Помоги проекту - поделись книгой:
Вспоминаю, как однажды, когда мы уже знали о его тяжелом недуге, в одном из концертов девочка-редактор случайно сообщила Иосифу Давыдовичу неверное время выхода на сцену, и он приехал за полтора часа до выступления. Я зашел к Иосифу Давыдовичу в гримерку с извинениями, а он сказал мне фразу, которую не забуду никогда: «Я потерял целый час своей жизни». И я понял, что время для него — бесценно, ибо он жил, стремясь как можно больше принести пользы каждой минутой, каждым мгновением своего пребывания на этой земле.
Он был чрезвычайно остроумен и помнил множество баек и случаев из жизни знаменитых людей. Истории из его уст можно было слушать часами: одна интереснее другой. Иосиф Кобзон был знаком с самыми выдающимися личностями своего времени: поэтами, композиторами, политическими деятелями, врачами, депутатами, спортсменами, космонавтами, знал множество историй из их жизни. В его рассказах они представали не забронзовевшими знаменитостями, а простыми и отзывчивыми людьми, обладающими чувством юмора.
…Во время выступлений в Кремлевском дворце я всегда провожал Иосифа Давыдовича к выходу на сцену от гримерки. Как известно, закулисье всегда заполнено какими-то ящиками, лежащими на полу проводами, реквизитом, софитами… Когда входишь из светлого коридора в темноту закулисья, глаза не сразу могут привыкнуть к сумраку, и я рассказывал Кобзону о возможных препятствиях на пути. И вот однажды он поведал мне об одном смешном случае со знаменитым американским предпринимателем Хаммером, который начал сотрудничать с Советской Россией еще при жизни Ленина. Когда Ленина уже не стало, в преклонном возрасте Хаммер посетил Москву и попросил отвести его в мавзолей. И вот привели его в мавзолей, сопровождающие подсказывают, где повернуть — налево или направо, чуть-чуть пригнуться, посмотреть под ноги, пройти еще три шага, подняться или спуститься по ступеням, и наконец, после всех лабиринтов, они вышли из мавзолея наружу. И тут Хаммер спросил: «А где же Ленин?»
В моем сознании, в моей душе Кобзон прочно и навсегда занял место еще с самого детства, с той поры, когда я даже не знал имени человека, исполнявшего «Морзянку», «Бирюсинку», «И опять во дворе». А самое сильное впечатление произвела песня «Куба — любовь моя». В одном из телевизионных концертов ее исполнял мужественный бородатый певец в военной форме с автоматом в руках. Я хотел быть похожим на этого человека, быть таким же сильным борцом за свободу народа Кубы, даже попросил родителей купить мне автомат и играл во дворе в защитника всех угнетенных. Слушая эти песни, я с малолетства черпал и впитывал в себя по крупицам изысканный вкус и величайшее достоинство, присущие творческой манере Иосифа Дывыдовича.
Концерты, встречи, совещания, заседания в Государственной думе, записи в студиях… Порою я задавал себе вопрос: «А отдыхает ли он?», потому что даже в компании друзей, во время застолий, он все равно работал: пел без устали, был непревзойденным тамадой, тут же мог решать житейские и людские проблемы и государственные задачи — в этом весь Кобзон, для которого не существовали слова «потом» или «еще успею». Он все делал сразу и четко, не откладывая на завтра.
Когда мы работали с ним над каким-нибудь проектом или концертом, он дотошно и вдумчиво вчитывался в то, что я ему предлагал как режиссер. Особенно ярко это проявилось при создании цикла военных музыкальных спектаклей «Письма с фронта». Я придумал историю, что «письма с фронта» — это все, что пришло к нам из той далекой жизни: не только треугольные конверты, но и вещи, награды, документы, воспоминания, песни, стихи, хроника… Иосиф Давыдович подробно обсуждал сценарий концерта, тщательно и бережно подбирал материал, работал над каждой фразой, каждым словом.
Мы создали с ним несколько программ, посвященных Великой Отечественной войне, и я видел и чувствовал поистине святое отношение Иосифа Кобзона к памяти о Великом подвиге наших людей, подаривших мир будущим поколениям. Кобзон пел песни военных лет, а драматические артисты — Сергей Шакуров, Элина Быстрицкая, Владимир Гостюхин, Валерий Золотухин — играли сцены и отрывки из военных спектаклей, читали стихи и письма бойцов. И с каждым из них Кобзон мог подолгу репетировать, вновь и вновь отрабатывая верные интонации, эмоции, переходы от текста к песням.
Меня всегда поражало его отношение к жизни, ко всему, что его окружает. Он был абсолютно бескомпромиссен, мог честно и прямо сказать людям в глаза о том, что ему не нравится.
Это большое счастье, что мне довелось дружить с этим человеком — не только блистательным артистом, но и подлинным гражданином своей страны. Не проходило ни одного значимого политического события в нашей стране, в котором не принимал бы участие Кобзон. В одном из интервью Иосиф Давыдович сказал, что всегда стремился быть первым — и в горячих точках, и на Дубровке, и на БАМе, и на эстраде: это был принцип его жизни, которому он не изменял никогда.
Можно сказать, что с его уходом страна осиротела. Кобзона не заменит никто. Нам же остается хранить и беречь память о нем…
Юлий Гусман
режиссер театра и кино, телеведущий, заслуженный деятель искусств РФ
Мы общались с Иосифом Давыдовичем в течение 55 лет. Так вот главное качество его было — делание добра. Казалось, что ему было дело до каждой проблемы своих друзей, своих родных, своих товарищей по работе, своей команды. Как он успевал, откуда брал нравственные силы? Будучи уже больным, уезжал куда-то из Москвы, возвращался с гастролей, чтобы сжигать себя для других, раскрывать крылья, пытаясь прикрыть собой слабых, а иногда и беззащитных. Это поразительно!
Я бы не хотел быть пафосным и излишне поэтичным, метафоричным. Скажу просто, что я всегда и всюду видел его веселым, оптимистичным, жизнеутверждающим, любящим жизнь, и жизнь ему отвечала тем же. Он любил свою жену, детей, внуков. Есть песня «Я люблю тебя, жизнь», которую он пел, — это не просто слова. Он не мог не протянуть руку, когда нужна была помощь, он не мог не подставить плечо, когда нужно было опереться. Он не мог не приехать, не поздравить, не помочь всем людям, которые нуждались в поддержке. Я помню множество потрясающих историй, которые происходили просто на моих глазах.
А как он говорил тосты, как пел на всех праздниках, юбилеях, именинах, где его просили! С тем же удовольствием, энергетикой, наслаждением, что и на сцене.
Кобзон пел очень часто на нашей премии «Ника». Помню, была одна из первых церемоний в Доме кино, когда ничего еще не было отлажено, когда мы не имели каких-либо серьезных декораций, световых спецэффектов, когда все делалось на живую нитку. И вот Кобзона пригласили, чтобы он вручил премию. Он вышел, сказал какие-то очень хорошие, светлые слова, передал статуэтку Ники. А его просят: «Пожалуйста, спойте одну или несколько песен». Конечно, о чем говорить!
И вот он спел песню. И вторую. Браво! Спел третью. Я стоял в кулисах, делал, как обезьяна, какие-то движения, знаки. Потом четвертую… Не хотите ли еще? Да! В тот вечер Кобзон спел девять песен. На десятой песне, когда он опять спросил, не хотите ли еще, я стал чуть ли не вытаскивать его за ноги со сцены. Зал орет — а-а-а! Он нарушил распорядок, сценарий. Но это было счастье, потому что от него шла такая позитивная энергия добра и волна высокой культуры, музыкальной и человеческой. Это была чистая радость.
Рекордов Иосифом поставлено много. Вот, например, один из его юбилеев, по-моему, это было шестидесятилетие, в концертном зале «Россия», где сейчас находится парк Зарядье. Пришло двенадцать тысяч человек, зал полный. Он пел один, не так, как сейчас выходят на сцену коллеги, друзья юбиляра, поздравляют. Он пел, пел. Весь репертуар. А он у него бесконечный, тысячи песен. И он пел, пел. В час ночи закрывали метро. И часть зрителей ушла, чтобы успеть. Остались только те, у которых есть машины и возможность поймать такси, и те, кто уйти не может, — главный режиссер театра, друзья.
Нас осталось человек четыреста-пятьсот. «Ну что, ребята, устали?» Он пел, а устали мы. «Хотите, чтобы еще спел?» Зал: «Да, еще», — слабыми такими голосами, увядшими, тихими. До полтретьего ночи он пел, не переставая. И полтретьего ушел. Я всегда об этом рассказываю, потому что его никто не заставлял тогда петь. Ему это было нужно. Когда душа поет, он наслаждается тем, что может со своей песней летать и парить над залом.
Он был обязательный до безумия человек. Скажу об одном примере, хотя их все знают множество. Я снимал на «Азербайджанфильме» свой знаменитый фильм «Не бойся, я с тобой». И нужна была песня. Мы единодушно решили еще в Баку, что это будет песня Кобзона, героическая, для главного героя. Нужно было срочно ее записывать, потому что уже шел монтажный период. А там нельзя было петь под фонограмму. Короче, мы полетели в Москву. Прилетели рано утром. И сразу пошли к нему домой. А было часов шесть или семь утра. Он вставал рано.
Позвонили. Вышла Нелли, удивленная нашим визитом. Она пошла звать Иосю. Он вышел уже в халате через три минуты. Как будто сейчас не раннее утро, а середина дня. Услыхал о нашей просьбе. И вот что было удивительно: он ни одной секунды не отказывался, не кокетничал, не строил из себя — «ну, что вы, ребята, у меня столько дел сегодня», а у него всегда было много дел. И ведь он только приехал из Афганистана, буквально накануне вернулся. Он оделся. Мы поехали. Блестяще записал пять номеров. Они сейчас звучат в фильме, все живые, с его благородным голосом.
Я был потрясен даже не тем, как он согласился на запись, даже не тем, какой у него волшебный, бархатный с полутонами, с наполнением образа голос, и не тем, какие это были песни. Но тем, как он это делал. Совершенно так, как будто мальчишка из самодеятельности, который все делает с восторгом, которому тут все интересно…
Еще расскажу, как Иосиф был на свадьбе моей дочери. Она вышла замуж за англичанина, из серьезной семьи, потомка Кембриджей, лордов. И собралось больше 450 человек. Приехали девяносто человек из Великобритании, много лордов, пэров, министров… Все, кто о нашей дружбе знал, просили Иосифа спеть, и он, конечно, спел замечательно сам, потом дуэтом. И вот зовут жениха. Он вышел. И Иося спокойно ему сказал: «Джеймс, я хочу выпить за вашу любовь, за все, что в таких случаях говорят. Но я хочу, чтобы ты знал, наша Лолочка никогда не может быть разведенной, только вдовой. Запомни!» И это вот «только вдовой» осталось в истории.
И еще расскажу один случай. Я снимал фильм уже здесь, в Москве, «Парк советского периода». В основе — история про журналиста, который попадает в некий парк, в котором царит советская жизнь. Много спецэффектов, переходов во времени. И вот по сюжету фильма объявляют, что к нам приехал наш замечательный комсомольский певец. (Это был Кобзон.) Он, молодой, красивый, в плащ-палатке, поднялся на борт машины ГАЗ-61 и пел оттуда советские песни, которые мы все знаем. «Забота у нас такая…» и т. д. Это была такая машина времени. Он, действительно, пел на целине. А потом в восьмидесятых, в двухтысячных пел.
Кобзон прожил такую большую жизнь! Можно было еще ему жить долго-долго, он провел такую насыщенную жизнь, наполненную большим светом. Я говорю о нем как о родном человеке, в котором ощущал себя.
И однако Кобзон не был таким, как бы сказать, добрячком. Когда нужно было вступиться за правое дело, он был очень сильным. Он — настоящий мужчина, этого нельзя было у него отнять. Когда он видел несправедливость, то превращался в камень и сталь…
И последнее, о чем хотелось бы вспомнить. Маленький, но очень приятный факт на моем юбилее, несколько лет назад. Я вышел в фойе… А Иосиф говорил по телефону с кем-то. Вдруг слышу: «Да, Владимир Владимирович, да. Здесь мы, у Гусмана, у Юлия Гусмана юбилей. Вот поздравляем. Да, хорошо. Путин тебя лично поздравляет», — и протянул мне телефон. Пустяк, но это был торжественный момент — разговор с Президентом России! Понятно, что Кобзон с ним много раз разговаривал, понятно, что для него это не было так необычно, как для меня, но я знаю мало людей, которые бы протянули телефон, чтобы президент вас поздравил…
Когда уходит большой артист и певец, его самые лучшие песни, самые известные шлягеры, ставшие песнями всего народа, песни великого художника, для нас будут жить еще много-много лет. И это большое счастье, что с нами были и остаются голос, душа и крылья Кобзона.
Андрей Дементьев
(1928–2018 гг.)
поэт, заслуженный деятель искусств РФ
Иосиф Кобзон — открытие XX века и его символ. Великий певец, король эстрады, верный рыцарь искусства — он посвятил свой могучий талант и свою жизнь людям. И их любовь к нему безгранична, ибо она взаимна. Кобзон все делает блестяще: и поет, и дружит, всегда оставаясь самим собой.
И еще он очень добрый человек. Это знают многие, кого он поддерживал в трудную минуту, кому помог в беде. Это знают его молодые коллеги.
Я счастлив, что мы дружили.
Человек ХХ века — Иосиф Кобзон принадлежал каждому мгновению нашей жизни, когда звучал его прекрасный голос.
Посвящение Иосифу Кобзону
Николай Добронравов
поэт-песенник, киноактер, член Союза писателей
Шестидесятые годы. Это было замечательное время. Сейчас все разложили по полочкам — «период оттепели», «период застоя»… А тогда мы просто жили. Это было время целины, время строек, полетов в космос. Сейчас это кажется невероятным, что люди с университетским дипломом, в клетчатой ковбоечке, с томиком Ремарка отправлялись в Сибирь на стройку. И нам посчастливилось попасть в гущу этих событий. Мы познакомились с настоящими романтиками. Монтажники-высотники оказались поэтами, одаренными людьми. Жили они трудно, ели «гидрокурицу» (камбалу, значит), но были счастливы. И мы были счастливы. Мы писали песни для этих людей и про этих людей. А Иосиф их пел. Пел с пронзительной убедительностью, пел, словно заглядывая в будущее. «С нас почти исторический пишут портрет» (это строка из песни «Прощание с Братском») звучала в его исполнении горькой усмешкой. Как мог предвидеть молодой тогда певец, что через 20 лет люди, которые выстроили эту страну, которые сделали так много для других людей, а не для себя, что эти люди, оказывается, зря трудились, зря боролись, жили зря!
Мне всегда казалось, что он не имеет никакого морального права уходить со сцены, пока жив хотя бы один ветеран Великой Отечественной войны. Потому что придет снова 9 Мая, и эти люди, оставшиеся в живых, будут ждать, что, как всегда, к ним придет Кобзон и будет петь и фронтовые песни, и «День Победы», и «Поклонимся великим тем годам». И, увидев в зале их седины, их глаза, их слезы, он поймет, что нужен им.
Александр Достман
продюсер, организатор концертов, президент Культурного благотворительного фонда «АРТЭС»
Культурный фонд «АРТЭС» являлся организатором всех гастрольных туров Иосифа Кобзона, включая знаменитый «Прощальный тур Иосифа Кобзона» 1997 года. Тур был невероятно сложным. Представьте нашу группу в 240 человек артистов (оркестры и хоры) с графиками ежедневных концертов: ночью переезд — вечером концерт, ночью переезд — вечером концерт. И так мы двигались через множество городов, начиная от Прибалтики и до Сибири. 120 концертов. И завершающий концерт Тура в Кремле — 13 часов прямого эфира. Этот концерт попал в книгу рекордов Гиннеса. Конечно, такой масштаб Тура соответствовал масштабу личности Иосифа Кобзона, певца и гражданина.
А в 1997 году ведь не так все было, как сейчас: даже в крупных городах не было концертной техники, звуковой аппаратуры. И приходилось везти и декорации, и аппаратуру. Все свое, мы были абсолютно независимы. Летали отдельным самолетом. Либо передвигались на автобусах, поездах, паромах, тралами везли аппаратуру и декорации. Работали на пределе сил. Техническая, административная, режиссерская и декорационные группы часто даже отказывались ехать в гостиницу — монтаж-демонтаж — переезд — и все по новой. Напряженный был график. Но зато… популярность Кобзона была колоссальной. И, хотя нагрузки Иосифа Давыдовича были огромными — каждый концерт продолжался по 4–6 часов, для него эти концерты в бывших советских республиках и России были не просто прощанием с горячо любимым зрителем, это было прощание с великой державой, гражданином которой он продолжал себя считать.
10 лет спустя, в 2007 году, Иосиф Давыдович, который прекратил активную гастрольную деятельность, решил в год своего 70-летия поблагодарить своих поклонников и провести «Юбилейный тур Иосифа Кобзона» по 30 городам России и зарубежья. Организатором этого тура также являлся Культурный фонд «АРТЭС».
Так много ярких воспоминаний. Но всего не расскажешь. Остановлюсь на одном эпизоде, который мне кажется очень показательным для Иосифа Кобзона и как для певца, и как для человека.
Концерт Юбилейного тура в Киеве. Июнь 2007 г. Концертный зал «Украина». 3700 человек. Полный зал, который восторженно приветствует певца после 10-летнего перерыва.
Близится финал первого отделения. Иосиф Давыдович поет. На сцене — Оркестр русских народных инструментов под управлением Н. Н. Некрасова. И вдруг я вижу — задник наш на сцене вспыхнул и начал гореть.
При этом зрители считают, что это, наверное, какая-то наша задумка, какой-то спецэффект. А Иосиф Давыдович смотрит в зал и не знает, что у него происходит за спиной, и оркестр тоже не знает. Единственные, кто видят, это я и дирижер. Мы с ним встречаемся глазами, я Некрасову показываю, что останавливаться нельзя, потому что нет ничего страшнее, чем паника. Почти 4 тыс… а это очень много…А гореть еще только начало. Я понимаю, что, если станут открывать двери, все вспыхнет, потому что появится тяга, и тогда начнется давка. И у меня рождается план в расчете на четкое поведение Кобзона. Принимаем решение одновременно и быстро открыть все двери. Пламя стало разгораться сильнее. Иосиф Давыдович почувствовал, что происходит что-то не то. Он повернул голову и сразу все понял. Посмотрел на кулису, на меня, а я ему знаками показал, что выходить нужно через зал.
Он допел песню и обратился к зрителям: «Я выхожу на улицу, вы идите за мной». И пошел по проходу. Люди спокойно встали и также спокойно направились к выходу. Только все вышли, как полыхнул сильный огонь. А на сцене наконец сработала сигнализация и хлынула вода для тушения. Было залито все — инструменты, ноты, костюмы артистов. Кто-то спасал инструменты и ноты. Кто-то тушил пожар. Когда приехали пожарные, все уже было потушено. И таким образом нам удалось вывести почти четыре тысячи человек без давки. Зрители вышли на улицу из зала спокойно только по одной причине — Кобзон, без всякой паники, допел песню и позвал всех за собой. И все люди, будто загипнотизированные, встали и пошли за ним. Это очень показательный случай. Редкий человек обладает таким спокойствием и волей. Иосиф Давыдович тогда спас ситуацию. Вообще на него всегда и во всем можно было положиться. И в творчестве. И в жизни.
Мы назвали этот концерт Прерванный концерт. Иосиф Давыдович обещал публике, что он приедет и допоет. Но те люди в Киеве, от которых зависело решение о проведении концерта, не очень хотели вновь видеть певца и ставили всяческие препоны. И, как мы позже узнали, это был намеренный поджог, а не случайная техническая неполадка. Нам многократно отказывали, но в итоге все-таки разрешили, но с одним условием — концерт будет не в зале «Украина», а в каком-то другом месте. Но тут Иосиф Давыдович занял жесткую принципиальную позицию: «Никаких других площадок. Концерт должен быть завершен там, где он прервался». После длительных непростых переговоров наконец разрешили провести концерт в зале «Украина». 18 апреля 2008 года, почти год спустя. Он так и назывался «Благотворительный концерт „Иосиф Кобзон… продолжение концерта“». И в этом — весь Кобзон. Он должен выполнить свое обещание. Он все должен довести до конца.
Михаил Жванецкий
(1934–2020 гг.)
писатель-сатирик, народный артист РФ
Кобзон был абсолютно хладнокровный, храбрый, сдержанный и просто великий человек. Я не говорю о голосе, я не говорю о певце… Человек, который вывел из «Норд-Оста» от террористов женщин, проявил огромное мужество. Тогда я понял, что такое настоящее мужество — просто спокойствие.
…Он прекрасно пел, с таким большим достоинством. С таким же достоинством он появлялся у руководства и мог помочь любому. Он Карцеву, Ильченко помог с квартирами. Он помогал всем людям. Мне было нечего просить у него, потому что я сам был кумиром этих некоторых начальников.
…И я точно знал, что если Иосиф Давыдович говорит, то надо всегда к нему прислушиваться. Всегда прислушиваться, потому что он знает, что говорит. «Миша, когда мы поем с комсомольцами комсомольские песни каждую неделю, приходи, — приглашал он меня. — Надо приходить петь». Я хоть не прихожу, но все равно знаю, что надо приходить. Я всегда после этого разговора ухожу и все время думаю, что же это такое, может, я что-то пропускаю? Новый президент, выборы прошли, страна неизвестно куда пойдет, вдруг какой-то переворот? Уже поют комсомольские песни, а я почему-то поехал домой в этот острый момент.
А я знаю, что такое комсомольские песни в лесу петь. Я это знаю, потому что однажды был в Переделкине. База ЦК ВЛКСМ — туда приглашали артистов, космонавтов, были большие банкеты. Пастухов был секретарем ЦК ВЛКСМ, Мишин был секретарем ЦК ВЛКСМ. Мы сидели там иногда. Я при комсомоле был. Они все были такие подвижные. Довольно демократичные. Я сидел рядом с Сергеем и Таней Никитиными.
О чем мы тогда могли говорить? Где лекарства добыть? Как родственника прописать? Где что достать? Как телефон маме поставить? Вдруг Таня как мне в лицо запоет! Вам когда-нибудь пели в лицо? Вот посреди разговора вдруг человек поет в лицо: «А Ленин такой молодой…» Я говорю: «Чего?» Она продолжает: «…и юный Октябрь впереди». Я говорю: «Ты что, сдурела?» В это время мне кто-то кладет руку на плечо. Смотрю — Михаил Николаевич Пастухов: «Михаил Михайлович, все поют уже давно. А Вы разговариваете». И вы знаете, все уже давно поют, а я разговариваю. Песня у меня огнем уже горит в груди. До сих пор. И, когда поет Иосиф Давыдович комсомольские песни, нужно срочно присоединяться…
Виктор Куллэ
поэт, переводчик, сценарист
О Кобзоне есть конкретная история, которой я был свидетелем. Когда еще только проектировали памятник Булату Окуджаве и думали о его месте установки, в какой-то момент утвержденные планы начали рушиться. Слишком уж место подобрали лакомое: у кого-то возникла идея устроить там автостоянку. А памятник Булату поставить за спиной МИДа, на углу с Денежным переулком. По невнятным слухам, за идеей стояло лобби Церетели: то ли тот обижался, что Ольга Окуджава предпочла его проекту работу Франгуляна, то ли дело впрямь в автостоянке на Арбате (учитывая место — даже не золотой, а бриллиантовой). В СМИ стартовала информационная кампания. Дивным образом даже старинные друзья неожиданно стали выступать с поддержкой идеи переноса. Причем все хором, кроме разве что Георгия Степановича Кнабе (помню, дико прозвучала статья Сигурда Оттовича). Ольга Владимировна была в отчаянии.
Дальше (близко к тексту) с ее слов.
«Захожу в лифт, со мной заходит Боровик-старший. А у меня слезы на глазах. Генрих спрашивает:
— Оля, что случилось?
— Да вот, все Булата обижают. Даже памятник по-человечески поставить не хотят.
Не успела я войти в квартиру — звонок:
— Оля, это Кобзон. Мне сказали, что Булата обижают. Чем могу помочь?
Я рассказала все как есть. Он пообещал, что придет на завтрашнее заседание градостроительной комиссии и решит вопрос. Если честно — я не особо поверила, что это в его силах».
Окончание истории зрел собственными глазами — Ольга Владимировна позвала сходить на комиссию вместе с ней, для поддержки.
Первым делом обсуждалось присвоение несчастному Великому Устюгу статуса родины Деда Мороза. Бедный мэр Устюга буквально в ногах валялся, умоляя дурацкое решение отменить: коммуникаций нет, а после двух недель новогодней веселухи весь навороченный комплекс год будет простаивать, на охрану его уйдет немалая часть городского бюджета. Причем все одно — разворуют. Мэру сказали, что на самом верху все уже решено, и посоветовали заткнуться. Что он и сделал.
Памятник Булату шел следующим пунктом. Выстроилась очередь докладчиков, поддерживавших исключительно идею переноса. И тут появился Кобзон. Сел и вопросил:
— Можно реплику с места? Я без микрофона.
— Ну, Вы же известный баритон, Вам и без микрофона можно, — пошутил Лужков.
Кобзон встал, изрек (кратко, но энергично) буквально следующее:
— Булат — это святое. Место для памятника ему выбрали наилучшее. Вдова с этим местом согласна — а значит, все, кто любит Булата, согласны. Того, кто обидит Булата или Олю, я буду считать своим личным врагом. У меня все.
Пока Кобзон говорил, очередь выступающих к микрофону рассосалась. Церетели насупился, но даже не пикнул.
— Есть еще желающие высказаться? — поинтересовался Лужков. — Нет? Тогда будем считать вопрос решенным.
Позже довелось на открытии памятника выступать на одной трибуне с Кобзоном. Слухи про него ходили разные, в том числе дурные (что он «мафиози» и пр.). Но эту — светлую — историю, думаю, людям обязательно нужно знать. И быть за нее благодарным всем, кто приходит на Арбат помянуть Булата.
Михаил Турецкий
певец, хормейстер, основатель арт-группы «Хор Турецкого» и коллектива SOPRANO, народный артист РФ
У каждого есть люди, без которых их жизнь сложилась бы абсолютно по-другому. На моем пути таких было несколько, и один из них — Иосиф Давыдович Кобзон. Это человек-глыба, который стал моим наставником и даже другом, и именно у него я и мои ребята из Хора и SOPRANO учились многим необходимым артисту вещам. Просто стоять с ним рядом — и в жизни, и на сцене — было невероятным удовольствием. Потому что Иосиф Давыдович был не только непревзойденным профессионалом, но и Человеком с большой буквы.
…В 1995-м нашему коллективу исполнялось 5 лет. Иосиф Давыдович Кобзон побывал на нашем праздничном концерте в Большом зале консерватории при полном аншлаге и сильно удивился, подарил огромный букет, сказал, что очень вдохновился этой музыкой. А потом с большим трудом я напросился на встречу в его офисе и буквально умолил взять меня с небольшой группой, человек восемь-девять, на три концерта в столицы Балтии. Я приехал к нему и пропел его сольные и наши хоровые партии так, как они могли бы звучать совместно в концертных номерах. Сказал, что есть эстрадные аранжировки этих песен. Потом поехал с ним куда-то на машине и по дороге продолжал показывать, что мы можем сделать. Поначалу Кобзон все равно сомневался: зачем ему это надо? Но своей одержимостью я его, видимо, убедил. Кроме того, он вспомнил наш сольник в Консерватории, а также проникся моей фразой: «Давайте, Иосиф Давыдович, немного приподнимем еврейскую песню. Покажем, откуда ноги растут у советской эстрады». Мы договорились, что если ему понравится, то он пригласит нас в свой юбилейный тур 1997 года.
И я помню Таллин, первый концерт, мы начали первую песню петь, и вдруг выключились свет и звук. Иосиф Давыдович объявил: «Еврейский хор Михаила Турецкого — ну, как обычно говорят, на евреях заканчиваются чернила». Мы начали петь без света и звука. И все офигели — такой у нас заряд. Зал встал. А потом подошла женщина, с виду эстонка, подарила и Кобзону, и мне по букету ландышей, и на русском языке говорит: «С вас начинается наша религия, а не заканчиваются чернила». И я про себя подумал: «Ничего себе, вот оно — признание». Вильнюс и Рига прошли на ура, Кобзон предложил мне контракт, и мы дали вместе с ним более 100 концертов, на которых я учился у него, как общаться с публикой. Вот так великий певец стал моим учителем, наставником, маэстро. Я просто помню, с каким удовольствием он пел вместе с нами. И с каким удовольствием мы работали с ним. Это был необыкновенный опыт, большая школа. Я стоял за кулисами все его концерты и смотрел, как он работает с людьми, с аудиторией, как микрофон держит, громче поет — микрофон чуть назад. И мои ребята учились, потому что мы же «академики».
Я помню, он был недоволен, когда у нас не получалось петь в микрофон. Говорю: «Иосиф Давыдович — чего-то там фонит, давайте мы без микрофонов».
«А! Значит, вы академики, вы классики, вы можете без этого? Да я тоже хочу без микрофона». И потрясающе пел.
Были споры. Он, бывало, сердился. Человек настроенческий. Творческие люди, свое видение. Переубедить Кобзона невозможно, но он уважал дирижерскую руку и образование.
И с этих гастролей началась наша большая российская история.
Когда у него был заключительный концерт в Москве, мы специально написали и спели ему:
Наша дружба в итоге продлилась долгие годы. С Иосифом Давыдовичем я провел еще не один концерт, и он принимал участие во всех важных для меня жизненных вехах. Он выходил вместе с нами на сцену ГКД, где я отмечал свое 50-летие. Ровно через 10 лет на мой день рождения мы с ребятами сделали так, что его голос зазвучал со сцены снова: запустили видео с нашего совместного выступления и спели с ним любимую Tum Balalaika.
Когда я вышел на новый виток своего творчества, то немедленно рассказал о своей идее Иосифу: создать лучшее шоу женских голосов, которым будет подвластен любой музыкальный материал. И Иосиф Давыдович меня поддержал! Он приехал на их первый сольный концерт в Театре эстрады и был настолько впечатлен, что сразу дал свое согласие на совместное творчество. С удовольствием работал с моими SOPRANO Турецкого, и даже когда ему уже было тяжело, приезжал к ним на студию, чтобы записывать совместные треки. Это был очередной пример высокого профессионализма и стойкости: как только Иосиф Давыдович брал в руки микрофон, то менялся на глазах. Никаких следов усталости или недомоганий, только чистая энергия, великолепный голос, потрясающая работа с коллегами и с публикой.
…Когда его не стало, я не мог поверить, что это действительно произошло. Казалось, Кобзон — вечная константа, неизменная составляющая моей жизни и жизни миллионов людей, для которых он был и остается любимым артистом, образцом для подражания, одним из главных представителей качественной советской, а затем и российской эстрады. Но я точно знаю, что он не одобрил бы ни длинные поминальные речи, ни бесконечные причитания. Он слышит нас, видит, продолжает поддерживать откуда-то из космоса. А его огромное культурное наследие — бесценный материал и для тех, кто только начинает свой артистический путь, и для опытных артистов. Такой камертон, по которому просто необходимо сверяться, как только возникают вопросы «правильно ли я делаю?» и «туда ли я иду?».
Поделиться книгой: