Иосиф Кобзон. Мгновения…

Хочу с полной уверенностью сказать — это феноменальная личность. Человек огромного, совершенно необъяснимого диапазона деятельности, он уникален. Я хотела бы провести параллель. Например, Магомаева некоторые певцы могут повторить и даже спеть похоже на него. А Иосифа Давыдовича невозможно скопировать. В нем было что-то близкое к гениальности, поэтому он неповторим.

Еще он был невероятно остроумным человеком. То, что он придумывал прямо на ходу, получалось очень интересно и ярко. Несколько раз он вел концерты, в которых и сам участвовал, а между номерами выдавал абсолютно незабываемые интермедии. Например, было открытие Дома музыки. Представьте себе: огромная сцена, невероятное количество народа, важное событие музыкальной Москвы. И перед тем, как мы вышли, я решила, что буду исполнять прелюдию к «Руслану и Людмиле», а это торжественная симфоническая история, там и духовые инструменты должны быть, и струнный оркестр. Перед выходом на сцену он сказал: «Да, да, все будет хорошо, мы в вас уверены». А те, кто управлял сценой, все эти технические работники, сказали нам, что там все на кнопках, все происходит автоматически. Перед нами выступал пианист, которого Иосиф Давыдович уже объявил, потом он пришел и сказал: «Сейчас ваш выход с оркестром». Мы дисциплинированно выходим и видим такую картину.

Посредине сцены — яма, в которую они должны были спустить рояль, а потом закрыть пол. Но рояль спустился только наполовину, и его крышка торчит над сценой. Представьте себе мое состояние. Я смотрю на Кобзона. Он кивает — ладно, ладно, ничего. Я стою с одной стороны сцены, перед нами пропасть, а с другой, напротив нас, вся моя струнная группа: они остались на уровне оставшегося кусочка сцены.

Я шепотом спрашиваю: «Йосенька, что будем делать?» — «Да ничего!» И он начал прямо в зал рассказывать анекдоты. Публика, конечно, валялась от смеха. Потом он как-то ободряюще посмотрел на меня, и я поняла: надо начинать играть. Он объявил увертюру «Руслан и Людмила», и мы грянули! Как ни странно, все получилось замечательно, звучало прекрасно. Но в середине увертюры краем глаза я вижу, как по крышке рояля взбирается рабочий сцены. Прямо во время нашей игры. Продолжаю играть. Там есть три темы в бешеном темпе, и есть более мелодичная часть, и во время нее гениальный Йося начинает рассказывать какой-то анекдот, который связан с какими-то смешными и трагикомическими историями, похожими на эту ситуацию. Смысл в том, что, мол, нельзя перейти эту реку.

Мы заканчиваем играть. Аплодисменты, бешеный успех. Публика решила, что мы приготовили этот номер как сюрприз, веселую шутку. Но самое смешное было тогда, когда рабочий все-таки взобрался на сцену, а я машу ему локтем во время игры, мол, назад, назад, и это тоже получилось смешно — публика захохотала в этот момент. Звучит Глинка, «Руслан и Людмила», а публика вовсю ржет. Рабочий же, не обращая внимания на мои знаки, вместо того чтобы обойти крышку по краю, обошел меня спереди по краю сцены и гордо удалился, когда я уже заканчивала играть с торчащей крышкой рояля. Вот такой получился исторический номер, как будто хорошо отрепетированный и, главное, весь уложившийся во время нашей игры.

Вот еще один случай, когда я опять убедилась, что Иосиф — это человек безграничного таланта, ответственности и невероятной преданности своему делу. Когда Иосиф уезжал в Германию на операцию, мы встретились с ним в Кремле во время президентского приема. Мы там должны были записывать диск. И он мне, как близкому человеку, подробно рассказал о том, что ему предстоит. Я, не подавая вида, что меня потрясло услышанное, спросила, можно ли ему звонить в больницу. Он разрешил, и я звонила ему все эти недели, пока он лежал в реанимации.

Когда Йося запел «Алешу», зал зарыдал

А потом мы встретились в первой студии ГТРК, которой больше не существует. Заранее договорившись так: после его прибытия из Германии я прилетаю с гастролей и прямо из аэропорта еду на звукозапись. Созвонились — и он сказал: «Я еду!» И вот в студии появляется Иосиф, совсем как мальчик. Он похудел, по-моему, на 25 кг. Мы расцеловались — и тут же к микрофону. Начали. «Только без дублей», — бросил он. И мы записали девять военных песен. Пел он потрясающе! Я предложила: «Может, выпьем чаю?» — «Нет, нет, нет, сначала надо все сделать». И мы все замечательно записали!

Затем у нас был концерт в честь Дня Победы. Это было второго мая в зале Чайковского. Всё получилось, как по сценарию фильма «В шесть часов вечера после войны». Концерт начинался тоже в 6 вечера. Всё было сделано очень здорово, это мой лучший спектакль, поставил его Владимир Васильев. И вдруг на репетиции появляется Иосиф и говорит: «Я работал в Госдуме, но не мог не прийти к вам». Он появился в дверях очень неожиданно, в светлом костюме, посвежевший, помолодевший — очень быстро пришел в норму, это ведь тоже зависит от невероятной внутренней силы. Вошел и стоит в дверях с огромнейшим букетом и хитренько мне улыбается. Говорит: «Я сейчас должен вернуться в Думу, а букет — чтобы тебе не было скучно». Наша репетиция продолжалась буквально до самого начала концерта.

Мы заканчиваем репетицию, отработали наше построение, в конце поет Камбурова. И снова появляется Йося, опять с букетом, таким огромным, какого я никогда не видела, и идет по направлению ко мне. Почти на ходу, обращаясь к залу, говорит: «Как хорошо, что здесь сидит Оганезов, пожалуйста, иди сюда, мы сейчас несколько романсов споем». Оганезов садится к роялю, и Иосиф начинает петь романс «Хризантемы» — я такой потрясающей стилистики никогда не слышала. А его патриотические хиты — это целая эпоха, лицо страны.

Потом мы с ним танцевали, и романсы он пел, танцуя со мной. Это было невероятно красиво. Спев три романса, он сказал, обращаясь к Оганезову: «Ты, Лева, теперь можешь сесть. А мы споем то, что должны петь». И пошли все эти потрясающие военные песни. Когда Иося запел «Алешу», зал просто зарыдал.

Вспоминаю мою первую поездку в Болгарию, это были дни Москвы в Софии. Вечером Иосиф приходил ко мне в номер на чай, мы часто собирались. Он говорит: «Что делать? Они же по-русски не понимают, мне что, по-болгарски петь?» С нами был Гена Хазанов, который вообще был в ужасе. Ему никто не сказал, что его тексты нужно произносить по-болгарски. И вот мы за кулисами. Гена почти в истерике, а Иосиф смотрит на него и спокойно говорит: «Что ты волнуешься? Коверкай каждое русское слово, говори его не по-русски, а перекрути». Что он там говорил, я не знаю, но зал постоянно смеялся — это несомненный успех. В общем, выкатывается Хазанов со сцены за кулисы. Мы просто катаемся от смеха, а он говорит: «Да-а-а, вот уж не ожидал, и все это благодаря Иосифу!» Йося всегда умел найти выход.

Он всех вел за собой, как флагман, начиная с совершенно неопытной молодежи и заканчивая ветеранами, к которым он относился фантастически трепетно. Он приглашал меня в Госдуму, собирал там ветеранов, мы давали концерты. В нем всегда было настоящее сопереживание.

Однажды он меня зовет послушать белую цыганку, как ее называли, Изабеллу Юрьеву. От неожиданности я спрашиваю: «Боже мой, Иосиф, неужели она еще жива?» Он говорит: «Еще как, ей 100 лет». А она отказывается: «Я петь не буду, я даже не смогу взойти на эту сцену». И тут он ее хвать — как куколку, раз — и поставил на сцену. А у артиста, в каком бы возрасте он ни был, на сцене срабатывает концертный рефлекс. И она начала петь. Потом что-то рассказывала, потом еще начала петь и уже остановиться не может. Когда Иосиф почувствовал — он же артист, человек сцены, — что надо заканчивать, он опять взял ее на руки и снял со сцены.

А количество анекдотов в его памяти невозможно представить: он ни разу не повторил ни одного анекдота. Он мне мог позвонить с утра: «Знаешь, есть еще один анекдот!» Я не представляю, как их можно запомнить, а уж как их можно ни разу не повторить?

Мы с ним часто выступали на каких-то юбилеях. Однажды нас пригласили на 80-летие замечательного кардиохирурга Александра Николаевича Коновалова. Иосиф говорит: «Иди на сцену, я буду рядом». И опять произошла потрясающая мизансцена. Идет концерт. Иосиф объявляет номера, потом паузы, провозглашаются тосты, и выступают те, кто хотел выступить в честь Коновалова. А Иосиф, забыв выключить микрофон, начинает травить анекдоты. И вместо того, чтобы слушать речи в честь Коновалова, публика умирает от хохота, потому что он еще рассказывает все это с соответствующим произношением. Это было так смешно, что я не могла играть, а девочки вообще лежали от хохота. А он сначала даже не понял, почему все так смеются. Я ему говорю: «Вы же всему залу рассказываете анекдоты, Вы не выключили микрофон».

Иногда он мог назвать меня дурой, но это было так доверительно

Он был абсолютно неунывающим человеком, никогда ни на что не жаловался, никогда не выглядел чем-то недовольным. Со мной он был достаточно откровенным, но все неприятности держал при себе. Помню, был юбилей у Аллы Баяновой. В театре оперетты происходило ее чествование. Иосиф вел концерт, я стояла, а мой оркестр сидел, и Кобзон после каждого номера, кто бы ни выступал, объявлял наш оркестр и сам подпевал нам. «У меня клиенты, — говорил он, — будут меняться, а ты аккомпанируй».

Алла Баянова спела со мной романс «Что мне горе». А до этого была репетиция, на которой Иосиф сидел в зале, а мне Баянова говорит: «Деточка, я тебя прошу, встань ко мне лицом». Но как же я встану к ней лицом, ведь тогда я буду спиной к публике?! «Нет, ты стань лицом, я могу забыть слова». Я потом говорю Иосифу: «А вдруг она действительно забудет слова? Что делать?» — «А ничего. Ты, главное, стой, смотри на нее, и она не забудет слова». И «Что мне горе» проходит замечательно. После «Что мне горе» был еще какой-то номер, но она не пела. И Иосиф понял, что ее надо уводить со сцены, потому что сама она не хочет уходить. Он берет ее под руку, а я начинаю играть «Танго», просто как мелодию, как воспоминание о ее молодости, о любви. И вдруг, услышав первые звуки этого романса, она сразу остановилась, решив запеть, а Йося ее ласково полуобнял и тихо сказал: «Мы сейчас пройдем и сядем в ложу». В театре оперетты ложа выходит прямо на сцену.

В общем, он ее увел. И в ложе Баянова разошлась уже не на шутку. Она пела, приветствовала зал, со всеми общалась, хотя никто не слышал, что она говорила. Кобзону пришлось ее оставить, потому что он должен был дальше вести концерт, но он все время посылал ей воздушные поцелуи. Для нее это было важно. Он был красивым и очень надежным кавалером.

Мне кажется, что меня связывало с ним удивительно нежное чувство. Он относился ко мне покровительственно, и ему нравилось, что я его никогда ни о чем не просила. Как-то раз он мне сказал: «Ну ты молодец!» Он так сказал потому, что в 1989 году я придумала и организовала женский оркестр, хотя у меня не было ни одного музыканта. Я их собрала, и мы тут же отправились выступать на гастроли. Он очень уважал меня, видимо, за то, что я всего добилась сама.

…Как-то раз у меня были гастроли в Америке. И Кобзон сказал, что прилетит ко мне. Но у нас что-то не совпало, потому что он должен был выступать в одной европейской стране. А мы с ним хотели записать песни. Мы думали, что все сделаем в следующий раз. Но следующего раза уже не было. Никогда не надо оставлять ничего на потом… Он был для меня близким, понятным человеком. И мне почему-то кажется, что он ни с кем не был так откровенен, как со мной, не знаю, чем я это заслужила. Иногда он мог назвать меня дурой, но это было так доверительно, что я не обижалась. И эти удивительные отношения постоянно развивались и в рабочие моменты, и во время репетиций, и во время концертов.

…Есть спектакль, который снят телевидением 2 мая 2005 года. Идет трансляция по телевидению, появляется подстрочник — народный артист СССР Иосиф Кобзон. А шапка — Театр Светланы Безродной. И тут раздается звонок — Иосиф: «Слушай, я даже не подозревал, что я — артист твоего театра». Он успевал все ухватить и прореагировать остроумной шуткой. А я даже не ожидала, что они такое сотворят на телевидении… Я понятия не имела, что они все это соберут под одну шапку.

Он меня ругал за то, что я как следует не оформила свой театр. Это, говорит, отвратительная черта твоего характера — ты никого никогда ни о чем не просишь. Но мне действительно неудобно просить за себя, а просить за кого-то другого могу. «Это у нас общая с тобой черта», — говорил он.

…Есть фотографии из спектакля, когда мы с ним танцуем. Это был удивительный спектакль в зале Чайковского — без декораций, но все были в каких-то костюмах. Там было все: довоенная тема, начало войны, проводы на фронт, война, медсестры и послевоенная жизнь. После этого спектакль шел еще пару раз, но тогда, в первый раз, это было нечто грандиозное!

Я помню многие его жесты, движения. Когда его кто-то благодарил за что-то, он молча разводил руками. У меня хорошая зрительная память. И зрительно я всегда его вижу: как он мог обернуться во время пения, а когда он поет, всегда происходит маленькое шоу, и я как будто слышу, что он говорит. Хорошо, что я поделилась своими воспоминаниями: как будто снова встретилась с ним!

Яков Дубровин

Музыкальный журналист

У каждого из нас свой Иосиф Кобзон. Моя первая встреча с любимый Артистом произошла на репетициях и записи заключительного новогоднего концерта Всесоюзного телефестиваля «Песня-78» в первых числах декабря, куда меня, 16-летнего десятиклассника Яснополянской школы имени Льва Толстого, пригласила Главная редакция музыкальных программ Центрального телевидения как победителя конкурса телекорреспондентов «Зримый образ песни». В последующие годы я стал спецкором «Песни года» и часто встречался за кулисами Концертной студии «Останкино» с именитыми композиторами, поэтами, исполнителями. Дальше — учеба в Тульском педагогическом институте на филологическом факультете, работа музыкальным обозревателям в различных СМИ, на радио и телевидении. И больше всего я писал творческие портреты Иосифа Кобзона. Два года службы в армии дали мне возможность не только стрелять из автомата, но и быть ротным запевалой: руководить большим хором военных летчиков в офицерском клубе. Во всем мне хотелось походить на Иосифа. После военной службы я возвратился в родные стены Яснополянского детского дома и стал работать воспитателем. Свою любовь к искусству, к музыке, поэзии и песне я передавал детям. Возил ребят в разные музеи, театры, концертные залы не только Тулы, но и в другие города большой страны.

И вот однажды, в середине июня 1986 года, в Тулу с сольными концертами на три дня приехал Иосиф Кобзон. Выступал он в Концертном зале областной филармонии, с которой я многие годы сотрудничал. Три дня я ходил на концерты Иосифа, заходил за кулисы, брал интервью, делился впечатлениями. И все три дня просил его посетить воспитанников Яснополянского детского дома. Он отвечал: «Мне грустно бывать в таких домах, я впечатлительный человек. Что ты привязался с этим детдомом?» Я рассказал ему, что сам являлся его воспитанником с 1 по 10 класс. До этого воспитывался в Тульском доме ребенка, затем — в Тульском дошкольном детдоме. Мне было 8 месяцев, когда в автокатастрофе погибла моя 20-летняя мама, дедушка был слепым после войны, бабушка неродная. Дед Зосима Абрамович вынужден был отдать меня в сиротское учреждение, но всю жизнь следил за мной, забирал на выходные и каникулы к себе в дом. Иосиф ответил: «Яша, мне всегда казалось, что ты из интеллигентной благополучной семьи, что у тебя кто-то из родственников работает в музыкальной редакции ЦТ. Если ты сказал мне правду, тогда я поеду в твой детский дом и спою для ребят». Левон Оганезов тут же побежал к директору филармонии Иосифу Александровичу Михайловскому. Тот подтвердил мои откровения. Ночью я разбудил директора детского дома Фаину Андреевну Соколову, ребят, и мы стали готовиться к встрече знаменитого певца. А ровно в 9 утра понедельника по договоренности я «как Денди лондонский одет» уже стоял на ступеньках центральной гостиницы. Иосиф вместе с Левоном вышли точно в 9:00 и мы вместо Москвы поехали в Ясную Поляну. Эта была удивительная встреча. Хозяйка детского дома вместе с ребятами показали территорию и уютный двухэтажный дом. В актовом зале Иосиф рассказывал воспитанникам и учителям о своем жизненном и творческом пути, отвечал на вопросы, много пел по заявкам. Пять часов проходила встреча, угощали гостей вкусным домашним обедом. Артист оставил ребятам адрес одной из советских частей в Афганистане и выразил надежду, что между пацанами и воинами завяжется переписка. Вот именно с этого дня началась настоящая искренняя тридцатилетняя дружба между воспитанниками разных поколений и именитым певцом, его неоценимая человеческая благотворительная помощь, частые приезды его друзей — видных деятелей политики, литературы, искусства, спорта, предпринимателей. Иосиф много помогал в бытовых вопросах, в ремонте здания, привозил каждый новогодний праздник подарки, одежду, обувь, компьютеры, телевизоры, спортинвентарь. Доставал путевки в детские лагеря на море и за границу. Каждый свой приезд я, конечно же, сопровождал его и участвовал в домашних концертах. В мае 1991 года Иосиф впервые привез с собой жену-красавицу Нелли. Попросил меня показать ей музей-усадьбу Льва Толстого, пока он будет проводить совещание с местными властями. Три часа мы гуляли с Нелли, много говорили о судьбах детей, их воспитании, дальнейшей самостоятельной жизни. Потом зашли в уютное кафе и выпили по фужеру шампанского за встречу. Я рассказал ей о своей судьбе и о том, как меня в детстве хотели усыновить в Чехословакии военная семья, в Туле — добрая женщина-логопед, семья артистов из Москвы. Но из-за запрета моего любимого деда всего этого не случилось. И вдруг Нелли сказала: «Яша, Иосифу очень понравилась белокурая девочка Ира из вашего детдома. Он ее хочет усыновить. Поговори с ним, чтобы он этого не делал. Ведь это ляжет все на меня. А мне надо воспитать наших общих детей Андрея и Наташу». Иосиф выслушал мои соображения и доводы по этому вопросу и сказал: «Я подумаю и поговорю еще раз с женой. А пока прошу устроить в следующий мой приезд встречу с директором и детьми Тульского дошкольного детского дома, где ты воспитывался. Хочу им тоже помогать». Сказано — сделано! Но здесь случилось непредвиденное. В день моего рождения 6 мая была подготовлена эта встреча. Но в Москве умерла мама Иосифа… Всё отменили. Через три дня я помчался в Москву на похороны. После поминок Иосиф сказал: «Не могу оставаться в горе. Завтра поеду к вам в Тулу. Подготовь встречу с дошколятами». Я помчался в ночь на поезде домой, всех разбудил телефонными звонками. И ровно в 10 утра состоялась эта встреча во Дворце культуры Оружейного завода! Потом вместе поехали обедать в Яснополянский детский дом и до позднего вечера Иосиф общался с Фаиной Андреевной и детьми. Каждые пять лет наш любимый Артист и дорогой Человек проводил юбилеи детского дома для бывших его воспитанников разных выпусков. Это были незабываемые встречи друзей.

Летом 2015 года Яснополянский детский дом закрыли на большой капремонт. Детей расформировали по разным учреждениям Тульской области. До этого годом ранее закрыли и дошкольный детдом. Министерству образования России по просьбе Президента необходимо было по всей стране убрать детские учреждения под названием «Детский дом». Иосиф Давыдович был страшно огорчен, пытался достучаться до высоких чиновников и спасти свои подшефные дома, но, увы, не удалось. В 2018 году на месте Яснополянского детского дома открыли Центр для одаренных детей.

11 сентября 2020 года по моей инициативе, непростыми согласованиями с Тульскими властями, при личной поддержке космонавта Терешковой Валентины Владимировны состоялся «День рождения Иосифа Кобзона»!

Было много гостей, а главное — приехала семья Иосифа. Нелли Михайловна Кобзон, дочь Наташа, сестра Гелена Михайловна с дочерью Марианной, дочь Валентины Терешковой Елена Андрианова. Состоялось торжественное открытие мемориальной доски «Председателю попечительского совета Яснополянского детского дома Иосифу Давыдовичу Кобзону» на фасаде здания, а также большой концерт-посвящение 83-й годовщине со дня рождения Иосифа Кобзона в историческом здании Тульского Дворянского собрания, большой праздничный банкет.

Идут годы. Годы без Кобзона. Как мне лично его не хватает, не хватает живого общения, его советов профессиональных и человеческих, его шуток, анекдотов, его поддержки. Но в моем сердце и в моем доме ежедневно звучат его песни. В моей маленькой однокомнатной квартире хранятся фото, снимки, автографы, публикации, видео концертов и телепрограмм разных лет, архив встреч с артистом. Я не знаю своего биологического отца. Но Иосиф стал мне Отцом, Учителем, Другом на всю жизнь. По-разному складываются судьбы воспитанников детского дома в самостоятельной жизни. При встрече с ними многие говорят, что самые лучшие моменты они сохраняют в своей душе о детском доме, воспитателях, Фаине Андреевне Соколовой и Иосифе Давыдовиче Кобзоне.

Я верю, что встречи с хорошими людьми неслучайны. Вот встреча с Иосифом Кобзоном для меня стала судьбоносной. Мне всегда хотелось на него походить. Но Он — уникальный во всем! Человек планетарного масштаба! И как его на всех и все хватало? А по-моему cекрет прост — его любовь к жизни, людям, детям и старикам, к Матери, Женщине, Семье. Круглосуточная дружба с друзьями, его сердечная доброта, бескорыстная помощь, забота об униженных и оскорбленных, острое чувство справедливости. Истинная любовь к Родине, к российской земле, к Украине. А еще всепреодолевающая железная воля, фантастическая работоспособность, самодисциплина, верность обещанному слову, обязательность. Святая любовь к сцене, музыке, поэзии. Всепоглощающая незабвенная любовь к ЕЕ Величеству Песне! И людей искренних, честных, добрых Он принимал через Песню. Спасибо за все, дорогой Иосиф!

Валентина Бородина

юрист, создатель семейного детского дома

Иосиф Давыдович, я так часто и подолгу вела внутренний диалог с Вами… О многом… И о Вас в том числе. Потому что Вы — планета. Но разве может хватить времени описать планету? Понять ее? Осознать? Объяснить?

У Вашей души столько измерений… Невероятные песни, которые любят все. Музыка, вне которой Вас невозможно представить. Голос — величественный, наполненный, многогранный. Только Ваш, другого такого нет.

Мне посчастливилось быть знакомой с Вами. Я Вам за многое благодарна. За песни, что наполняют наши сердца чувством ответственности за страну, за семью, за близких. И даже за первую любовь… «А у нас во дворе» — казалось, что Вы поете только мне.

Народный, заслуженный, великий… Звания, положение, уважение… И все-таки истинное величие — это величие души. Свидетельством тому — вся Ваша жизнь. И даже сейчас, когда Вас нет рядом с нами, мы помним об этом.

Невзирая на усталость, загруженность, а потом и болезнь, Вы всегда находили силы. Просто приходили и пели. Столько, сколько было нужно. Воспитатели, уборщицы, нянечки просили еще и еще. И Вы пели снова и снова. И делали их счастливыми, дарили надежду.

Я не знаю никого, кто помогал так же, как Вы. Ваш телефон всегда был доступен, Вы всегда брали трубку. Фантастически отзывчивый. Невероятно милосердный. Вы просто помогали. Всем. И принимали — всех. Безусловное принятие каждого. Без укора и осуждения.

Мы все знали о Вашей помощи детскому дому в Ясной Поляне. «Мои дети» — так Вы их называли. Огромное, бесценное дело. Мы просили — и Вы приезжали и в наш детский дом тоже.

«Делай добро — и бросай его в воду». В спокойные, мощные, красивые воды полноводной и полнокровной реки. Забудь о том, что хорошего делал, не напоминай — ни себе, ни другим. А Вам, Иосиф Давыдович, и бросать было нечего, ибо вся Ваша жизнь текла мощными и величественными потоками добра. «Мне бы только, чтобы жизни и смерть моя пригодилась»… Будьте уверены, Иосиф Давыдович, всё пригодилось.

Бородин Павел

государственный деятель, доктор политических наук

Иосиф Давыдович достиг успеха и признания во всем.

В искусстве он — признанная величина, всенародно любимый певец.

Всем известно, какая у него замечательная семья.

Как общественный деятель, депутат Госдумы, Иосиф Давыдович решал огромное количество больших важных дел, и эти его решения влияли на сложнейшие ситуации, на судьбы миллионов. Он понимал это и делал свою работу честно и со всей ответственностью. Его мнение имело значение на всех уровнях, и Иосиф Давыдович это прекрасно осознавал. Поэтому за каждое свое слово — данное или сказанное — на работе, в эфире или в личном общении, он отвечал. Сказал — сделал.

Мужчина, друг, товарищ, патриот во всем. И всегда признавался в этом, никогда не стеснялся выражать любовь к своей стране, верность своей Родине — и на сцене, и в Госдуме, и в жизни — когда мы разговаривали тет-а-тет.

Помимо всего прочего он обладал исключительным чувством юмора, которым он делился так же щедро и красиво, как и своими песнями. И это редкостное остроумие сопровождало его в сложные минуты и помогало, кстати сказать, не только ему. Но и мне.

Я благодарен ему за все.

Владимир Винокур

юморист, певец, народный артист РСФСР

В 1975 году я работал в ансамбле «Самоцветы». Однажды мы давали сборный концерт на стадионе, в котором участвовал Иосиф Давыдович. Он посмотрел, как я делаю пародии на Магомаева, на Лещенко, подошел ко мне и сказал: «Сынок, а ты на дедушку собираешься делать пародию?» Я не понял: «На какого дедушку?» — «На меня». А «дедушке» тогда было лет 38–39. Я говорю: «Хотелось бы». Он говорит: «Ну, ты запомни, что я активно занимался с детства боксом». Я запомнил. Мы потом сдружились, и до последних дней Иосиф Давыдович называл меня, Сашу Розенбаума и Леву Лещенко «сынками», так у него было три «сынка».

Смешная история произошла на очередном юбилее Иосифа. В это время президентом России был Медведев. Я позвонил, чтобы поздравить Иосифа Давыдовича. Ответил женский голос. Я думал, что это Нелли. Ну я женским голосом: «Поздравляю Вас с днем рождения Вашего супруга». Женщина говорит: «Это не Нелли, а его помощница Лена». — «И Вас, Леночка, поздравляю! Можно мне переговорить с Иосифом?» — «Он не может, он на сцене поет». — «Хорошо. Запишите, что я звонила». — «Вы побыстрее говорите, у нас столько народу, запись идет». — «Хорошо, запишите: Юлия Вениаминовна Медведева, мама Дмитрия Анатольевича». — «Ой, он случайно вышел со сцены. Сейчас он возьмет трубку». Иосиф берет трубку и говорит: «Для меня большая честь, что Вы, мама президента, поздравили меня, простого артиста». — «Это для меня, Иосиф Давыдович, большая честь, я выросла с Вашими песнями, я вырастила хорошего мальчика, я сейчас плачу». Он: «Не плачьте, что Вы! Будьте здоровы». — «А давайте споем вместе с Вами мою любимую песню „Не думай о секундах свысока…“ Блин…» Он, когда услышал «блин», сразу все понял и сказал: «Винокур, убью, сволочь!» С тех пор, когда я его поздравляю с днем рождения, он спрашивает с юмором: «Это Вы, Юлия Вениаминовна?»

Иосиф вообще был очень хорошим рассказчиком, сам любил шутить и делал это мастерски. Для меня это был удивительный человек, мы его звали «Скорая помощь»: он всегда всем помогал. Когда я попал в аварию в Германии, он первый приехал ко мне в госпиталь. Я попросил его, чтобы меня перевели в советскую больницу из немецкого госпиталя. И он сделал все, а потом выступал в этой больнице. У меня в архиве есть фотография, где я лежу, а он стоит и поет. И у него есть много фотографий, где мы с ним поем на сцене: он участвовал во всех моих юбилейных концертах, а я — в его.

Конечно, он был удивительным человеком. С ним рядом много лет прожила Нелли. Это мудрая женщина, прямо голливудская красавица. Она вырастила двух прекрасных детей Наташу и Андрюху и много внучек и внуков. Нелли с Иосифом до его последних дней сохранили удивительно теплые отношения. Все самые трудные годы, когда Иосиф боролся со смертельной болезнью, Нелли была рядом и сохраняла мудрость, а ведь она была намного моложе Иосифа. Она достойна поклона и глубокого уважения.

…На моем юбилее Иосиф посвятил песню моей маме, вышел в зал и подарил ей цветы. Было очень трогательно и тепло. Мама плакала от счастья, когда Кобзон говорил со сцены: «Я завидую Владимиру Натановичу, потому что на таком же юбилее много лет тому назад у меня не было такого счастья и такой награды, когда сегодня в зале присутствует самый главный зритель — мама Анна Юрьевна, которой всего 96. Поприветствуйте маму! Анна, держись, у нас впереди 100, а потом 120 там рядом!»

…У меня есть очень смешная фотография: Лещенко, Сашка Розенбаум и я. Полуголые, с нарисованными на груди шестиконечными звездами. Так мы поздравляли Иосифа, изображая уголовников с надписями-татуировками: «Не забуду маму Нелли. Отцу Иосифу посвящаем». И вот мы такие, распальцованные, стоим перед камерой в тот день, когда ему исполнилось 60 лет…

И в то же время Иосиф был человеком серьезным. Мы его звали еще — «совесть нашей эстрады». Он ходил всегда с прямой спиной, наглаженный, в костюме, никогда не позволял себе джинсы и майки — он всегда был супернарядным. За этим, конечно, тоже следила Нелли. Это был человек-праздник. То, как он работал, может служить примером для молодых исполнителей. У него был огромный репертуар и феноменальная память. Он знал и пел тысячи песен, был большим трудоголиком, а также благородным и благодарным человеком. Все композиторы, поэты, которые с ним работали, и старшее поколение, и молодое — все помнят и любят его.

Виктор Елисеев

главный дирижер Академического ансамбля песни и пляски войск нацгвардии РФ, народный артист РСФСР

Иосиф — великий артист, и он очень многогранно влиял на своих коллег по сцене. Для меня было большим счастьем работать вместе с Кобзоном много лет с коллективом внутренних войск, а сейчас — Росгвардии. Я видел, как он относился к выходу на сцену, к своему внешнему виду, осматривая каждую деталь своего костюма, объясняя это тем, что зритель должен видеть артиста не таким, каким он выглядит в быту: в штанах с вытянутыми коленками или в мятой майке. Он должен видеть артиста со сцены красивого, элегантного, потому что только так возникает искрений контакт со зрителем и настоящее представление.

Бог ему дал удивительный талант музыканта и певца. Я думаю, у него был абсолютный слух и абсолютная память. Запоминал он буквально все. Я всегда поражался, когда он пересказывал разговор с каким-то человеком, досконально помнил все, до мелочей, от и до воспроизводил весь диалог, который вел с кем-либо. Он очень точно интонировал. Не зря композиторы, которые писали новые песни, любили с ним работать, потому что буквально со второго, а то и с первого раза было все прекрасно спето, и потом уже шла только шлифовка, доводка, выправлялись какие-то нюансы, чтобы чуть-чуть усилить образ. Он записывал песню практически с первого дубля. Запись происходила двадцать, от силы тридцать минут. Поэтому он спокойно мог записать за один раз три-четыре произведения, что мы с ним в последние годы и делали в студии. Это необыкновенный дар.

Сейчас у артистов модно говорить: я записал, а вы там интонацию подправьте. И звукооператоры подправляют выше, ниже, и всем кажется, что этот певец (или певица) чисто поет, а на самом деле это не так. Вот Иосифа править не надо было. Он точно попадал в ноты, точно интонировал. Такой божий дар не каждому дается!

…Мы с Иосифом Давыдовичем впервые познакомились во Дворце спорта в Лужниках. Был праздничный концерт, посвященный Дню Победы. Тогда мы с ним спели две песни «Поклонимся» и «День Победы». С этого момента у нас с ним началось знакомство. Но по мере того, как я узнавал его, общался с ним, я стал проникаться необъяснимым желанием быть поближе с ним, слушать его, что-то услышать от него нового, хорошего. Зародилась дружба, которая постепенно начала развиваться.

В 1988 году мы были приглашены в Италию на 20 концертов. Это были незабываемые гастроли, потому что это была наша первая капиталистическая страна. До этого мы были в соцстранах, а это разница большая. В Италии были цирковые арены, рассчитанные на три-четыре тысячи человек. Особенно меня поразил Миланский Дом спорта, где сцену сделали внизу и огородили ленточкой, опасаясь местных любителей сувениров, которые могли что-то со сцены стянуть себе на память. Дали концерт. Публика орала от восторга. Иосиф Давыдович там блистал. Они были в восторге от Ave Maria и Arrivederci Roma. Зрители стали спускаться к артистам. Музыканты и хор еле ушли. У половины артистов были оторваны пуговицы. Вот такая была серьезная встреча у нас в Милане. Кстати, Arrivederci Roma он выучил наизусть очень быстро, чему я очень удивился. Мне это удалось только после нескольких репетиций.

Публика настолько хорошо нас принимала, что вместо 20 концертов мы дали больше, объехав все побережье Италии, начиная с Неаполя. В Неаполе выступили на стадионе для 18 000 зрителей — был полный аншлаг! В конце концерта публика встала и стала кричать футбольные кричалки. А когда наш солист Володя Бака спел O sole mio, стадион так взревел, что думал, сцена под нами провалится. Никто не ждал такого успеха от советских исполнителей. Я смотрю на Иосифа: он такой гордый! Больше я его таким не увидел, пожалуй, никогда.

Нас пригласили в Ватикан к папе римскому Павлу Иоанну Второму. Я тогда еще никогда в жизни не видел рамки-антенны, которые сейчас стоят у нас в каждом магазине. Из-за них скопилась очередь. Мы Иосифа пропустили первым. Он оборачивается к артистам и говорит: «У нас сейчас исторический момент! Мы идем в центр католической церкви, в Ватикан. У меня к вам огромная просьба. Ни в коем случае к римскому папе не обращайтесь ни „батя“, ни „пахан“»… Эта шутка приподняла нам настроение, и мы в предвкушении интересной встречи пошли в Сикстинскую капеллу ждать римского папу.

Мы там запланировали спеть две песни — «Калинку» и Ave Maria. «Калинку» Иосиф пел, а Ave Maria — Бак. Была такая торжественная обстановка и полная тишина, что было слышно, как муха пролетала. Все ждут, что он скажет. А папа был поляк по национальности, владел хорошо русским языком. Он произнес длинную речь, после чего мы спели свои песни, причем он на «Калинке» стал даже притоптывать. На следующий день телевидение, радио, все газеты об этом писали. Это был своеобразный триумф солдатской песни и триумф Иосифа лично. Папа римский благословил и меня, и его.

Иосиф хватает ботинок и бросает в вора!

А в Вероне нас обокрали! Наш «казначей» вечером взял из сейфа гостиницы, где хранил всю сумму на концерты, 10 тысяч долларов к себе в номер, чтобы утром выплатить суточные артистам на несколько дней.

Утром мы встречаемся на завтраке, а Нелли рассказывает: «Представляешь, какая история. Открываю ночью глаза, а на меня смотрит какой-то мужик бородатый. Иосиф хватает ботинок и бросает в него. Он тут же убежал». И тут наш «казначей» стал себя по груди бить, побледнел, вскочил и побежал в номер. Приходит оттуда через какое-то время и говорит: «У меня украли деньги и паспорт из пиджака». Мы все в трауре. Но нам повезло, что, когда полицейские пришли, паспорт нашли в мусорном ящике. Уже легче стало. Потом по описанию Иосифа, у него память фотографическая, нашли-таки вора. Оказалось, что он еще в несколько номеров залезал. Успел потратить лишь часть наших денег.

В общем, мы триумфально закончили эти гастроли. А на следующий год нас пригласили в Грецию. Но мы уже без Иосифа ездить не могли. У нас сложился крепкий союз — и творческий, и человеческий. И сложилась одна традиция. Он мне через день, а то и каждый день звонил в семь утра и говорил: «Не спишь?» — «Сплю!» — «Я не сплю, и ты не спи». И рассказывал очередной анекдот, потом обсуждали разные проекты по работе.

В Греции была тоже история интересная. Мы там песни на греческом пели, сиртаки танцевали. А Иосиф спел там Ave Maria. Принималась на ура. В общем, нам осталось концертов пять дать. И тут представитель организаторов Мария подходит и говорит: «Иосиф, эту песню больше не пойте». Он удивился: «Как — „не пойте“?» Вы знаете характер Иосифа: когда ему что-то нравится, а ему запрещают, он еще чаще нарушает все запреты. Он выдвинул ультиматум: «Я тогда уеду в Москву». Пошел в номер. Она испугалась, вдруг и правда уедет? А на нем была треть всей программы. Но Иосиф действительно стал собираться, укладывать вещи в чемодан. Все сложил и лег на кровать. Мария мне: «Только ты можешь спасти ситуацию, поговори с Иосифом». Что ему сказать? Я захожу в номер. Он лежит, у него глаза, полные слез. «Что случилось?» — «Все, уезжаю, не хочу я здесь работать, я не понимаю их политики». Наговорил кучу слов всяких. И вдруг я нашел нужные слова: «Иосиф, а как же ты коллектив бросишь? Я все понимаю. Ты уедешь, себя удовлетворишь, а как коллектив бросишь? Мария же не совсем запретила». Короче говоря, уговорил его. Но он не пел уже эту песню. Но концерты отработали. В последний раз пригласили нас на радио. Стали задавать вопросы. И вдруг один из слушателей спрашивает: «А почему ваш великий певец поет на концерте песню Ave Maria? Ведь ее любили фашисты, пели все время на застольях?» Я говорю: «Мы выбираем произведения не потому, что кто-то их любил или пел, а по их художественному достоинству». И тогда мы поняли, что наша Мария была антифашистка, поэтому для нее так важно было отношение к этому произведению….

Когда Кобзонн уже болел, его пригласил через меня на гастроли Ким Чен Ир, руководитель Северной Кореи. А я не знал, как передать приглашение, ведь тяжело лететь и выступать. Когда ему сделали операцию в Германии, то приехал худой, как тростинка. Но говорю: «Иосиф, такая ситуация. Тебя великий полководец приглашает». — «Я поеду». Он взял Нелли в охапку, и мы полетели. Ким прислал за нами хороший самолет, Ил-96. Кобзона заинтересовала эта страна: обычаи, устои и т. д. Дали первый концерт. Он посмотрел на публику — и его прорвало. Он произнес речь. Говорил добрые слова и народу, и в адрес руководства. В конце вступления зал стал скандировать: «Кобзон, Кобзон!» Как говорят, публика его приветствовала в едином порыве.

А в Корее культура стоит на очень почетном месте. Детьми начинают заниматься с 3 лет, обращая внимание на их способности. В зависимости от талантов отправляют их в своеобразный селектор. Однажды нас пригласили в Дом пионеров. Мы зашли в зал. Там сидели порядка 150 ребятишек-аккордеонистов. Они здорово играли, причем русские мелодии. Иосиф спрашивает: «А на баяне вы играете?» И они пожимают плечами: «Мы не знаем, что это за инструмент». Ким Чен Ир, как обещал, заплатил хороший гонорар. Иосиф приезжает домой, и что вы думаете — на все эти деньги закупает 50 баянов и все отправляет в Корею!

На следующий год мы приезжаем в Корею. Он уже полон сил, знает эту страну. И нас опять ведут в Дом пионеров. К нашему приезду выставляют оркестр из 50 музыкантов. И дети нам виртуозно играют на баянах. Это был подарок Иосифу.

«Я не мэтр, а метр восемьдесят»

Я всегда Бога благодарил, что он подарил мне дружбу с таким удивительным человеком, человеком-эпохой. Мы его звали «человек-корабль». Что касается его музыкальных возможностей, то он мог записать песню с первого раза, это была эталонная запись. Но если с первого что-то не нравится, писал второй раз, и второй был еще лучше. На записи не тратилось много времени. В последние годы мы записали около 600 песен. Он приходил раза три в неделю, на все про все тратил полчаса.

Нас Иосиф научил золотому правилу работы с произведением, мы его соблюдали в ансамбле: если мы пишем песню, то достаем подлинник, как написано это у автора, и досконально — нотка в нотку — все выучиваем. Иосиф всегда так делал. Он приходил с Евсюковым Алексеем, они все до нотки вычищали, и все песни, которые у Иосифа записаны, практически один в один повторяют авторские. Но иногда требовал, чтобы сам автор присутствовал на записи, он же много новых песен писал. Лишь иногда позволял себе менять немного мотивчик. Он говорил: «Так логичнее было бы». И почти всегда авторы соглашались. Поэтому есть песни, где он является соавтором.

Конечно, был очень юморной. Помню такой эпизод в Челябинске, когда пришел мэр города и говорит: «Вот Иосиф, наш мэтр». А он отвечает: «Я не мэтр, а метр восемьдесят». Постоянно шутил.

Иосиф был удивительный друг и очень обязательный человек. Более обязательных людей я не встречал и вряд ли встречу. Если ты к нему обращался с какой-то просьбой, он все досконально записывал мелким убористым почерком. Обычно за день у него скапливалось 30–40 просьб от разных людей. И он все делал, выполнял, потом звонил: «Виктор, решим вопрос. Если сегодня не получится, то завтра буду встречаться».

К нему в офис в гостинице «Пекин» на 9-й этаж стояла огромная очередь, которая заканчивалась на первом этаже. Люди обращались со своими проблемами к нему и как к депутату, и как к человеку, и как к артисту. Поэтому такая всенародная любовь была к нему. Помогал всем до конца своей жизни. Таких людей сейчас нет. Держал слово. Это было удивительно.

Он бережно относился к талантливым артистам. Помогал им, в том числе финансово. Таким образом он принимал участие в создании нашей советской и российской культуры. Был одним из двигателей наших русских фольклорных традиций. И был замечательным педагогом. Он преподавал в Гнесинке и в Институте культуры. Студенты слушали его с открытыми ртами, потому что у него был колоссальный, бесценный опыт, которым он делился со всеми.

Эмма Лавринович

директор и художественный руководитель БКЗ «Октябрьский», заслуженный работник культуры РФ

Кто такой Иосиф Давыдович? Это человек, который за все годы своей жизни сделал столько добра, сколько вряд ли сделал кто-нибудь другой. Это человек, который всегда был готов прийти тебе на помощь. В моей жизни бывали ситуации, когда он сам предлагал мне помощь: «Что сделать, как тебе помочь?»

Познакомились мы в 1973 году, я работала администратором, и у нас было очень много программ и сольных концертов. Я всегда с гордостью вспоминала и рассказывала о самом первом концерте, которым в 1967 году открывался зал «Октябрьский». Я тогда еще не была администратором, но помню, что это был первый концерт для строителей. И первым на эту сцену выходил Иосиф Давыдович. Он всегда об этом вспоминал, говорил: «Никогда не забуду, что я открывал этот зал». Когда мы с ним познакомились, я сразу же узнала и его семью: Неллечка была совсем молоденькой девушкой, они недавно поженились. У него была прекрасная теща Полина Алексеевна, с которой мы дружили, и когда Иосиф Давыдович приезжал в Ленинград, потом Петербург, я обязательно встречала его на вокзале с семьей. «Красная стрела» прибывала в 8 утра, и все шли завтракать к теще, а потом вместе проводили время. Приходили на репетиции, концерты, на которых всегда происходили аншлаги. Вокруг Иосифа Давыдовича всегда был позитив, все сверкало и радовалось.

Шли годы. Был уже буквально последний год его жизни, а у нас 27 января существовала традиция: в день полного снятия блокады и освобождения Ленинграда мы проводили торжественный концерт. И всегда в это время Иосиф Давыдович выходил к блокадникам. Но за год до смерти он себя очень плохо чувствовал, и мы договорились с его администрацией, что не будем ставить его в программу, потому что он как раз улетел на лечение за границу. Но буквально за несколько дней до концерта мне звонит Леночка, его менеджер: «Эмма Васильевна, Иосиф Давыдович приехал с лечения, и первое, что он сказал, — звоните быстро Эмме, я поеду и выйду к блокадникам».

Когда он вышел на сцену, зал встал, и принимали его так, что рассказать невозможно, это надо было видеть. А он был такой счастливый, у него сверкали глаза, хотя я видела, как ему тяжело идти по коридору. В этом был весь Кобзон.