Песнь войны (СИ)

Пока город и страну сотрясали доселе не виданные события, Эдвальд Первый, король Энгаты, проводил всё время в кровати. С того момента, как он отказался покидать покои, видения и голоса в голове становились всё отчётливее и ярче. Лишь визиты лекаря, уговаривавшего его величество съесть хоть немного, на короткое время заставляли этот кошмар прекратиться, но потом наступала долгая, казавшаяся бесконечной, ночь, и король вновь переставал владеть собственным разумом.

Он ощущал себя в самом тёмном уголке огромного зала, в центре которого рвали друг друга на части невероятные чудовища, сверкали немыслимо яркие огни, а окружающее тонуло в дыму и какофонии звуков. В такие моменты Эдвальда охватывал ужас и гнетущее ощущение собственной ничтожности. Он уже не помнил, что говорил ему патриарх. Не помнил, кто он сам. Когда очертания его покоев в ночной темноте начинали смазываться, вращаясь всё быстрее и быстрее, превращаясь в безумный хоровод непонятно откуда взявшихся звуков и красок, его «я» парализовал страх и сковывало чувство беспомощности. Тысячи слов повторялись разными голосами: некоторые звучали оглушительно громко, вызывая холодный пот, другие же шептали со всех сторон сразу, настойчиво и монотонно. Одни из них говорили что-то знакомое, а другие произносили слова на неизвестных языках, если это вообще были слова, а не рычание, лай и визг неразумных чудовищ.

Иногда Эдвальда словно хватала какая-то неведомая сила и, вдобавок к остальному, начинала швырять, трясти, подбрасывать и снова ловить охваченного ужасом короля. Стоило утренним лучам солнца осветить его лицо, как видения ослабевали, и разум на короткое время прояснялся. Потом приходил лекарь, и воспалённое сознание с трудом пыталось отделить реальность от видений. Чудовищно уставший король с красными глазами и осунувшимся лицом несколько раз даже умолял прервать его страдания и подарить милосердную смерть, но лекарь, каждый раз ужасаясь, делал вид, что не слышал этих слов. Потом он уходил, и всё повторялось. Пусть дневные видения были не столь ярки и утомительны, как ночные, но едва слышные голоса, то и дело заставлявшие Эдвальда панически озираться, сводили с ума не меньше, чем ночное буйство звуков и красок.

Когда король ещё сохранял остатки разума, он иногда задавался вопросом, что же с ним происходит и чем это вызвано. Однако, ощущение страха, беспомощности, неодолимое желание найти поддержку, опору и прислушиваться к окружающим, в частности к патриарху, совсем не оставляло места для размышлений. Велерен утверждал, что так боги проверяют крепость духа его величества, и единственным путём к покою будет лишь покаяние и молитва. В его устах эти слова звучали мудро и убедительно, как и то, что видения и голоса, тогда ещё лишь изредка посещавшие разум короля, это тени былых прегрешений. И в визите Таринора Эдвальд увидел лишь подтверждение одного из своих снов о сломленном мече, что был обагрён кровью. Со временем сны и видения становились всё более бессмысленными, а толковать их становилось всё труднее. Ко всему этому добавился навязчивый страх сойти с ума. И чем дальше, тем сильнее он смешивался с ужасом осознания того, что безумие, которого так страшился Эдвальд, уже здесь.

Очередная ночь вновь принесла ужас, парализовав сознание и спутав мысли. Неведомая сила вознесла Эдвальда на огромную, как ему казалось, высоту, и внезапно отпустила. Король был охвачен тем самым ужасом, какой владеет человеком, которому снится, что он падает в пропасть. Только в отличие ото сна, где за падением неминуемо наступает пробуждение, видение короля не только не кончалось, но и, как казалось ему, становилось только ужаснее. Он не видел ничего, кроме густой непроглядной темноты, мир кружился вокруг всё быстрее, а ужас сводил судорогой каждый мускул его тела. Кошмар казался бесконечным, времени Эдвальд больше не ощущал: если ранее он представлял время как реку, то теперь оно стало для него бесконечным чёрным полем, простиравшимся во все стороны одновременно. Вдруг сквозь вереницы звуков и голосов король услышал чёткий голос, словно заглушивший всё остальное, хотя тот был нисколько не громче прочих.

— Чего ты желаешь, Эдвальд? — спросил голос.

Король сделал чудовищное мысленное усилие и ответил, почти не раскрывая рта.

— Конца… Чтобы всё… Закончилось… — едва оформившись, мысль тут же снова растворилась в черноте.

— На что готов ты ради этого?

— На всё… — голоса становились тише, и вновь совершённое усилие далось легче.

— Я могу дать твоему разуму силу победить безумие. Желаешь ли ты этого?

— Да…

— Желаешь ли ты стать сильнее и могущественнее, чем кто-либо до тебя?

— Да… — ответил король, уже едва шевеля губами.

Какофония почти стихла, и теперь слова были слышны всё лучше и лучше.

— Готов ли ты прекратить безумие раз и навсегда? — громогласно раздалась речь, отозвавшись раскатистым эхом в звенящей тишине.

— Да! — Эдвальд впервые за долгое время отчётливо услышал собственный голос.

— Да будет так, — неожиданно тихо прозвучали слова, а воцарившееся безмолвие показалось королю вечностью…

* * *

В эту ночь, как и неделю назад, у королевских покоев дежурил сам командующий гвардией Кавигер. На сей раз он освободил от дежурства сира Годрика Гримвуда, чему самый старший из рыцарей гвардии был весьма рад. Об этом, разумеется, было известно и патриарху с королевой, которые решили действовать быстро и наверняка.

Королева Мередит шла по освещённому лампами коридору в сопровождении пятерых стражников из своей личной охраны, которые поверх кольчуг носили оранжевые плащи в знак верности дому Русвортов. За ними следовали четверо Серых судей, а замыкал процессию Велерен в белом патриаршем облачении, с вышитым серебром знаком Церкви Троих на груди.

Стража замка даже не пыталась останавливать их, а потому путь до покоев короля прошёл без происшествий. Завидев в конце коридора одинокую фигуру Дэйна Кавигера, караулящего дверь, патриарх улыбнулся в предвкушении.

— Ваше величество? — командующий вздрогнул, словно бы очнувшись ото сна. — Что привело вас сюда в столь поздний час?

— Королева желает видеть своего мужа, — Велерен вынырнул из-за спин Судей и шагнул вперёд.

— И вы здесь, ваше святейшество, — выдавил из себя Кавигер. — Боюсь, что не могу пропустить вас. Королевский приказ.

— Король уже давно не отдаёт приказов, — проговорила королева. — А если он что-то и говорил, то это лишь следствие помутнения рассудка. Этой ночью я почувствовала тревогу за моего супруга. Тяжкий недуг, поразивший Эдвальда, вот-вот заберёт его жизнь. Моя душа требует покоя, я должна его увидеть. Но также я не могу отпустить его в лучший мир без предсмертного покаяния, а потому послала за его святейшеством.

— А они? — командующий кивнул на гвардейцев королевы и Судей. — С каких пор для покаяния необходимы люди с оружием? К тому же, уверяю вас, лекарь сказал, что его величеству требуется покой. Простите, но я не могу пропустить вас к нему.

— Откройте дверь, Кавигер, — ледяным тоном проговорила женщина. — Приказ королевы.

— В таком случае я вынужден его ослушаться, — рука командующего легла на рукоять меча.

— Вам известно, что невыполнение приказов королевской семьи приравнивается к государственной измене, сир командующий? — вкрадчиво спросил патриарх.

— Известно. Но как у командующего гвардией, верному своему королю, у меня нет иного выбора. Пока я здесь, вы не попадёте в покои.

— Это я и желал услышать, — Велерен расплылся в улыбке и обратился к спутнице. — Каков будет вердикт, Ваше величество?

— Командующий гвардией Дэйн Кавигер, — в голосе королевы появились жестокие ледяные ноты. — Вы обвиняетесь в неподчинении короне и предстанете перед судом, который, без сомнения, лишит вас всех титулов и приговорит к смерти. Отведите командующего в сторону, чтобы я могла в последний раз увидеть мужа.

Дэйн не успел выхватить клинок из ножен, и стражники в рыжих плащах тут же схватили его руки, заломав их за спину. Патриарх самодовольно улыбнулся.

— Ждите здесь, — обратилась королева к гвардейцам. — Идёмте, ваше святейшество.

— И вы тоже будто здесь, пока мы не вернёмся, — сказал Велерен Судьям.

Он взял факел и вошёл в покои вслед за королевой, прикрыв за собой дверь.

Внутри было так же темно, как и в коридоре. Сквозь зеленоватое оконное стекло угадывались бледные очертания луны, лившей свет на стену замка. Лишь малая часть этого света попадала в покои, почти не освещая их. Король сидел на краю кровати в ночной рубашке. Он повернул голову, посмотрел на вошедших и медленно проговорил.

— Мередит… Велерен…

— Да, мой король. Это я, — королева взглянула на патриарха. По её взгляду тот понял, что она никак не ожидала, что король будет хотя бы в сознании, не говоря уже о том, что сможет сидеть. Но дальше произошло совсем неожиданное: Эдвальд Одеринг встал. Причём, не пошатываясь и дрожа, как раньше, судорожно хватаясь за что-нибудь в попытках не упасть, а резко и уверенно. После он сделал два шага в сторону двери и остановился, глядя на жену.

— Вы пришли попрощаться со мной, — на лице короля появилась тень улыбки, а по интонации было непонятно, был ли это вопрос или утверждение. — Но я ведь ещё не умер.

— Ваше величество, вам лучше лечь, — неуверенно проговорил Велерен. — Силы возвращаются к вам, а значит недуг отступает. Скоро вы совсем исцелитесь.

— Отступает? — король поднял бровь, и голос его стал твёрже. — Я вижу недуг прямо передо мной. Болезнь, отравлявшую мне тело, — он посмотрел на королеву, после чего перевёл взгляд на патриарха. — И душу.

— Ты бредишь, Эдвальд, — королева сделала шаг вперёд и положила ладонь на щёку мужа, держа другую руку за пазухой. — Тебе нужен покой.

— Я обрету покой лишь после тебя, дорогая супруга, — глаза короля зловеще сощурились.

Дэйн Кавигер не чувствовал ни малейшей возможности высвободиться из захвата двух стражей королевы. Но даже если бы ему это удалось, ещё трое держали наготове мечи. К тому же были ещё четверо этих, в серых сутанах с булавами, которые хоть и не выглядели умелыми бойцами, но шансов против них всех у Кавигера не было. Дэйн слышал немало историй, как толпа крестьян с вилами сбрасывала конного рыцаря с коня и забивала насмерть батогами. Такие случаи не получали широкой огласки, ведь где это видано, чтобы высокорождённого могли победить простолюдины. С десяток лет назад Дэйн и сам бы в такое не поверил, но пройдя войну, он повидал всякое. Эти в рыжих плащах, должно быть, тоже воевали. Вместе с Русвортами, на стороне Одеринга.

Он, конечно, мог бы закричать, чтобы сюда сбежалась стража замка, но вряд ли ему удалось бы дожить до их прибытия.

— Кому же вы теперь верны? — спросил Кавигер.

— Как и всегда, королеве и короне, сир командующий, — тут же ответил один из стражей, что стоял перед ним.

— А если они прямо сейчас убивают его величество? Верность кому вы сохраните, королю или королеве?

— Вы ведёте дурные разговоры, сир командующий. Я вижу, к чему вы клоните, но вам подчинена гвардия замка, а не личная охрана королевы. Её приказ для нас закон.

— А вы? — Дэйн обратился к Судьям.

— А чего мы? — пробубнил один из них, перехватив булаву поудобнее. — Мы за Церковь, за Тормира. Он над нами всеми.

— Ты за того, кто тебя кормит, болван, — снисходительно сказал Дэйн. — Ваша верность сродни преданности пса.

— Вы это, как вас там, зубы-то нам не заговаривайте, — нахмурился Судья, потрясая оружием. — А то ведь и не посмотрю, что командующий. Пред богами все равны, а значит, и перед нами тоже!

В этот момент из-за двери раздался крик. Толстое дерево не давало понять, кому именно он принадлежал, а потому стражи тупо глядели друг на друга, не понимая, что делать.

— Чего стоите, как вкопанные? Вы ещё не понимаете, что происходит? — воскликнул Кавигер.

— А что делать-то? — испуганно спросил стражник в рыжем плаще. На его лице читалось, что он явно был не готов к такому развитию событий. — Что случилось?

— Измена! Они собираются убить короля! Быстро внутрь, болваны! И отпустите меня, чёрт вас дери! — Дэйн вырывался, но стражники крепко держали руки. Наконец, они переглянулись и нехотя открыли дверь, шагнув внутрь.

То, что открылось взгляду вошедших, заставило раскрыть рот не только их самих, но и командующего гвардией. На полу в нескольких шагах от двери лежало бездыханное тело королевы Мередит, чьи широко распахнутые глаза и приоткрытый рот застыли в ужасе. Её длинное платье цвета закатного солнца было испачкано кровью, сочившейся из ран на животе. В полумраке королевских покоев кровь растекалась чёрными струйками. Слева на полу сидел прикрывшийся рукой патриарх, всхлипывая и крупно дрожа всем телом. Над всем этим, в самом центре покоев, у собственной кровати, к которой он был прикован все последние дни, стоял король Эдвальд Одеринг, сжимая в руке короткий клинок, обагрённый до самой рукояти.

— Эти люди виновны в покушении на мою жизнь, — голос короля звучал неожиданно грозно и уверенно. Он презрительно посмотрел на мёртвую королеву и продолжил: — Моя супруга в преступном сговоре с этим человеком. Они долгое время убивали меня, а значит и всё королевство, изнутри. Мередит травила меня ядом, а этот червь, — король вдруг вытянул покалеченную руку в сторону патриарха, — пользуясь моим доверием, даже встал во главе Церкви! Мой помрачённый разум был не в силах осознать творящейся катастрофы, пока, милостью богов, я не прозрел и не увидел всё в истинном свете. И теперь, когда я задавил змею, что пригрел на собственной груди, я приговариваю к смерти тебя, Велерен.

— Ваше величество! — заскулил патриарх. — Я был лишь орудием! Лишь орудием в руках этой бесчестной женщины! Взываю к вашему великодушию! Вы — милосердная длань богов!

Дрожащее пухлое существо в рясе, валяющееся в ногах короля, выглядело настолько жалким в сравнении с прежним величавым патриархом, что губы Дэйна Кавигера искривились, силясь подавить смешок.

— Длань богов? — король улыбнулся. — В самом деле. Помнится, патриарх всегда считался божественным гласом. Языком, что передаёт волю высших сил смертным и ведёт их сквозь мрак бытия.

— Да! Да! Вы правы, безусловно, правы, Ваше величество! — приговаривал Велерен. — Вы длань, а я язык!

— В таком случае, хочу напомнить вам слова из вашей собственной проповеди, — король сделал паузу. — И если язык мой злословит и несправедливо возводит хулу, то такой язык надлежит вырвать. А вы только что оскорбили королеву.

Патриарх прекратил всхлипывать, его глаза расширились от ужаса.

— А потому, будучи дланью, я должен избавиться от этого поганого языка. Патриарх Велерен! — торжественно провозгласил король. — Я, Эдвальд Первый из дома Одерингов, король Энгаты, пред ликом богов и людей, Троих и многих, приговариваю вас к смерти. Сир командующий, приведите приговор в исполнение.

Опешившие гвардейцы ослабили хватку, и Дэйн без труда освободился. Он подошёл к патриарху, взял его за шиворот и поднял на ноги, получая удовольствие от свершающейся справедливости. Тот трясся всем телом и то и дело норовил повалиться, не удержавшись на ватных от страха ногах. Меч командующего с коротким лязгом покинул ножны.

— Как вы говорили, ваше святейшество? — Кавигер приставил остриё меча к животу Велерена. — «Божественная кара неотвратима, независимо, верите ли вы в это или нет». Что ж, вы были правы.

Сказав это, он резким движением пронзил клинком белоснежную рясу. Патриарх шумно выдохнул. Его лицо, покрытое крупными каплями пота, на мгновение побагровело и тут же начало бледнеть. Дэйн вытащил из раны меч, и Велерен осел на пол, повалившись на бок с затухающим стоном. Командующий гвардией наклонился и вытер клинок о ткань рясы.

— Изменники казнены. Да упокоят боги их души, — проговорил король, после чего обратился к остальным. — Вы, стражи Русвортов, были верны изменнице и пошли против командующего королевской гвардии.

— В-ваше величество… — сказал дрожащими губами один из них. — Мы не знали… Королева сказала, что вы при смерти. Что сир Дэйн обезумел и не пускает её к вам… Если бы мы знали…

— То предали бы её? — холодно спросил король. — Чем тогда вы лучше? Русворт наверняка пожелает сам похоронить дочь. Когда это случится, отвезёте её тело на острова.

Он смерил взглядом четверых в серых сутанах:

— А вы ещё кто такие?

— М-м-монахи Тормира, — заикаясь, проговорил один из них. — Серые… судьи…

— Служители бога правосудия. Что ж, ступайте в Церковь и возвестите, что ваш бывший патриарх казнён за измену. Вызовите Хельдерика, мне есть, что с ним обсудить.

— П-п-простите, но Хельдерик покинул Церковь. И город…

— Это печально. В таком случае, я найду ему замену, — зевнул король. — А теперь унесите тела и покиньте королевские покои. Я собираюсь как следует выспаться.

В эту ночь Дэйн Кавигер провёл остаток караула с мыслями о свершённом правосудии. Хоть изменникам по всем правилам следовало предстать перед судом, в редких случаях его величество мог вершить суд самолично, поэтому командующий был уверен, что поступил правильно. И мысли об этом грели его этой необычайно прохладной ночью. Даже осознание того, что Русворты не обойдут смерть королевы своим вниманием, меркло перед новостью, что разнесётся по Энгате с утренним колоколом. Король вернулся! Да здравствует король!

Глава 3

Путь до Лейдерана тянулся мучительно долго. Говорят, коровье стадо идёт со скоростью самой слабой и больной коровы. Игнату казалось, что вся королевская армия состоит из одних лишь больных коров. Сам он как единственный маг вместе с Драмом, единственным эльфом, ехал верхом подле самого лорда Джеррода Раурлинга и помалкивал, так как из разговоров знал, что помимо нескольких сотен конных рыцарей с ними идёт ещё и множество пехоты. Чтобы вся эта процессия, и без того растянувшаяся на добрую милю Восточного тракта, не размазалась ещё больше, пешие шли впереди, а уже за ними плелись все остальные. Позади армии же тащился обоз, за которым, стараясь не отставать, двигались маркитанты.

Вот уж для кого война — настоящий праздник, так это для вольных торговцев-маркитантов. Они прибиваются к войску, а когда оно встаёт на привал, тут же разбивают своеобразный передвижной рынок бок о бок с армейским лагерем. В этом месте участник похода мог получить практически всё, что душе угодно: от новой обуви и еды, чуть более вкусной, чем походная каша, до выпивки и женской ласки. Пусть такой заработок был куда менее безопасен, чем торговля в городе, но выгода от многократно завышенных цен с лихвой перекрывала риск. Солдатам же деваться и вовсе было некуда, так что они были рады и такой возможности.

Кто-то однажды сравнил военный поход с грозовым небом: бесконечные и утомительные переходы, тянущиеся словно тоскливые тучи, прорезают редкие вспышки битв, короткие и стремительные, как вспышки молний. Услуги вольных торговцев помогали солдатам как облегчить самую тоскливую часть похода, так и успокоить душу перед предстоящей битвой, а потому маркитантские обозы ценились почти как полноценная часть войска.

Сам же обоз пестрил самыми разными людьми: дельцы со всех концов Энгаты и из-за её пределов, напёрсточники, картёжники, девушки, не обременённые моральными принципами, торговцы пивом и вином, словом, все те, кто не упускал возможности нагреть руки на пожаре войны. Большую часть похода вся эта разношёрстная компания была предоставлена сама себе, но, если бы ушлые солдаты решили что-нибудь украсть у маркитантов под покровом ночи, им пришлось бы держать ответ перед смотрителем войскового обоза или, как его называли на ригенский манер, вагенмейстером.

Дунгар и Рия ехали в отдельной госпитальной части обоза вместе с хирургами, белыми сёстрами Ордена Аминеи и прочими, кому надлежало помогать раненым и больным. Гном был не в восторге от такой компании, но оставить Рию одну он не мог. Даже когда Дунгар наведывался к маркинтантам, он неизменно возвращался к Рие, пусть порой от него и несло выпивкой. На возмущение матушки Анеты, приорессы монастыря Святого Беренгара и старшей среди монахинь, он неизменно добродушно отвечал:

— Леди, вам и не снилось, сколько миль я оттоптал впроголодь в былые годы! А уж сколько раз я махал топором на пустое брюхо, знаете? И теперь, имея возможность, отчего б мне не получить желаемое за честно заработанное серебро? Отчего б не отдохнуть перед грядущей битвой? Малышке Рие тоже не мешало бы отвлечься, да, видать, от вашего тоскливого вида ей ничего и не хочется.

Но Рия всякий раз говорила, что ей ничего не нужно. Она занимала время разговорами с обитателями госпитального обоза, в общении с которыми нашла неожиданный для самой себя интерес. Впрочем, ещё более неожиданным он был для самих лекарей: не каждый день увидишь девушку из богатой семьи, интересующуюся медициной.

Несмотря на юный возраст, Рия успела прочитать перевод труда Гиппокреона из Кеотии, а кроме того, осилила половину монографии Кая Авлия Цельса, аэтийского врача и выдающегося хирурга своего времени, который когда-то спас императора Алестиниана после тяжёлого ранения. Алхимическое искусство во многом перекликалось с медициной, так что девушка в этой области считала себя как минимум не глупее монахинь, костоправов и знахарей. Так, под бульканье бочек и скрип колёс и проходили эти импровизированные научные диспуты.

— Разумеется, я читал Цельса, — вздёрнув крючковатый нос говорил престарелый врач Эббен Гальн, — Всё-таки в мерцбургской Коллегии естественных наук его изучают ещё на втором году обучения. Только вот есть вещи в его трактатах, с которыми я как хирург никак не могу согласиться.

— Это какие же? — с любопытством спросила Рия.

Гальн был одним из немногих, с кем её было интересно вести диалог. Остальные, по её мнению, оказывались слишком некомпетентными в вопросах медицины, сводя всё к исцеляющей силе Холара и настоям, облегчающим боль.

— Извольте. Например, в своём труде «Ars medica», что означает «Искусство врачевания», — пояснил он остальным, — Цельс утверждает, что наступит время, когда будет возможно исцелить любую болезнь, а рукам врача будут доступны самые потаённые уголки человеческого тела. Я же в свою очередь полагаю, что такие органы как сердце и мозг должны быть, и всегда останутся, недоступными для скальпеля или щипцов.

— Неужели из-за сложности? — удивилась Рия. — Чем же это сложнее, чем резать руку, ногу или, скажем, брюшную полость?

— Дорогая моя, — мягко ответил Гальн, поправив очки, — во-первых, попрошу вас не использовать слово «резать». Всё же речь идёт о высоком искусстве хирургии, а не о разделке свиной туши. А во-вторых, посудите сами: если даже тончайшее, малейшее ранение этих органов способно привести к смерти, то что говорить о перспективе занесения в надрез грязи или проникновении миазмов из воздуха?

— Миазмов?

— О, я не зря упомянул этот термин, — Гальн потёр руки с довольным видом. — Признаться, мне просто не терпелось поделиться с вами своими измышлениями. Ни в коем случае не желаю никого обидеть, но остальные вряд ли меня поймут. Нет, не в силу небольшого ума, а лишь потому, что моя теория предполагает теоретические знания, приличествующие не просто лекарю, но учёному-медику… Но что-то я заговорился, перейду к сути. На основе долгих наблюдений и размышлений, я предположил, что болезни и недуги, веками терзавшие народы Аталора, вызваны заразительными началами, витающими в воздухе, которые я назвал миазмами.

— Это что-то на аэтийском?

— Вовсе нет, слово взято из кеотийского языка, и обозначает оно загрязнение и скверну. Миазмы — это мельчайшие частички, невидимые нашему глазу, размером меньше пылинки. Подтверждение этой теории я надеюсь найти здесь, на войне, если смогу проверить одно предположение. Каждому известно, что промытые вином раны гноятся меньше, но я пошёл дальше и предположил, что спирт, винный дух, не даёт миазмам проникать в телесные ткани.