Имажинали

— Что ты хочешь? — взмолился юноша. — Я не силен в прощаниях.

Он прислонился к окну. Рама была открыта. Внизу, во дворе, соседские дети играли серыми шариками — в действительности тролльими зубами, выуженными Кейтлин из кошелька слишком любопытного монаха. Вдоль стен комнаты на полированных деревянных полках лежали добытые девушкой-подростком вещицы: перо жар-птицы, ожерелье из чешуи русалки, кольцо с выгравированными рунами, стеклянная банка с летающими в ней синими светлячками… К этой коллекции маленьких сокровищ должна была присоединиться и булавка Москианны. Но пока что девочка с трудом удерживала на голове прическу, которая вот-вот грозила рухнуть. Норик улыбнулся. Кейтлин оставила эту игру, сняла украшение, и ее бледные локоны рассыпались по тонким плечам.

— Ты повел его через колючки? — спросила она, приподняв бровь.

— Нет, через болото. Это довольно весело. И, потом, мне нравится менять маршруты, это не дает заскучать.

Кейтлин посмотрела на свое отражение и ущипнула себя за щеки, чтобы они чуть раскраснелись. Она заметила:

— Ты уверен, что это морально — использовать свой дар, чтобы трахать каждого красавчика из проезжих искателей приключений?

Норик сдержал смех. Ему нравилось, когда эта девчонка принималась насмешничать.

— Если бы я не отрабатывал свою часть работы, — ответил он, — ты бы не смогла украсть все эти блестящие побрякушки. Кроме того, я никого не заставляю силой.

— Хитрый какой! — хихикнула девочка. — Ты как Титания или как королева эльфов. Ты любое живое существо заставишь тебя желать.

— Кроме тебя, моя Кати.

— Я тебя слишком хорошо знаю, — заверила она и скорчила гримасу в зеркало.

Во дворе соседка сзывала своих отпрысков. Норик поднял взгляд к небу.

На небе сияли первые звезды.

— Уже почти время, — заметил он.

— Спускаемся, — предложила она.

Он взял ее за руку.

У стен трактира уже зажигали факелы жители городка. Когда появились двое молодых людей, они раздались, чтобы пропустить их. В нескольких шагах от двери Норик полностью разделся. Он передал свою одежду Кейтлин. Затем сомкнул веки, широко раскинул руки и подставил свое лицо лунному свету. В млечном освещении его тело начало меняться. Его спина выгнулась дугой, покрылась белым конским волосом, руки и ноги удлинились… Зрители затаили дыхание. Факелы окрашивали ночь золотом. Вскоре под небесным сводом там, где стоял Норик, фыркнул великолепный единорог. Кейтлин похлопала его по шее. Единорог тихонько заржал. Девушка повела его за собой, и они пошли по улицам городка. Жители построились позади них в длинную процессию. Это был праздник единорога, покровителя Мортэгю. И единорог никогда не оставит свой народ.

Силена Эдгар

Тролль-целитель[34]

В самом сердце королевства Благословенной Радуги все в целом шло хорошо. Жители страны, счастливые добрососедской жизнью, без возражений сносили очаровательное иго королевы-единорога, которая умела всех и вся заставить гарцевать, да не иначе как с шиком. Известная своей редкой способностью какать алмазами, государыня обладала нравом, приставшим истинному мулу, но все подданные прощали ей перепады настроения… посмотрели бы мы на вас в момент, когда из вас выходят здоровенные граненые каменья! Они регулярно радовались своему доброму всеобщему согласию на грандиозных празднествах с искрами да блестками, от которых загорались глаза малышей и восторгались сердца взрослых. Подданные прекрасной королевы все как один являли собой великолепные образцы единорогов с шелковистой шерстью и сверкающим рогом. Их шерсть была драгоценна, как и придаток на лбу, и вызывала неизменное восхищение других видов живности, обитавших в окрестностях — в которые, впрочем, единороги никогда не заглядывали. Их лазурное небо не омрачало ни единое облачко, а границы хорошо охранялись, чтобы не допустить никакого вторжения соседей. На юге жили самые вонючие из них — тролли короля Шлинге. Вид на север портили уродливые гномы, а восток вообще кишел мерзавцами самых разнообразных мастей. Западную сторону омывал океан. Единорогам Радуги, обогащавшимся торговлей собственными волосами и драгоценностями из августейшего крупа своей королевы, всего доставало для счастья в жизни.

Увы — и даже трижды увы, — одну из самых славных семей королевства уже повторно поражал рок судьбы. Мало того, что господину Сганарелю пришлось ранее носить траур, когда супруга покинула его в родовых муках, и вот юная кобылка — наследница сеньора, Люсинда, — тяжело заболела. То есть как, заболела… Скорее, с ней случилась депрессия, ибо красавица отказывалась от еды и заметно исхудала. Ее служанка, Лизетта, пригожая маленькая пони в яблоках, была в отчаянии: у ее прекрасной госпожи потускнел волос и отуманились глаза. «Она на фарш для лазаньи угодит, если я не верну ее под седло, и поживее», — сокрушалась Лизетта. Она в поте гривы пыталась вытащить Люсинду из депрессии, но безуспешно. В панике она галопом помчалась поделиться своими страхами с Сганарелем.

Потрясенный отец, весьма привязанный к своему единственному отпрыску, решил искать решений и утешения у своих друзей. Мессиры Жос и Гийом, дамы Аминта и Лукреция — все они прискакали во весь опор на поляну его поместья, чтобы предложить свою помощь. Сьер Жос, тягловый конь, немного тяжеловатый, но с гривою, в которой сияла тысяча драгоценных камней, предложил подарить прекрасной Люсинде набор изумрудов и рубинов, которые он самолично произвел. Будучи бастардом королевского рода, он обладал из ряда вон выходящим даром, но самоцветы, которые он выделял, обладали редкой способностью нашептывать советы на ухо своему владельцу. Месье Гийом, жеребец утонченных манер, ведущий коммерцию с колониями, заговорил о паутинных шторах, которые бы ловили мелких надоедливых фей и украшали интерьер, и, кстати говоря, пропускали бы дуновения ветерка, столь желанные в жаркое время года. Аминта, старая кобыла с дряблым рогом, предложила свадьбу с богатым женихом как решение всех проблем, но Лукреция запротестовала, посоветовав вместо того монастырь, где красавица, без сомнения, могла бы посвятить себя занятиям более здоровым и чистым. Сама она с приятностью вспоминала тот монастырь, особенно свою соседку по стойлу с изумительно длинным языком. Сганарель, изгрызший уж удила, пока каждый высказывался, темпераментно призвал всех вернуться к пресловутым баранам[35]:

— Интересные же у вас советы, как я погляжу! Вы, Жос, сами ювелирных дел мастер, Гийом торгует своими шпалерами втридорога, у Аминты — жеребчик, которого пора случать, а Лукреция положила глаз на мое наследство, которое она с удовольствием получит, если моя единственная кобылка откажется от него, чтобы принять монастырское покрывало! Утритесь вы все попонкой!

С решительным этим изъявлением пожилое четвероногое разогнало сих трутней и порысило посоветоваться с Лизеттой и рассказать ей о своих тревогах. Лизетта, которая знала, что ее хозяин вечно преувеличивает, и сама, однако, все больше беспокоилась, так как у молодой Люсинды большими клочьями лез волос из гривы. Поэтому она предложила вместе порасспросить кобылку, чтобы допытаться, в чем с ней дело.

Люсинде, собственно, уныние уже начинало изрядно наскучивать, она порядком проголодалась, и, не видя, чтобы отец к ней спешил, задумалась: что пользы в том, чтобы дуться? Упрямо чахнуть — ничего хорошего не даст, ведь красота — единственное, что есть у единорогов. А потом, после воздержания она обрела совершенно конский аппетит. Когда она увидала, что к ее изголовью подходит отец, то выпалила:

— Ну вот что, — объявила Люсинда, — я хочу научиться читать!

— Чему-чему научиться?

— Читать, отец, потому что мне очень скучно!

— Я не понимаю, о чем ты говоришь…

— Ну, эээ… читать… эээ… книги!

— Книги?

— Романы, истории, приключения!

— Что-что? Это кто такие? Я таких вещей не знаю.

— Но… Отец!

— Я не хочу об этом слышать.

— Отец!

— Вы же неплохой конь, выслушайте свою дочь! — вмешалась Лизетта.

— И не настаивайте!

— Я хочу читать.

— У вас, никак, шоры на глазах? — осведомилась служанка.

— Нет.

— Я хочу читать!

— Не затягивайте же ее узду!

— Нет, и это мое последнее слово. Не упоминай больше об этом.

— Я хочу читать, читать, читать!

Тут сеньор топнул копытами и умчался прочь.

— Нет хуже глухого, чем тот, кто не хочет слышать, — печально воскликнула Люсинда и бросилась на солому в своем стойле, в горести и удручении.

Должен сказать вам, дорогие читатели, что требование кобылки было несколько дерзким для единорога, и даже откровенно скандальным. В самом деле, вам, отбившимся от рук с самого раннего возраста, вам не понять, как пагубно влияет чтение на юного единорога, и каким отвратительным безобразием прозвучало требование Люсинды. И более того, общеизвестно, что интеллектуально развитой единорог теряет все свои способности, его рог теряет всю свою ценность, а грива — всю свою пышность. В единорожьей культуре красоте и уму не дано сосуществовать в одних и тех же самочках. Даже сама королева, кстати, была безграмотной, а то и откровенно тупой скотиной — как и любая уважающая себя прекрасная единорожка. Тролли, которые определенно не имели представления о хороших манерах, учили своих дочерей читать — как будто бы это не имело значения. Возможно, так оно и обстояло: все троллихи отличались таким уродством, что невозможно было определить, родились ли они уродливыми или стали уродливыми от чтения! Лизетта, однако, не бросила свою госпожу на произвол ее печальной участи:

— Ах, дорогая моя! Почему было не рассказать мне об этом желании раньше?

— Возможно, молодой кобыле и не пристало говорить столь вольные речи, но все же должна тебе признаться, что уже несколько месяцев я только об этом и думаю! Я даже больше не гляжу на жеребцов, красующихся под моими окнами. Ну… — тут она покраснела, — я и раньше не часто на них смотрела.

— Ну, какие могут быть секреты между нами, женским полом? Я знаю, как вам заполучить то, чего вы желаете. Разве вы недостаточно выросли, чтобы познать это великое счастье? Как можно бросать вас в беде, когда по ту сторону границы все молодые троллицы уже давным-давно умеют читать!

При слове «тролли» глаза Люсинды засияли удивительным для такого ослабевшего животного блеском, и Лизетта поняла, что дело не в одних лишь книгах. Ее молодая госпожа оставила поглядывать на резвящихся под ее окном жеребцов не только оттого, что ее притягивали книги… ее привлекала мужественность жителей соседней страны! Лизетта, по чьему аппетитному крупу как-то понятно было, что она давно уж не скромна и не застенчива, с ней согласилась: кудрегривым красавчикам не сравниться с троллями в жарком деле. У скаковых жеребцов была отвратительная привычка быстро стартовать и финишировать менее чем за две минуты; на ипподроме это было в порядке вещей, но в постели несколько расстраивало. Короче говоря, Лизетта видела Люсинду насквозь. Но она ничего не сказала; по крайней мере, не теперь.

— Я вас вытащу из этого злоключения!

Люсинда, полная надежд, уже поднималась, но поняшка заставила ее снова лечь, приказав сохранять спокойствие и не покидать стойла. Ее интригам, дабы принести плоды, требовалось некоторое время, и не следовало ставить телегу впереди единорога. Неторопливой рысью она отправилась за Сганарелем, пофыркивая в притворном испуге, что привело угрюмого отца в панику. Он, встревожась, галопом помчался к ней навстречу, потеряв свое хмурое выражение морды, и она доверительным тоном сообщила ему, что Люсинда думает о смерти и намерена утопить свои печали в бурной реке, протекающей близ поместья. Сганарель, обезумев от тоски и коря себя за несговорчивость, хотел броситься спасать ее, но Лизетта властно остановила его:

— Если вы явитесь просто так, никак не откликнувшись на ее просьбу, она тем вернее покончит с собой!

— И снова ты права. И почему я не плачу за твои услуги больше?

— Хороший вопрос…

— Благословен будь твой рог! Что ты предложишь?

— Позовите эксперта, который знает, какие книги предложить вашей дочери, чтобы к ней вернулась радость жизни!

Сказано — сделано, ибо это дело как звучало недурно, так и исполнялось с легкостью: повсеместно известно, что в королевстве единорогов практически отсутствовали книги, зато было множество экспертов, готовых подсказать, что почитать! Вскоре к Сганарелю собралось четверо таких прославленных докторов книжных наук, и каждый из них прибыл с большой помпой: шумно стуча копытами по мостовой, потрясая гривой и вздымая рог на обозрение всем случившимся поблизости. Не успев прибыть при полном параде, единороги потребовали чего-нибудь закусить и похлебать, чтобы восстановить силы после долгого путешествия из королевского дворца (где они обычно обретались). Собственно говоря — в королевстве решали, что полезно будет почитать, именно эти четверо.

— Мессиры Томес, Дефонандрес, Макротон и Баис — к вашим услугам! Где пациент? Где ясли с кормом?

— Юная Люсинда слева от вас, ясли справа.

— Давайте займемся обходом слева направо, — проржал Баис, — чтобы страдания молодой кобылки из-за пустого брюха не путались с нашими собственными.

— Я не могу здраво рассуждать, когда в разговор вмешивается урчание моего желудка, — добавил Макротон, обрадовавшийся при мысли о еде.

Сказано — сделано, четверо докторов с энтузиазмом принялись подкрепляться, добросовестно набивая животы, чтобы потом добросовестно выполнить свою миссию. Затем они отправились на осмотр Люсинды, прежде чем опять вернуться к кормушкам, ибо постоянное жевание стимулирует самопознавательный процесс, как известно любому хоть сколько-нибудь серьезному специалисту. Сганарель, торопящийся найти способ вылечить Люсинду, пришел упрашивать их как можно быстрее дать заключение. Однако же им нужно было сначала закончить вторую трапезу. Так что эксперты, нажираясь наперегонки, только жевали да смотрели на хозяина дома коровьими глазами. Наконец ясли опустели.

— Господа, подавленность моей дочери все растет. Прошу вас, скажите мне быстрее, что ей следует читать!

— Извольте, — сказал мессир Томес, поворачиваясь к Дефонандресу, — мы после вас!

— Я вас умоляю, — ответил Дефонандрес, поворачиваясь к Макротону, — сначала мудрейший.

— Я бы не осмелился… — возразил Макротон и повернулся к Баису, который, увы, заснул и лишь издавал трубный храп, от которого трепетали его ноздри.

— Время поджимает, — забеспокоился Сганарель, заржав, отчего Баис проснулся. — Вам что, деньги нужны? Их будет сколько угодно!

— Что ж, — заговорили они вчетвером, — вашей дочери следовало бы читать…

— Мемуары выдающихся личностей, в обязательном порядке. Только рассказы наших почтенных предков могут наставить юных единорогов так, чтобы их красота не пострадала.

— Вот уж нет, нужны трагедии, чтобы привить им ценности, которых так не хватает этому заблудшему поколению. Ничто так не стимулирует недоразвитую нравственность молодых людей ее возраста.

— Это ее убьет! Ей нужно читать эссе. Если она их не поймет — так тем лучше, она останется очаровательным созданием!

— Да вы смеетесь? Пусть она возьмется за переписку высокородных единорогов, хорошие манеры для кобылки важнее умственных способностей.

И каждый из них подкреплял свое выступление, выкладывая стопки только что заказанных в типографии книг, которые вскоре обложили их всех, словно крепостные стены!

— На мой взгляд, господа, настоящая литература делается не иначе как самыми опытными авторами. Возраст — это очевидная и систематическая гарантия качества. Вы когда-нибудь слышали, чтобы умудренные возрастом авторы писали плохо?

— Вы занимаетесь самообманом, Макротон, ограниченные старые зануды всем наскучили, только от просвещения можно ждать хороших результатов. Только долгое и регулярное посещение библиотеки научит вас обращаться со словами. Писателем не рождаются, им становятся — штудируя литературу.

— Какая чушь, Дефонандрес! Я, напротив, отстаиваю идею, что настоящая литература рождается из оригинальных и спонтанных идей авторов, которые смело распрягают свое слово! Коль скоро они позволят своему таланту увлечь себя под уздцы, то им придется опасаться лишь гнусных плагиаторов!

— Что, однако, за чушь я слышу, — сказал Баис, зевая, — хорошие книги — дело… дело…

Никто так и не узнал завершения мысли, потому что Баис снова заснул, а Сганарель рвал на себе хвост.

— Но что же нам тогда делать с этими книгами? Какие из них отнести Люсинде?

— Не думаю, что мы когда-нибудь сможем договориться; не будем тешиться иллюзией, мы спорим так уже много лет… — молвил Макротон сокрушенным тоном. — Нет чтения настолько испорченного или пренеприятного, чтобы оно не смогло прийтись по вкусу молодежи. Мы напечатали все эти книги зря.

— Тогда давайте их сожжем!

— Что? — воскликнул пораженный Сганарель. — Сжечь все эти книги, которые вы привезли?

— Ну да, больше ничего не поделаешь, поскольку ни один из нас не придет к согласию с другими. Всех примирит хорошенький костер… это наш обычай; как, по-вашему, почему в этом королевстве нет книг? Нам, экспертам, приходится сжигать их, чтобы они не развращали ваши умы! Вы должны поблагодарить нас!

Пока четверо экспертов, которым помогал бедный Сганарель (не знавший уже, в какую сторону и поводить храпом), складывали книги в кучу с тем, чтобы поджечь их, Лизетта открывала ворота поместья странному посетителю. Вставший на две толстенные задние ножищи, в пестрой, засаленной и дурнопахнущей одежде, с колючей светлой щетиной на немытой голове, — то был тролль! Лизетта, воротя мордочку, впустила его.

«Фу, экий тролль, и отчего бедняжка Люсинда выбрала такого вонючего? От него разит, как от старого хорька!»

Тем не менее она быстренько проводила его к стойлу Люсинды, которая при виде гостя удовлетворенно заржала. Тут она наконец-то призналась Лизетте в своем секрете: любовь к чтению в ней родилась, когда она услышала, как этот тролль читает стихи на ярмарке в королевстве троллей, куда прекрасная кобылка несколько месяцев назад сопровождала своего отца. Первый из чтецов, с которым встретилась красотка, вновь предстал перед ней — гордый тролль с горящими глазами, держащий в руках самый чудесный подарок любви… книги! Он утащил их из своего королевства и тайно переправил через границу. Дело в том, что троллям не слишком-то улыбались начитанные единороги. Только этого им сейчас и не хватало — сообразительных единорогов. Как они будут всучивать свой хлам, если те начнут размышлять? Как облапошивать единорогов на стоимости самоцветов, если лошади разовьют свои атрофировавшиеся мозги?

— Клитандр! Наконец-то я снова вас вижу! Что у вас там?

— Все, что вам по нраву, моя прекрасная Люсинда: приключения, любовный роман, триллеры!

Влюбленные, дрожа, любовались драгоценными изданиями; круп Люсинды так и трепетал, и Клитандр жадно на него поглядывал.

— Какая прелесть! И вы прочтете мне все это?

— Если ваш отец согласится, то с радостью, прекрасная единорожка! Если бы я осмелился, я бы даже… я бы попросил вашего копыта!

— Правда ли? Вы этого хотите?

— Не сомневайтесь, сударыня, я давно люблю вас, и я горю желанием увидеть себя вашим мужем, я приехал сюда только для этого: и ежели вы желаете, чтобы я сказал вам все как на духу, так этот наряд лишь выдуман для прикрытия, и я только притворился книжным знатоком, чтобы пробраться к вам и получить то, к чему стремлюсь.

Это оказывалось совсем другим делом; ведь если и Лизетта нашла запах тролля отвратительным, то что было говорить о сеньоре Сганареле, чье презрение к этим страшно вонючим существам уступало только его отвращению к печатным страницам. Но Лизетта снова разыграла комедию, чтобы спасти свою госпожу. Она отправилась на поиски своего господина, который с головой ушел в тушение костра, которой все подкармливали эксперты, хохоча как сумасшедшие. Они носились вокруг, словно молодые жеребята, огромными глотками отхлебывая алкоголь и бросая в пламя книги.

В тот момент, когда Лизетта приблизилась к своему хозяину, зазвучали трубы, и на поляну ступил обворожительно выглядящий конвой. Их посетила сама славная королева единорогов! Она с расстроенным выражением на морде отклонила предложение выпить:

— Сганарель, я пришла забирать своих экспертов, вы уже закончили с ними? У меня случился запор, и мне нужно съесть несколько тщательно отобранных страниц, чтобы почувствовать себя лучше.

— Разумеется, моя королева, — подобострастно ответил Сганарель. — Ваш монарший пищеварительный тракт — главнейшая из наших забот.

— Хозяин! — воскликнула прибывшая тем временем Лизетта. — Ваша дочь… о, вы не поверите!