Соправитель (СИ)

Глупость или коварство?

Москва. Здание Главного морского штаба.

4 мая 1889 года

Женщины — это взрослые дети, зрелость ума их приостанавливается на восемнадцатом году жизни, они пусты и ограниченны, их стремление к несправедливости, их «инстинктивное коварство и непреодолимая склонность ко лжи» — основной порок женской натуры.

(Ги де Мопассан)

В. кн. Александр Михайлович

Это было довольно неожиданно. Александр Михайлович даже не ожидал, что со стороны контрзаговорщиков получится столь быстрое единство мнений. Как говориться, в этом деле двух мнений быть не может. Но он даже не успел озвучить свою идею, как генерал-фельдмаршал Гурко громыхнул сначала про невозможность начала Гражданской войны, которая неизбежно станет результатом отказа сената и армии присягать Николаю Второму, а потом предложил тот компромиссный вариант, который и я хотел озвучить. Единственным, кто был недоволен таким исходом дел оказался Скобелев, но он не то, чтобы высказался против, а выразил недоверие нашим господам-сенаторам, ибо в армии он не сомневался абсолютно. Единственное, что меня радовало, так то, что в нашем импровизированном комплоте не оказалось ни одной женщины. Ибо женская глупость или коварство могут пустить ко дну даже самое благое начинание. Впрочем, все подробности этого дела удалось восстановить намного позже, но я хочу именно сейчас внести ясность в произошедшее.

Скажем откровенно, далековато было жандармам Российской Империи до уровня профессионализма своих коллег из СССР конца сороковых годов века двадцатого. Анекдоты аналогичному тому, в котором Рабинович меняет фамилию на Иванов, а потом на Петров, а на вопрос недоумённых работников паспортного стола, даёт исчерпывающий ответ: Понимаете, где бы я ни говорил, шо моя фамилия Иванов, меня спрашивали: «а какая ваша предыдущая фамилия?», рождались не на пустом месте и фильтры, через которые пропускали в процессе проверки, позволяли частенько выявлять весьма любопытные, а иногда и тщательно скрываемые факты теми нехорошими людьми, которые попадали под категорию: «Если кто-то кое-где у нас порой, честно жить не хочет». Да и сам я, был небезгрешен. Как известно, молодому человеку и старику очень трудно заставить себя признать собственные ошибки. А учитывая, что моя сущность представляет собой конгломерат из двадцатитрехлетнего Великого Князя и замшелого академика, это практически подвиг. Вот теперь, я его и совершаю, а одновременно каюсь и посыпаю голову пеплом.

Все эти дебаты в будущем-прошлом о воспитании цесаревича в режиме соправления, а также мои собственные путешествия по сайтам и форумам на просторах интернета проходили на самом заключительном этапе моего существования в двадцать первом веке и как выяснилось, грешили неполнотой. Ну а теперь, пожалуй, изложу всё по порядку.

Наш добрый гений из сферы медицины, а также и лейб-медик профессор Манассеин, не раз вытаскивавший паПа, меня и братьев буквально с того света, а так же хранивший здравие Ольги Фёдоровны, из категории «семейный врач» давно стал практически членом нашей семьи. Мы уже привыкли к тому, что на периодические деликатные вопросы паПа или маМА о том не нужно какая-либо помощь в финансировании его исследований или же на иные нужды, Вячеслав Авксентьевич отвечал отказом. Сие обстоятельство было в принципе вполне объяснимо, ибо о важности работ профессора и об отношении к нему августейшей фамилии, знали все в том числе и те, кто формировал бюджет. Вот почему, Михаил Николаевич был весьма удивлён, когда в один прекрасный день, наш лейб-медик, краснея и пряча глаза, совсем как попавшийся с шпаргалкой гимназист, впервые обратился с просьбой о помощи. Кстати, вначале разговора присутствовал, и ваш покорный слуга, но как воспитанный юноша, я встал и испросив у паПа разрешения удалиться, после чего покинул кабинет, перейдя в ту комнату, откуда мог всё отлично слышать. Естественно, что сей манёвр был заранее согласован с учеником. Крайнюю степень волнения Вячеслава Авксентьевича, можно было оценить по тому, как почтенный профессор запинался и вопреки установленным для ближнего круга правилам, упорно пытался обращаться к отцу строго в соответствии с придворным этикетом. Но Государь-император не растерялся, сразу чувствуется моя школа и сумел успокоить расстроенного лейб-медика, но, впрочем, будет лучше, если повествование пойдёт от его имени.

* * *

Москва. Кремль

17 декабря 1887 года

ЕИВ Михаил Николаевич

— Милейший Вячеслав Авксентьевич, — я говорил намеренно назидательно, но при этом не забывая улыбаться, дабы не испортить сеанс психотерапии, — мы же с вами не в сенате и не в заседании в Департаменте Герольдии. Что это вас на официальщину потянуло? Так вы можете и до полного моего титула дойти, а там десятки слов, боюсь тогда мы до ночи не доберемся до сути. Вдохните, затем медленно выдохните и лишь затем, преступайте к повествованию.

Профессор совершенно не ожидавший попадания в роль пациента, попробовал выполнить эти манипуляции и явно успокоившись поинтересовался:

— А вы, Михаил Николаевич, не желаете заняться медициной? У вас явно есть задатки, столь необходимые врачу. Право слово, мне помогло. Мне нужна помощь, которую можете оказать только вы, как Государь и Император Всероссийский, чьё слово имеет силу закона, но сразу скажу, речь не в деньгах, поверьте мне, я в них не нуждаюсь. Дело в моём желание заключить брак с любимой женщиной, но присутствует непреодолимое для меня препятствие.

В моей голове еще были свежи воспоминания об аналогичной проблеме, коя была у отца-создателя легендарной трёхлинейки Мосина, но там потребовались именно деньги, дабы буквально выкупить свободу своей любимой женщины у некого Николая Владимировича Арсеньева, гулёны и повесы, а по совместительству недостойного воспитанника графа Льва Николая Николаевича Толстого. Как видно, великий писатель оказался никуда не годным воспитателем, ибо сей выходец из дворянства Тульской губернии и некогда богатый помещик, скатился до банкротства, а посему, оценил развод с супругой в пятьдесят тысяч рублей. У этого негодяя и проходимца, губа была не дура, ибо такая сумма составляла жалованье министра почти за три года. Мосина выручила премия, полученная за его винтовку, а я, в краткий срок получив для армии отменное оружие, приказал не скупиться при её начислении. Правда, каюсь, при подписании соответствующей бумаги я очень жалел, но не денег, а того что в этой ситуации я не мог поступить по примеру своих августейших предшественников, носивших прозвища соответственно Грозный и Великий. Руки таки чесались направить сего вымогателя на сеанс мануальной терапии, сиречь на дыбу или же устроить ему одновременное удаление геморроя, аппендицита и гланд, путём посадки на кол. В общем, как высказался по аналогичному случаю Александр Сергеевич: «Мечты, мечты! где ваша сладость?».

А кроме того, не стоит марать репутацию просвещённого монарха, убеждённого сторонника гуманизма, равенства прав и возможностей. Получил этот негоциант, недоделанный свои тысячи, но не впрок они ему пошли, ой не впрок. Азартен был сей «Парамоша», то бишь Николя и неосторожен. Вот и высунулся в окошко вагонное на ночь глядя, подышать свежим воздухом, да и вывалился наружу. Как говорят по сему случаю в Турции: кысмет. А то, что спустя месяц в несколько детских приютов поступили изрядные пожертвования, от имени неких: Э. Рязанова и Ю. Деточкина, так это всего лишь совпадение и ничего более. Но какие же затруднения у моего уважаемого медикуса, если ему не нужны деньги? Что за проблемы, которые не может помочь разрешить его старший брат, коей по удачному совпадению весьма прочно занимает одновременно два стула, пардон: кресла, как министр юстиции и одновременно генерал-прокурор Правительствующего сената? Понятно, что эти воспоминания и рассуждения, промелькнули у меня в голове практически мгновенно и поняв, что для выводов очень мало информации, я достал из сейфа один из блокнотов, куда записывал информацию, кою следовало отнести к разряду конфиденциальной или ДСП и предложил профессору продолжить свой рассказ, а точнее исповедь.

— И так, Михаил Николаевич, я, к превеликому сожалению, женат, хотя моя официальная супруга, Мария Михайловна, почти десять лет, как прервала со мной все отношения и более того, — на этом месте Вячеслав Авксентьевич на мгновение запнулся, но сумев перебороть эмоции, продолжил — Она ушла к князю Тарханову…

А князь то у нас, мужик многогранный, — думал я, слушая монолог профессора и одновременно фиксируя в блокноте факты, даты, имена. Значит ему времени не только на науку хватает, а еще и по чужим бабам-с пробежаться. Ладно, нужно будет его загрузить по самое не могу. Кардиограф он быстро склепал и решил, что свободен и можно заниматься амурными делами? Ничего, голубок, а мы-то крылышки тебе подрежем. Сандро что-то говорил об его работах по исследованию кожно-гальванической реакции, а это прямой путь к созданию детектора лжи. Значицца так, берём этого джигита под белые рученьки и отправляем его… нет, не в каземат, а для начала — в новую лабораторию. А в компанию с ним господ Попова и Ижевского. И пока это трио не сваяет прибор для измерения кожно-гальванической реакции на вопросы следователя я с них не слезу. Нечего дарить эту славу всяким швейцарцам. Хватит с них банков, часов, сыра и шоколада. Но что же делать с этой беглой женушкой? Не под караулом же её возвращать супругу? Поручил Мезенцеву собрать информацию, апосле пришлось задуматься.

Всё оказалось значительно проще и, одновременно сложнее. Эта мадам была еще той штучкой со сложной натурой. Когда Князю надоело общение с образованной и чрезмерно умной дамой с замашками синего чулка, она отправилась в свободное плавание и полностью отдалась научным исследованиям, но при этом категорически отказалась дать своему законному мужу развод. А учитывая, что все браки освящались церковью, то разорвать эти оковы даже при взаимном согласии сторон было не так просто.

Помнится, даже светилу отечественной науки, Дмитрию свет Ивановичу Менделееву сие «удовольствие» стоило досрочного появления немало седых волос и один Бог знает каких усилий и затрат. Единственное, что мне было известно, так то, что только на заключительном этапе это обошлось в круглую сумму в десять тысяч рублей, что пошли на подкуп нет, не президента, а батюшки. Получив на руки толстую пачку ассигнаций священник Адмиралтейской церкви Куткевич согласился, задолго до окончания шестилетнего срока покаяния, обвенчать великого ученого и по совместительству нештатного сотрудника разведки Генерального штаба Российской империи с любимой девушкой, которая уже была в положении, категорически требующем легализации их отношений. Правда, сие действие стоило отзывчивому служителю церкви лишения сана, но полученная сумма с лихвой компенсировала ему все моральные и материальные потери.

Но вернемся к нашим баранам, простите, профессорской элите. Оказывается, что он, погоревав чуток по неверной и ветреной супруге нашел утешение и взаимную любовь с очаровательной блондинкой Катенькой Достоевской. Услышав эту фамилию, я как каждый нормальный человек, закончивший школу в СССР, который находился в своём зените, мгновенно припомнил старушку-ростовщицу, помешанного студента, топор и, разумеется, знаменитую фразу Порфирия Петровича: «да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с…». Для полноты счастья, Екатерина Михайловной оказалась племянницей великого писателя и, одновременно жертвой беспощадной травли со стороны по-фарисейски «порядочных» особ, к которым примкнул и её дядюшка. «Падшая женщина» это был, пожалуй, самый безобидный эпитет, коим просвещённая интеллигенция, составляющих, по их собственному устойчивому убеждению, «соль земли Русской» награждала несчастную. А мадам Мария Михайловна Манассеина испытывала искреннее удовольствие лишая своего брошенного ей же официального мужа возможности узаконить отношения с любимой и заткнуть рты хулителям и обличителям.

Кстати, именно на этом месте повествования, я вновь был не просто изрядно удивлён, но просто шокирован. Оказывается, девичья фамилия этой, несомненно, талантливой ученой, но при этом не менее эгоистичной особы: Коркунова и она родная сестра Николая Михайловича Коркунова, который в данный момент усиленно трудится над разработкой юридически аргументированного проекта введения в России института соправления царствующего Императора и Цесаревича. А дальше всплыли факты об её активных контактах с революционными кружками и я вспомнил, что в ТОЙ реальности, она, разведясь с законным супругом, оказалась в браке с неким борцом с тиранией Иваном Васильевичем Понятовским. Впрочем, горячая любовь, мгновенно сменилась безразличием, лишь только стоило муженьку отправится в ссылку. Будучи образованной и рассудительной дамой, Мария Михайловна решила не уподобляться жёнам декабристов и остаться дома. Как супруга ссыльнокаторжного она имела право получить развод, что она не преминула сделать и освободившись от семейных уз со всей страстью отдалась служению науке и мгновенно трансформировалась в искреннюю сторонницу монархии. Но вот, был ли её разрыв революционным движением искренним поступком или лишь искусным манёвром во имя самосохранения, это еще предстояло разобраться, если, конечно же, госпожа Манассеина не одумается и пойдёт своей кривой дороженькой.

Загвоздка была в ином. Так уж сложилось, что в Российской Империи вопросы разрыва брака рассматривались, как правило духовными судами. Светская судебная ветвь власти могла вмешаться в двух случаях: совершения преступления против государства или исчезновения одного из супругов в «неизвестном направлении», но даже и тогда, исковое заявление попадало в Духовную консисторию. А в случае, отказа одной из сторон, проще было пойти на убийство и отбыв причитающийся по закону срок, выйти на свободу с чистой совестью и паспортом. Помнится, в прошлой жизни, ещё в СССР ходили всевозможные анекдоты о том, почему процент разводов в офицерских семьях самый низкий, по сравнению с другими профессиями. А ответ состоял в том, что на страже целостности «первичной ячейки советского общества» стоял политотдел и негодник, пытающийся её разрушить рисковал не только переездом в места с пониженной комфортностью проживания, но и лишением партбилета, а далее перспективой вылета в народное хозяйство. Но на фоне святых отцов из Духовной консистории, замполиты и начпо всех уровней выглядели как милые, добрейшие дедушки.

Воистину, от трагедии, до комедии один шаг. Супруги, единодушно решившие разойтись, вынужденно шли на обвинение одного из них в прелюбодеянии, ибо это был практически единственный вариант разбить опостылевшие цепи Гименея за относительно разумный срок и с приемлемыми затратами на подкуп свидетелей, очевидцев, альфонсов, дворников, городовых, соседей и пр. У меня всё время не доходили руки, дабы разгрести эти авгиевы конюшни, но кое-что я таки успел сделать. А именно подписал Именной Указ, коим разрешил своим подданным, которые по обоюдному согласию решили развестись, после получения письменного заключения об решении всех имущественных вопросов и обеспечении интересов как самих супругов, так и их несовершеннолетних детей обращаться с соответствующим прошением на высочайшее имя. Одновременно в Высочайшем повелении, адресованном Министру Внутренних дел, в словесной форме рекомендовал, распространить нормы вышеупомянутого Указа и на односторонние просьбы супругов, но лишь в том случае «если их деяния и труды весьма полезны интересам державе нашей». Вот, наш семейных медикус и уповает на слово государево. Ну что же, поспособствуем уважаемому профессору, но на всякий случай, возьму небольшую паузу, ибо следует поручить своим доверенным людям провести некоторый аудит, а говоря проще всё разнюхать. Да и заодно и намылить шею Сандро «за подачу непроверенной информации».

К чести для Вячеслава Авксентьевича, все его слова подтвердились, а к счастью для Марии Михайловны также подтвердилась ценность её для науки. А посему, профессор получил долгожданную свободу и немедля обвенчался со своей ненаглядной Катенькой. Его бывшая супруга вместо бесплатной путёвки в Сибирь, возглавила одно из направлений в Менделеевском центре, а её жалованье позволяла вести более чем достойный образ жизни. Казалось, что все остались довольными, но нет ничего опаснее, чем месть умной женщины, которая в силу разгула своих эмоций становится настоящей дурой. Бедная Маша потихоньку возненавидела весь род мужской, обвиняя его во всех своих бедах, как явных, так и выдуманных. И вот, когда она привыкла получать удовлетворение от создания максимально возможных неудобств своему бывшему мужу и его страданий, а также возможность объяснять любые жизненные проблемы происками «тупых и самодовольных мужланов», ей сделали предложение, от которого невозможно было отказаться.

И во всём этом виноват этот деспот, сатрап, самодур и узурпатор престола, сиречь Император Михаил II. И пусть она получила финансовую независимость и возможность спокойно заниматься наукой, всё это ничего не значит. Главное, её «бывший» обрёл свободу и блаженствует с этой дурочкой Катькой Достоевской, а вот этого она простить не может и не хочет. Царские милости не что иное как завуалированная форма утончённого унижения. Ну, ничего, она сумеет отомстить. Тут очень кстати, её братец по великому секрету поделился деталями поручения переданного от имени Государя, по юридическому обоснованию введения в России соправления царствующего Императора и Цесаревича. Пожалуй, черкану я пару строчек своему старому знакомому юности, коей перебрался в Британию и перешлю с оказией. А он уж придумает как использовать сии сведения.

И тут же вспомнилась фраза из фильма: «Где у вас течёт? — У нас всюду течёт». И это правда.

Глава четвертая. Мы, Николай Вторые

Глава четвертая

Мы, Николай Вторые

Станция Дно[1]

10 мая 1889 года

Утром мажу бутерброд —

Сразу мысль: а как народ?

И икра не лезет в горло,

И компот не льется в рот!

(Леонид Филатов)

В. кн. Николай Михайлович

Это обидное чувство, когда до короны всего один взмах рукой, одна фраза, каких-то пять секунд. И ты не можешь их сделать. Императорский поезд встал на станции Дно. Причина остановки была простая: у пошедшего вперед эшелона с конногвардейцами сломался паровоз, его сейчас должны были срочно заменить. Но время шло, как же быстро шло время! Ему пришлось неделю проторчать в Санкт-Петербурге, изображая личное участие в разгроме мятежа гвардии, а потом эта быстрая и глупая инсценировка похорон императора, на которой кроме него присутствовали только те дипломаты, чьи миссии остались в старой столице, не спешившие перебраться в Москву. И если в городе на Неве удалось более-менее быстро восстановить порядок, то Москва молчала. А в Первопрестольной и Государственный совет, и Сенат, и Кабинет министров, и Генеральный штаб, черт возьми! А более всего Николая возмутил тот факт, что третьего мая в той же древней и одновременно новой столице рано утром вышел манифест Государя Михаила Николаевича о введении соправления, где он, старший сын царя, Николай, объявлялся этим самым соправителем! В обед эти газеты появились и в Санкт-Петербурге. Но маховик заговора был уже запущен. Конечно, он выпустил манифест от своего имени, но…

Вышел прогуляться на перрон. Почему-то это место ему не понравилось. Вроде бы станция, как станция, но что-то было неправильным и в этой станции, и в этой остановке. Какой-то голос свыше подсказывал, что не стоило тут останавливаться. Кто его знает, почему. Николай быстро вернулся в вагон, запросил кофе с коньяком. Потом передумал. Заменил коньяк на водку, а кофе на чай. Вскоре принесли требуемое. Он махнул стопку благословенной в полном одиночестве: видеть кого-нибудь ему совершенно не хотелось. Чай, как он и любил, принесли сразу три стакана. Он какое-то время понаблюдал за тем, как тает в янтарной жидкости кусочек сахара, потом стал хлебать жадно, большими глотками, почти обжигая себе горло, так выпил два стакана подряд и только третий пил уже не спеша, вдумчиво. Но мысли его были так далеки от станции Дно, на которой Николаю Второму рекомендовано было не задерживаться: плохая примета. Но остановка затянулась. Надо всё-таки размять ноги…

Примерно через пол часа, когда адъютант сообщил, что можно отправляться, соправитель Императора Всероссийского, цесаревич Великий Князь Николай Михайлович, затянутый в мундир ротмистра гвардии, направился к своему личному вагону императорского поезда. Не смотря на промозглую и одновременно сырую погоду его шинель была расстёгнута, открывая лунному свету и ветру два ордена: Святого Георгия и Владимира четвёртой степени. Он двигался, опустив глаза долу и его свита, а также железнодорожники, обхаживающие состав, старались убраться подальше, как будто перед ними был сам Каменный Гость. Такая предусмотрительность объяснялась не только боязнью попасться под горячую руку человеку, который сумел пережить и подавить бунт гвардии, потерять отца и приобрести императорскую корону. Со скоростью распространения слухов не может поспорить не только стрела или винтовочная пуля, но даже и артиллерийский снаряд.

То, что произошло третьего мая вечером на набережной возле Новомихайловского дворца обросло дополнительными подробностями и завладело умами всех петербуржцев. Отправляясь в Москву, он видел, как люди, снующие по городским улицам при виде его кортежа, шарахались в сторону, а затем суеверно крестились и трижды сплёвывали через левое плечо. Все эти действия, Николай Михайлович отчётливо чувствовал всеми фибрами свой души, а посему ощущал себя преступником, коего по приговору приказали прогнать через строй солдат, наносящих удары шпицрутенами. Хорошо, что вокзал был оцеплен и никаких посторонних лиц на перроне не было. И лишь подойдя к двери своего восьмиколесного вагона, водруженного на две двуосные тележки, он поднял голову и огляделся. Его внимания привлекли грохот молотков и лязг рвущегося железа. Виновниками сего шума было двое рабочих зубилами, срубающими со стен состава вензель с императорской короной, литерой М и цифрой II.

— Немедленно прекратить, канальи! Как посмели⁈ Запорю, мерзавцы!!! — рёв раненного медведя или портового грузчика, уронившему себе на ногу что-то тяжелее кирпича и чуток легче якоря, показался бы руладой певца поющими серенады под окнами прекрасной дамы. Работяги, побросав «орудия преступления» рухнули на колени мысленно прощаясь с жизнью, ибо рука ещё вчера Великого Князя Николая Михайловича, а сейчас вроде как Императора Николая II уже нащупала рукоять палаша и тянула его из ножен. Мгновенно, вокруг этих двух бедняг образовалось абсолютно пустое место. Опасаясь попасть под горячую руку, а точнее — клинок, все свитские, армейские и статские чины отпрянули во все стороны по принципу: чем дальше, тем безопаснее.

Романовы, несмотря на постоянное вливание германской крови славились своей горячностью, а уж находясь в состоянии аффекта частенько рубили не только бороды, но и шеи их владельцев. Несколько мгновений «хозяин земли Русской» застыв неподвижно боролся сам с собой. Вокруг установилась тишина, нарушаемая лишь пофыркиваем паровоза. Внутренняя борьба отражалась на лице, искажая его гримасами гнева, страха и теми, кои говорят о муках совести. Но привычка к самоконтролю, военное воспитание и боевой опыт постепенно взяли вверх над эмоциями, сложенные в щепоть пальцы наложили крестное знамение и Николай Михайлович, опустил плечи, передвигая ноги с таким усилием, как будто двигался по болоту, двинулся прочь. Еще через минуту двери его личного вагона захлопнулись. Никто из присутствующих, даже не без основания, относящие себя к числу ближнего круга экс — цесаревича, не осмелились последовать за ним. Лишь адъютант, коему по всем правилам полагалось быть тенью своего патрона, благоразумно выдержал паузу и из чувства самосохранения направился ко второму входу.

Двигаясь по коридору, Николай Михайлович, вполне оправдывал своё прозвище Бимбо, полученное ещё в детстве, но с небольшим отличием: теперь он вёл себя не как милый слоненок, но как разъярённый элефант. Всё, что находилась в пределе досягаемости его сапог и не было намертво закреплено, получало пинок и отправлялось в полёт. Туда же отправилась и шинель, кою чудом успел подхватить расторопный денщик. Оторванные пуговицы кителя горохом просыпались по ковровой дорожке и наконец, к несказанному облегчению всех, кто успел прикинуться мебелью, ветошью и иными неодушевлёнными предметами, несколько раз клацнул ключ в двери кабинета отрезая от внешнего мира пока еще не коронованного императора. Служилый и обслуживающий люд разошелся по своим местам и немедленно преступил к лечению расшатанных нервов применяя различный арсенал методов народной и придворной медицины. Критерий выбора «лекарства» и его дозы определялся в первую очередь интеллектом и уровнем доходов каждого индивидуума, а также умением достигать состояния нирваны при минимальных финансовых затратах. Денщику и адъютанту пришлось ограничиться чаем и кофием, ибо в любой момент Его Императорское Высочество или Величество мог затребовать их под свои ясны очи. Правды ради, следует отметить, что эти двое служили не за страх, а за совесть и были искренне преданы своему господину. А посему они, стараясь не только не шуметь, но и не дышать, почти четверть часа простояли у двери кабинета ловя каждый звук или шорох. И лишь услышав грохот отброшенных сапог и скрип пружин дивана они сочли возможным удалится, благо их купе разместились поблизости.

Николаю Михайловичу было не до них, достав из шкафа бутылку красного Кахетинского вина, которое успел полюбить еще в юности на Кавказе и проигнорировав бокал, выпил его прямо из горлышка. Впрочем, для офицера гвардии, сия процедура была вполне привычной. Единственно, вопреки традициям, пришлось использовать для удаления пробки тривиальным штопором, проигнорировав клинок палаша или выстрел из револьвера. А далее, он собственноручно стянул сапоги, что составляло весьма непростую, практически нерешаемую задачу, (голенища были очень узкие — между ногой и голенищем нельзя было просунуть палец, поэтому надевание и снятие сапог было весьма длительным и мучительным делом. Надевались сапоги при помощи специальных крючков, зацепляемых за ушко сапог. Внутрь насыпали тальк или канифоль. Снять же сапоги офицер обычно не мог без помощи денщика и специального приспособления, а виде дощечки с вырезом для каблука. При помощи дощечки нога выходила из голенища сапога, но застревала в подъеме голенища. Денщик становился спиной к офицеру и тянул сапог, а офицер другой ногой упирался в спину денщика и постепенно сапог снимался) растянулся на диване и включив ночник предался невесёлым размышлениям. Радоваться было нечему и даже близость коронации не согревало сердце, которое терзали страх и муки совести, кои он безуспешно пытался изгнать с помощью гнева и обиды. Да и при всём своём материализме и увлечением наукой, Николай Михайлович не забывал и о душе, а она властно напоминала о себе и о неизбежных тяжких последствиях для её владельца. Хотя от греха отцеубийца удалось уберечься, но предательство и публичное объявление о смерти Императора в подписанном им собственноручно манифесте, а также отпевании его во всех церквях и соборах отныне навечно поставили на нём, на недостойном сыне печать Иуды.

* * *

Санкт-Петербург

3 мая 1889 года

А память, как будто на зло вернула к жизни воспоминания о любимой маМА, о сильном и добром паПА, коей во время занятий по артиллерии, желая удивить и развлечь супругу и совсем юных великих князей Романовых, в одиночку ворочал массивную пушку. И именно отец подарил ему книгу со сказками Киплинга и первым в семье назвал сына ласковым прозвищем Бимбо. Нет, прочь эти мысли! Николай Михайлович опять прибег к энотерапии, которая вот уже лет тридцать применялась в Российской официальной медицине и опустошил вторую бутылку вина. Казалось, что сие лечение оказало благоприятное действие, тело расслабилось, глаза закрылись и он перенёсся в царство Морфея, но Литы, дочери Зевса нашли его и здесь. Вот ему докладывают, что при оглашении на площадях и в храмах манифеста о гибели Императора Михаила II от рук преступных и коварных заговорщиков и о восприятии императорской власти его сыном, цесаревичем и соправителем, объявившем себя Николаем II, народ встречает сию весть или гробовым молчанием, или глухим ропотом. А перед Михайловским дворцом собирается толпа, среди коей замечен получивший широкую известность и уважение отец Иоанн Кронштадтский, сиречь не исключена угроза бунта и его Императорскому Величеству следует немедля ретироваться через черный вход во избежание нежелательных эксцессов.

Среди Романовых всегда хватало смелых и решительных людей, да и сам, Николай Михайлович не мог праздновать труса, хотя страх и вцепился в его горло, ан нет, пересилил себя, а посему решил выйти навстречу народу и приказал открыть ворота. Сам он в сопровождении адъютанта и ещё нескольких офицеров, а также троих фельдфебелей — бывалых рубак, обладающих лужеными глотками и привыкшими отдавать команды десяткам солдат в том числе и под вражьим огнём выстроились на верхней площадке перед ступенями. Толпа, буквально взявшая дворец в полукольцо из многих сотен людей, замолкла и все, почти одновременно обнажили головы. Хотя время давно перешагнуло полдень, до начала сумерек оставалось ещё несколько часов. По его знаку, папка с манифестом передаётся в руки одного из фельдфебелей, коему предстояло выступить в роли царского глашатая. Старый вояка польщённый сим поручение и принявший для бодрости и лучшей дикции двойную чарку водки, бережно принял в руки папку с напечатанным текстом манифеста и начал вещать. То, что произошло далее, трудно объяснить одними законами природы и физики, зато всего два слова: «промысл Божий», ставил всё по местам. Стоило лишь дойти до фразы о смерти Императора Михаила II-го, «павшего от руки убийц, презревших присягу Государю и клятву Всемогущему Богу…», как налетевший буквально из неоткуда порыв ветра вырвал из его рук листы с тестом манифеста и унесли их прочь.

Целую минуту, на площади возле дворца стояла полная тишина. Поэтому, слова, пришедшего в себя одного из свитских: «Читай, скотина, по новой» прозвучали громом, а битый жизнью и войнами фельдфебель, как чёрт от ладана отпрянул от протянутой ему новой папки. Придворный хлыщ походя залепил ему зуботычину и попытался взять на себя роль глашатая, но мгновенно небо стало покрываться тучами, откуда не возьмись появилась стая ворон, устроивших над ними хоровод, сопровождаемый зловещим карканьем. А затем, внезапно сквозь пелену облаков прорвался солнечный луч, коей упал прямо на центр толпы. Люди отпрянули в сторону, на освободившемся пятачке в солнечном свете, воздев долу правую руку с большим серебряным крестом, в поношенной черной рясе и босиком, стоял Иоанн Кронштадтский. Время как будто остановилось и лишь стук сердец продолжал отсчитывать секунды. Потом, кто-то невидимый вновь запустил маятник Хроноса. Небо очистилось, вороны унеслись прочь, успев напоследок изрядно пометить своим помётом стоящих на парадном крыльце дворца. Но на них никто уже не смотрел, ибо отец Иоанн, перекрестив людей, стоящих на площади, молча, пошел прочь. А весь люд последовал за ним, подобно тому, как агнцы идут за пастырем своим. Более, никто в Санкт-Петербурге и Кронштадте его не видел.

* * *

Станция Дно

10 мая 1889 года

Этот сон с фотографической точностью повторил совсем недавние события и Николай Михайлович, пробудившись, не сразу осознал, что находится не возле Михайловского Дворца, а в своём вагоне. Но, как известно, на жизненном пути нас сопровождает не только ангел-хранитель, но и его антипод, который обычно прячется за нашим левым плечом. И в голове зазвучали иные мысли, позволяющие взглянуть на происходящее с иной точки зрения. Во-первых, князь Бимбо неожиданно, но весьма кстати, вспомнил весьма запутанную историю кончины своего двоюродного дедушки, Императора Александра I Благословенного и не менее таинственные слухи о старце Федоре Кузьмиче. Если Император Николай I из соображений государственных счёл возможным в манифесте солгать о смерти Государя, то почему это непозволительно его внуку Николаю II⁈ А далее последовала попытка побороть терзания совести чувством обиды и праведного гнева. Дважды он влюблялся. В первый раз сердце юноши, который не достиг еще двадцатилетнего возраста было покорено немецкой принцессой Викторией Баденской. Но достаточно близкое родство, которое не служило препятствием к браку по канонам католической церкви, с точки зрения православия было табу. Да и родители девицы, прочили ей в жёны пусть и захудалого, но королька. Годы текли и в 1886 году стрела Амура опять поразила Великого Князя. На этот раз её направляла юная принцесса Амалия, внучка последнего Короля Франции Людовика-Филиппа. И опять, Отец ответил «НЕТ!». Но теперь, когда судьба дарует ему быть может последний шанс сочетаться браком не только и даже не сколько по расчету и планам деспотичного паПА, а по любви с Викторией Великобританской, которую внутри семьи и самые близкие друзья называли просто: Тория, он опять слышит это роковое слово: НЕТ!!! И что интересно, что на этот раз отец запугивает его страшными историями о наследственной болезни, кои передаётся в этой семье по женской линии, начиная с её августейшей бабушки Королевы Виктории. В результате рождаются дети с гнилой кровью сиречь с гемофилией. Но на этот раз он не смирится и будет драться за свою любовь до конца. И пусть он виделся со своей избранницей всего лишь несколько раз и их роман развивался в переписке, но он убедился, что лишь эта девушка понимает и принимает его полностью, таким, каким он есть. И у них так много общего. И прежде всего это деспотичные родители. Если Виктория стала в некотором роде если не рабыней, то компаньонкой и секретарём своей матери, которая лишила её права на личную жизнь и свободу, то для своего отца он стал безвольной игрушкой или послушной марионеткой. А раз так, то, как говорят французы: «à la guerre comme à la guerre» (на войне как на войне).

Всё! Чёртовы воспоминания к чёртовой матери! Николай вскочил на подножку вагона и быстро вошёл в его нутро. Паровоз зашипел, выбросил клубы пара, поезд дернулся и стал медленно набирать ход. Станция Дно оставалась в прошлом. Надолго ли?

[1] В этом варианте истории станция Дно была построена и введена в эксплуатацию в 1887-м году, на десять лет раньше, чем в РИ.

Глава пятая. Какой афронт!

Глава пятая

Какой афронт!

Москва

11 мая 1889 года

Когда право превращается в бесправие, сопротивление становится долгом.

(Иоганн Вольфганг фон Гете)

В. кн. Николай Михайлович

Императорский поезд прибыл в Москву. Паровоз, окутанный клубами пара, медленно и как-то торжественно втягивал вагоны повышенного комфорта на станцию, оцепленную жандармами и войсками. На перроне уже выстроилась встречающая делегация во главе генерал-губернатора, князя Владимира Андреевича Долгорукова. Князю было семьдесят восемь лет, но при этом он оставался на посту, будучи любим московскими обывателями, да и градоначальником он был неплохим. Во всяком случае, менять его пока что никто не собирался. В последние годы он стал по-старчески эмоционален, плаксив, вот и сейчас он бросился к Николаю, вышедшему из вагона в сопровождении адъютанта и охраны, отдал честь:

— Ваше императорское величество! Москва приветствует государя. — браво отрапортовал и тут же залился слезами. — Какое горе! Смерть Михаила Николаевича — страшная трагедия для всего Отечества!

«Мне еще не хватало расплакавшегося старикана успокаивать» — подумал про себя Николаша, решивший, что всё-таки погубернаторствовал Долгорукий, и хватит. Думаю, есть кого на это хлебное место пристроить. Николай оглядел почетный караул конногвардейцев: их первый эшелон прибыл заранее, а вслед за императорским поездом шел еще один, в котором была большая часть полка. Конечно, можно было бы обойтись небольшой охраной, но ему было как-то со своими верными сослуживцами спокойнее.

(Московский губернатор собственной персоной)

После прохода перед строем конногвардейцев Николай подошёл к встречающей делегации. И её состав ему не понравился. Не было никого ни от Сената, ни от Государственного Совета, ни от кабинета министров, ни от Совета церквей, в смысле Синода, а черт их разберет с этими переименованиями. Может быть, имело смысл дождаться высадки всего конногвардейского полка и уже в сопровождении преданных ему частей идти в Кремль? Николай прекрасно осознавал, что он слегка трусоват, слишком мягок, чтобы войти в Кремль силой, нужно было тащить в столицу всю гвардию, но и Санкт-Петербург надо было как-то удерживать. И за эту неделю никаких телеграмм от правительствующих органов. Ни от кого! Это было очень неприятное молчание. Но и начинать захват власти неприкрытым вооруженным путем Николай не хотел. Поэтому и события в Санкт-Петербурге постарался представить, как законное подавление мятежа гвардейцев.

Он вообще хотел справиться с этим грязным делом как-то тихо-мирно. Он даже на план свержения отца не был согласен. Считал, что заставит подписать его отречение от престола и на этом всё закончится. Но тут вмешался Блок, сука, полковник, разрядил в батюшку револьвер. Решил избавить меня от необходимости изъясняться. Впрочем, на роль сакральной жертвы он подошел более чем. Хорошо, что Черевин быстро сориентировался и пристрелил Блока, как собаку. Вот его тушку и выставили как убийцу государя. Что было почти правдой. Отца спас хитрый жилет из металлических пластин с подкладкой и шелком, хотя ребра были и переломаны. Более всего вреда причинило неудачное падение, государь ударился головой об угол стола. Это могло бы стать причиной смерти, но только не от его руки. Николай испугался. Он видел возбуждённую толпу у дворца, он боялся, за свою жизнь, в первую очередь. Страх смерти его преследовал еще с того самого покушения, когда террористы стреляли в него и отца там же, у Новомихайловского дворца, этот страх до сих пор был жив в его сердце. Ну не моё это править, не моё! И если бы не прекрасная английская принцесса, внучка Виктории, чёрт их всех подери! У него даже была программа действий: короноваться, жениться, а потом передать власть кому-то из братьев. Но потом эта программа подверглась коррекции.

Наверное, это было ошибкой — начинать переписку с Тори. Но… он не мог по-другому. Такое бывает в жизни у каждого. И он совершенно не ожидал, что его письма окажутся даже не у англичан. Альфонсо Нетворк — так представился человек, который стал шантажировать цесаревича. Хотя бы тем, что его переписка станет знакома отцу. Тогда еще он мог плюнуть на всё, поговорить с паПа, но увы, еще больше, чем отца он боялся гнева матушки. И этот страх парализовал его. А потом всё получилось даже как-то незаметно для него. Он стал долго общаться с господином N, и тот очень умело играл на таких струнах души Николая, о которых юный цесаревич и не догадывался. Очень сложно было догадаться, кому так навредил его отец, скорее всего, всем. Это чуть позже Николай понял, что в заговоре участвуют разведки не только Британии, но и Франции, и Двуединой монархии, и даже Германии, чего он совсем не ожидал. Правда, скажем так, немцы не столько участвовали в заговоре, сколько не допускали утечки информации о нём. И ещё — довольно большая группа влиятельных аристократов, тех же Юсуповых, Долгоруковых, Толстых. Не все, конечно же, но используя салоны как ширму, они сумели перетянуть на свою сторону высший свет старой столицы, которая была недовольна переносом столицы в древнюю Москву. И, самое главное, новые реформы отца… они стали красной тряпкой для всех, кто был ему противником. Альфонсо? Он потом открылся, что работает на Ватикан. Полукровка, бастард, он поднялся только своими талантами в грязных делах, в которых достиг определенной степени совершенства. И именно он стал тем самым агентом влияния, который теперь выглядывал из-за спины нового русского монарха.

Альфонсо Нетворк