксперты ранее не упомянули ни единым словом, можно было использовать в последующей защите подсудимого для оспаривания места и времени совершения преступления.

Следующий свидетель защиты — доктор Холмс (Holms), хирург по своей специализации — допрашивался как судебно-медицинский эксперт, то есть лицо, обладающее особыми знаниями и навыками. Защита поставила перед Холмсом вопрос о количестве крови, содержащейся в человеческом теле. Очевидно, это было сделано с целью указать в последующем на отсутствие крови в помещениях профессора Уэбстера в здании колледжа. Эксперт, сославшись на мнения неких уважаемых учёных, фамилии которых он, правда, не назвал, заявил, что крови в теле человека много. По измерениям одного учёного масса крови достигает 27 фунтов (12,2 кг), а по измерениям другого и того больше — примерно 34 фунтов (15,4 кг), объём же составляет около 17 кварт (16 литров).

Доктор Холмс и его неназванные учёные здорово напортачили в своих измерениях. Современная медицина оперирует совсем другими численными показателями. Считается, что у мужчин объём крови не превышает 6 литров, а у женщин — 4, причём эти числа округлены в большую сторону, у подавляющей части населения они заметно ниже. В общем, доктор Холмс во время дачи показаний в суде сильно ошибся, но адвоката Сойера это устроило, поскольку в его интересах было показать неизбежность большой кровопотери во время расчленения трупа.

В XIX и в первой половине XX столетий особую категорию зрителей, следивших за ходом открытых судебных процессов, составляли т. н. «гости судьи». Это были лица, допускаемые в зал по особым пригласительным билетам, подписанным ведущим процесс судьёй. Билеты эти распространялись среди разного рода важных персон — руководящих работников городской администрации, парламентариев, прокуратуры и полиции. Такие «гости» занимали специально подготовленные места неподалёку от судьи отдельно от обычных зрителей. Количество гостевых билетов соответствовало количеству кресел, поэтому если обычные зрители толпились в проходах, садились на колени родственников или даже влезали на подоконники, то гости судьи всегда были обеспечены сидячим местом. Из-за этого иногда приключались забавные беспорядки — раздраженные зрители захватывали стулья и кресла «гостей судьи», что расценивалось как нарушение общественного порядка и приводило к срыву заседания.

Другой вопрос, интересовавший защиту, был связан с наличием на останках, найденных в Медицинском колледже, костных мозолей, указывавших на срастание костей после переломов. Судмедэкспертиза обошла стороной эту деталь, очевидно, посчитав, что костные мозоли не имеют отношения к убийству и расчленению потерпевшего, но защита, по-видимому, питала надежду оспорить опознание останков. И сделать это можно было как раз, основываясь на факте наличия у убитого костных мозолей, поскольку о прижизненных переломах Джорджа Паркмена ничего не было известно.

Доктору Холмсу был задан ряд вопросов о природе образования костных наростов на местах сращения переломов. Эксперт уклончиво ответил, что темп образования костных мозолей и их размер зависит от величины содержания кальция в крови, что напрямую связано с питанием, возрастом, наличием некоторых заболеваний. Ответ носил самый общий характер, впрочем, как и вопрос.

Сторона же обвинения поинтересовалась возможностью определить прижизненность или посмертность перелома кости по характеру излома, но Холмс разъяснил, что нет никаких указаний на то, что кость ломается по-разному в зависимости от того, жив ли человек или мёртв.

В целом показания Холмса мало что дали защите, но вот следующий свидетель оказался не в пример интереснее. Этим свидетелем стал профессор Эбен Нортон Хорсфорд (Eben Norton Horsford), ещё один стародавний друг и даже союзник Джона Уэбстера. Это был интереснейший человек, настоящий учёный-энциклопедист, которыми был так богат XIX век. Хорсфорд с полным правом заслуживает того, чтобы сказать сейчас о нём несколько слов.

Родившийся в июле 1818 года Хорсфорд поначалу интересовался точными науками и окончил инженерную школу. Он некоторое время преподавал черчение и математику, но затем его внимание привлекла геология. Серьёзно углубившись в изучение этой науки, Хорсфорд испытал искренний интерес к органической химии и занялся изучением этого нового направления химической науки. Произошло это в 1842 году, на 25-м году жизни, во время поездки Эбена по Европе. Поездка эта носила учебно-ознакомительный характер — Хорсфорд посещал германские университеты, лаборатории известных учёных, предприятия, специализировавшиеся на выпуске химической продукции.

По возвращении в США Эбен Хорсфорд близко сошёлся с профессором Уэбстером. Последний помог молодому учёному в 1847 году занять профессорскую вакансию по кафедре физики в Научной школе Лоуренса (Lawrence Scientific School). Основным соискателем на это место являлся некий Генри Дарвин Роджерс, которому профессор Уэбстер противостоял всегда и во всём. Причина их конфликта не до конца понятна. Уэбстер называл Роджерса религиозным фанатиком и человеком инквизиторских убеждений, которого нельзя допускать к естественным наукам. Однако есть свидетельства того, что причина конфликта лежала в иной плоскости. Генри Роджерс поддерживал группу профессора Джорджа Б. Эмерсона, стремившегося изгнать Уэбстера из Гарварда.

В общем, в 1846 году в Гарварде шла незаметная постороннему глазу борьба различных центров силы, что в научных сообществах происходит сплошь и рядом. Уэбстер привлёк Хорсфорда на свою сторону и предложил поддержку в борьбе за соискание профессорского места. Задействовав все свои связи, Уэбстер обеспечил Хорсфорду победу во время голосования «Гарвардской профессорской корпорацией» 30 января 1847 года. Причём победа оказалась «чистой» — против кандидатуры Хорсфорда не проголосовал ни один профессор! Это случай не уникальный в истории Гарварда, но редкий.