Песнь войны (СИ)

Паранойя Эдвальда росла незаметно. Ещё полгода назад он стал вдруг недоверчивым и угрюмым, стал жаловаться на слабость и головные боли. Тогда лекари в один голос винили дурную погоду и наступающие зимние холода, советовали утеплить покои и пить какой-то травяной отвар для спокойного сна. С течением времени недоверчивость смешивалась с нарастающей пугливостью: после захода солнца король покидал покои только в сопровождении пары гвардейцев, причём позже их число выросло до четырёх. Далее Эдвальд повелел усилить охрану замка. Он всё реже появлялся в тронном зале с женой, а вскоре приказал и вовсе унести оттуда малый трон, где обычно сидела королева. После выяснилось, что его величество всё реже делит с супругой ложе, что немало беспокоило лордов королевства. Страна едва оправилась от последствий гражданской войны, а без наследника мужского пола пожар может разгореться вновь.

Король нанял второго дегустатора, причём им было велено пробовать вообще всю еду, что приносилась из кухни для королевской трапезы. Монарх зачастую не был удовлетворён одной проверкой и заставлял пробовать еду снова и снова, пока от блюда не оставались уж совсем скромные по королевским меркам крохи. Стоит ли говорить, что оба дегустатора ничуть не возражали и очень быстро раздались вширь настолько, что едва проходили в двери трапезной. Эдвальд всё чаще принимал пищу один, но изредка всё-таки требовал устроить ужин с женой и дочерью.

— Спасибо епископу Велерену, — говорил король после молитвы, — что не даёт мне забыть о святой традиции семейной трапезы.

Впрочем, в последние недели, как было известно Дэйну, вечерние трапезы его величества проходили лишь в обществе патриарха Велерена, что ещё больше добавляло подозрительности.

Разумеется, в одиночку всё это узнать командующий гвардией бы не смог. На его счастье, опасения о состоянии короля разделял верховный казначей Явос Таммарен. Имевший репутацию сухого и беспристрастного человека, которого волнует лишь королевская казна, он, тем не менее, чутко следил за всем, что происходит в городе и при дворе, имея информаторов среди самых разных людей: от прислуги и замковой стражи до городских бездомных и беспризорников. Как ему при всём этом удавалось ещё и управляться со своими делами, для Дэйна оставалось загадкой.

Войны, неурожаи и скудные представления его величества об управлении финансами за семь лет дали неутешительные плоды. Казна, казалось, чахла вместе с королём, но Явос всё же как-то умудрялся находить деньги и, хоть нечасто, но возвращать королевские долги. Он часто сетовал, что расходы короны совершенно не соответствуют доходам, и был чуть ли единственным, кто не стеснялся напрямую говорить об этом королю.

— Если так пойдёт дальше, королевство рано или поздно окажется в яме, вытащить из которой его сможет только чудо, — говорил казначей.

Одно такое чудо он уже совершил семь лет назад, когда уговорил Эдвальда не только не прогонять ригенский банк «Феннс и Драйберг» из столицы, но и взять ссуду, чтобы королевство не погрузилось во мрак послевоенного голода. Правда, для этого Таммаренам пришлось взять часть долга на себя, но для одного из богатейших домов Энгаты это была небольшая цена.

В дальнейшем Явос беспрекословно исполнял волю короля, считая себя лишь инструментом короны и полагая, что, как и всегда, сумеет исправить любое даже самое безнадёжное положение казны.

Так он и думал до недавнего времени. Тонкость заключалась в том, что верховный казначей служил королевскому двору вот уже около полувека, а самому ему пошёл девятый десяток. Впрочем, отходить от дел он и не думал. Его отец, Эйевос Таммарен, лорд Нагорья, недавно отпраздновал свой сто четвёртый день рождения, оставаясь бессменным главой своего дома, правителем города Эрбер, а также многократным отцом, дедом, прадедом и прапрадедом для своей многочисленной родни, сохранив при этом, что удивительно, ясный разум. Поэтому Явос, хоть и был старшим сыном, давно смирился с тем, что даже если ему хватит сил пережить отца и он унаследует вотчину, то ему придётся передать право наследования следующему по старшинству брату Янесу. Править землями у него не было никакого желания, не хотел он и оставлять управление казной в неумелых руках.

Казначей даже никогда не пытался жениться, полагая, что это лишь прибавит ему забот, коих у него и так немало. И, конечно, Явос гордился тем, что пережил уже трёх королей. В последнее время, правда, он опасался, что переживёт и четвёртого, настолько плох был Эдвальд Одеринг. Эти опасения разделял и Кавигер. Они общались так, что никто при дворе не смог бы заподозрить их в сотрудничестве. В ход шли незаметно передаваемые записки, короткие встречи, послания, что верные им люди оставляли в условленном месте. Это помогало Дэйну быть в курсе всего происходящего при дворе, а Явос, как он сам говорил, мог не беспокоиться насчёт будущего «своих людей», как он называл тех, кто добывает информацию для старого казначея. Изредка им удавалось встретиться и поговорить о деле лично. На этот раз Явос заглянул в покои командующего под предлогом обсудить расходы на гвардию в связи с начавшейся войной.

— День добрый, сир командующий, — казначей как всегда обряженный в длинный чёрно-белый костюм с серебряной вышивкой, широко улыбался, а его серебряно-седые волосы, как всегда, были собраны пучком на затылке.

— Добрый, господин верховный казначей. Наверное, добрый, — Кавигер попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло. — Вы по делу или из праздного любопытства?

— Вы ведь знаете, что если бы не моё любопытство, то у нас и не было бы никаких дел, сир командующий, — старик закрыл дверь, и улыбка тут же покинула его морщинистое лицо с выдающимися таммареновскими скулами. — Здравствуй, Дэйн. Полагаю, раз уж мы покончили с этим бесполезным официозом, то можем перейти к сути.

— Согласен, Явос. Мне самому уже порядком осточертело делать вид, что всё хорошо, когда вокруг творится чёрте что.

— Что ж, с одной стороны, я весьма доволен, что королевские пиры и пышные турниры с богатыми призами исчезли как явление. Все эти застолья и празднества видятся мне диким хищным зверем, чья пасть откусывает от казны кусок за куском. Но с другой, разумеется, я не меньше твоего обеспокоен этим безобразием. Эдвальд с каждым днём выглядит и размышляет всё хуже.

— Так тебе удалось что-то выяснить? Чем болен король?

— Ох, Дэйн, — старик провёл пальцами по длинному тонкому носу, чей крючковатый кончик делал его похожим на птичий клюв. — Я пришёл к выводу, что король ничем не болен. Я бы сказал, что его намеренно травят, однако дегустаторы исправно выполняют свои обязанности. Более того, каждый из них раз в месяц заказывает новый костюм, потому как прежний становится мал.

— Стало быть, если его травят, то яд подсыпается не на кухне, а уже на столе… — задумчиво проговорил Дэйн.

— Признаться, не думал об этом, — Явос направил пытливый взгляд тёмно-карих глаз на стол, нахмурил тонкие брови и продолжил. — Но… Можно ли допустить, что за этим стоит королева? Ведь лишь она бывает с Эдвальдом наедине во время трапезы. Или, возможно, Мерайя, его дочь?

— В последние недели он чаще ужинает с патриархом. Быть может, это он пытается отравить короля?

— Увы, за патриархом проследить я не могу. Он, похоже, вознамерился обновить добрую половину служителей Церкви и под роспуск попали, в том числе, и мои люди. Словно бы он знал о них. Теперь понадобится время, чтобы восстановить звенья цепи.

— Время, которого у нас нет, — вздохнул Кавигер.

— Именно. К тому же, как я узнал совсем недавно, король, кажется, решил заморить себя голодом. Он так боится покушения, что отказывается есть. Разве что совсем немного. Более того, Велерен сам умоляет его съесть хоть кусочек. Так что, если он и травит короля, то уж точно не с целью убийства, иначе с чего бы ему уберегать его от голодной смерти?

— Либо же ему выгодно, чтобы Эдвальд пребывал в таком беспомощном состоянии, ведь тогда патриарх сам будет исподволь править страной. Но даже если и так, как нам это доказать? Не могу же я просто арестовать патриарха Церкви Троих из-за подозрений.

— Но если ничего не предпринять, то я рискую пережить четвёртого короля, — мрачно усмехнулся Явос. — А то и всё королевство, учитывая начавшуюся войну. Между нами, Эдвальд Одеринг был неважным стратегом, и победу ему во многом принесла лояльность его вассалов. Покойный король Альберт Эркенвальд не был особенно любим поддаными, а уж своей последней выходкой так и вовсе настроил против себя добрую половину Энгаты. Другая же половина сидела и смотрела, чем кончится дело, постепенно присоединяясь к восстанию по мере того, как Одеринг подбирался к столице. И если сидеть сложа руки, то те же, кто ждал удобного случая поддержать Эдвальда, рано или поздно поддержат эльфов.

— Как уже сделал лорд Форрин, — с горечью проговорил Кавигер. — Неужели больше ничего не известно? Неужели нам совсем не за что зацепиться?

— Знаешь, Дэйн, я до сих пор не предавал значения одной детали, — проговорил старик. — Но теперь, когда ты упомянул о королеве и патриархе, я вспомнил об этом.

— И что же ты вспомнил? — Кавигер подался вперёд.

— А то, что вместо того наёмника, что был отправлен королём в Моирвен, сначала хотели послать тебя. Я даже успел выписать деньги из казны для твоей поездки, как вдруг король неожиданно меняет решение. Напомнить, что стало с наёмником?

— Убит эльфами, как и многие в тот день. Об этом рассказали его спутники.

— И именно патриарх и королева, как мне рассказали мои самые надёжные люди, с разных сторон как бы ненароком советовали отправить в Моирвен ни кого иного, как Дэйна Кавигера. Говоря о том, что человека надёжнее командующего королевской гвардией, при дворе не сыскать. И в этом случае на месте убитого наёмника вполне мог оказаться ты, друг мой. Странное дело, не правда ли? Два столь разных человека, убеждающие в одном и том же. Иной бы посчитал это за случайность, совпадение. Но мне восемьдесят три года, друг мой. Я давно перестал верить в совпадения.

— Но если допустить, что королева и патриарх состоят в сговоре, могли ли они знать о нападении эльфов?

— Не исключено, хотя здесь вариантов много. Они могли просто спровадить тебя на время, либо же по дороге или в самом Моирвене с командующим гвардией произошёл бы несчастный случай. Верно лишь одно: если они в сговоре, то они желают от тебя избавиться, и потому будь начеку. А если им известно о нашем с тобой общении, то они могут решить, что и я ставлю палки в колёса. И тогда мне конец. А если при этом король умрёт или останется в нынешнем состоянии, то конец придёт всему королевству. Мы все в одной лодке. И лодка эта застыла на самом краю пропасти.

— Что же мне делать? — только и мог вымолвить Кавигер после такой речи.

— Я бы предложил увезти короля. Желательно подальше, может даже на острова Миррдаэн. Сын лорда Русворта старый друг короля и не откажет ему в визите. Также советую опасаться за свою жизнь. Ешь и пей только то, что купят в городе верные тебе люди, избегай кухни в замке.

Сказав это, Явос отправился к выходу. Возле самой двери он тяжело вздохнул и нехотя добавил, не оборачиваясь:

— И всегда держи при себе меч. Хоть его стали и не под силу разрубить паутину интриг, но лишним он точно не будет. Прощай, Дэйн. Я и так пробыл здесь слишком долго.

Верховный казначей покинул Дэйна Кавигера, оставив того наедине с тяжёлыми мыслями. Увезти короля на Миррдаэн, конечно, идея интересная, но уж очень трудно её воплотить в жизнь. Пока что следует хотя бы оградить его величество от дальнейшего отравления. Раз под подозрением королева и патриарх, то нужно как-то заставить их перестать видеться с ним. Но как? Отправить куда-то королеву? Патриарха? Без королевской воли это невозможно. Разве только сослаться на войну или убедить Эдвальда в необходимости такого шага… Да. Теперь Дэйну становилось понятно, почему король сделал Велерена патриархом. По мере того, как здоровье и разум короля слабели, он становился всё более набожным, а епископ, будучи его исповедником, всё больше втирался к нему в доверие. Будет ли преступлением, если он, Кавигер, сам поступит так же во имя благой цели? Определённо, нет.

Так командующий начал вести тайную игру против предполагаемых заговорщиков, которые, к слову, тоже оказались не так просты. Вскоре после разговора в покоях Кавигера Явос Таммарен пережил ночное покушение. К несчастью убийцы, подозрительности казначею было не занимать, но то была не слепая паранойя, что мучила короля, а хладнокровная осмотрительность и готовность действовать решительно. Как позже стало известно Дэйну от самого Явоса, пребывавшего в лечебнице, о покушении тот узнал накануне вечером, но всё же успел подготовиться.

В итоге головорез, который, к его чести, совершенно бесшумно пробрался в казначейские покои через окно, был ошарашен двумя вещами: зрелищем сидящего в кресле и обряженного в халат казначея с арбалетом в руках, а, секундой позже, и стрелой в собственной голове, выпущенной из этого самого арбалета. Незадачливый убийца, если бы он мог, наверняка удивился бы ещё и тому, что древний на вид старик в ночном полумраке угодил ему стрелой точно между глаз. Но что действительно поразило Дэйна, так это то, что Явос специально приготовленным кинжалом порезал себе ладонь правой руки. Это гарантировало ему долгое пребывание в замковой лечебнице, а Кавигер получил возможность выставить самых надёжных людей для его охраны, чего не мог сделать в замке без королевского приказа.

За собственную безопасность командующий не волновался нисколько. Еду Дэйн стал покупать на ближайшем рынке сам, причём каждый раз у разных торговцев, а покои его охранялись самыми надёжными людьми. Всё это вызывало смешки при дворе, но Кавигеру было всё равно.

Но всё же оградить короля от влияния патриарха ему не удавалось никак. Даже будучи совсем обессиленным, Эдвальд тихо стонал, чтобы позвали Велерена. И вот, наступил день, когда король не смог встать с кровати самостоятельно. Придворный лекарь уговорил его съесть немного хлеба, вымоченного в красном вине, и сообщил Кавигеру, стоящему у двери королевских покоев, что сегодня к королю нельзя пускать никого, а все просьбы самого монарха следует расценивать как бред. Дэйн попытался было возмутиться, что король болен уже очень давно, но почему-то сказано об этом только сейчас, но тут же вспомнил, что его величество сам отметал любые предложения позвать лекаря. Этим вечером командующий решил лично нести караул у двери Эдвальда Одеринга. Дэйн велел сиру Гильяму Фолтрейну отправляться в башню гвардии, а сам заступил в караул у королевских покоев. Рыцарь со шрамом на щеке поблагодарил командующего и, сказав, что дурно спал прошлой ночью, довольный отправился прочь.

Как и в любой другой вечер в коридоре, освещённом масляными лампами, послышались шаги. После появилась уверенно ступающая коренастая фигура патриарха в белом облачении до пола. Придворные порой даже сравнивали приходящего в одно и то же время Велерена с призраком, какие бывают в старых замках, где свершилось страшное злодеяние, и появляются точно в отведённый час. В Чёрном замке, как ни странно, призраков не водилось. Патриарх выглядел спокойным, его упитанное лицо выражало умиротворённость, даже некоторую наглость. Это выражение сменилось непониманием, когда Дэйн преградил патриарху путь, закрыв дверь собственным телом.

— Как это следует понимать, сир командующий?

Велерен выглядел как человек, запнувшийся о не пойми откуда взявшийся камень на тропинке, по которой он ходил тысячу раз. Наверное, патриарх принимал свои ежедневные визиты к королю как нечто настолько само собой разумеющееся, что удивился бы меньше, если б его укусил собственный башмак. Он попробовал было потянуться к ручке двери, но Дэйн закрыл собой и её, сохраняя непроницаемое выражение лица.

— Придворный лекарь сказал, что королю требуется покой. Велено никого не пускать.

— Но ведь вечерняя исповедь — это королевская воля, — изумился Велерен. — Его величество лично попросил, чтобы я проводил её каждый вечер, без исключений.

— Я не пущу в королевские покои никого, кроме лекаря Малиса, покуда его величество сам не поднимется с кровати. И если здесь не будет меня лично, то гвардейцы тоже не впустят ни вас, ни кого-либо ещё. Это мой приказ как командующего гвардией.

— Но уважаемый командующий гвардией вероятно помнит, что патриарх Церкви Троих так же вхож в Тронный круг. И, разумеется, имеет никак не меньше прав, чем командующий гвардией, — Велерен особенно слащаво улыбался на словах «командующий гвардией», так что они звучали издевательски. — К тому же, вдруг короля решит посетить супруга или дочь? Их вы тоже не намерены впустить?

— Если на то будет воля его величества, — парировал Дэйн.

— Перечить королеве или принцессе — это государственная измена, — с напором ответил патриарх. — Если не боитесь темницы, то побойтесь гнева богов, чьей дланью всегда был и будет его величество!

— Неужели патриарх решил вспомнить о богах? — прищурившись, ответил Дэйн. — Где же были ваши боги, когда их «длань» медленно превращалась в иссохшую культю? Когда разум короля туманился, а сам он переставал узнавать жену и дочь. Где были вы?

— Вы забываетесь, Кавигер! — от возмущения к лицу Велерена прилила кровь. — Я проводил с его величеством каждый вечер!

— И, также как и ваши боги, безмолвно глядели, как ему становится всё хуже. Будто так и должно быть! Будто вам именно этого и хотелось!

Сказав это, Дэйн ощутил холодок, прокатившийся по телу. В этот раз слова опередили его разум, слетев с языка быстрее, чем он смог осознать их смысл. Но куда страшнее было другое. По изменившемуся лицу патриарха командующий понял, что тот тоже всё осознал. Повисло тягостное молчание.

— Что ж, мне ясны ваши намерения, командующий. Но если королю станет хуже, подумайте, на чьей совести это будет. Божественная кара неотвратима, независимо, верите ли вы в это или нет.

После этих слов Велерен холодно улыбнулся и развернулся, зашагав прочь. Дэйн Кавигер же остался наедине со своими мыслями. Ему часто случалось бороться со сном на дежурстве, но сегодня бороться было не с чем: командующий гвардией не смог бы уснуть, даже если бы очень захотел этого. Кровь стучала в висках, во рту пересохло, а мысли метались, словно стадо перепуганных овец. Неужели этими словами он поставил под удар весь план по спасению короля и обрёк целую страну. И каков теперь будет следующий ход их с Явосом противников в этой странной и страшной игре? Так он простоял до самого утра и даже дольше. Сир Робин Рикер, пришедший сменить командующего, увидел своего командующего побледневшим, с тёмными кругами вокруг красных глаз. Как его отводили в покои, Дэйн Кавигер помнил с трудом. Едва войдя в комнату, он рухнул на кровать и уснул, не раздеваясь.

Следующей ночью состоялась незапланированная встреча в покоях её величества. Патриарх Велерен в этот раз выглядел мрачнее тучи, обеспокоенным и даже озлобленным. Королева Мередит тоже была недовольна.

— Что же такое могло случиться, что вы отправили мне письмо со столь странным содержанием? — сердито спросила она. — Не слишком ли нагло с вашей стороны употреблять слово «немедленно» в переписке с королевой?

— Ваше величество не знает того, что известно мне, — патриарх дышал взволнованно, будто только что преодолел дюжину лестничных пролётов.

— И что же это, Велерен? Неужто ситуация вышла из-под вашего хвалёного контроля? Или эта седая крыса Таммарен сумела удивить вас даже из лечебницы?

— У этой крысы есть крысёныш. И имя ему Дэйн Кавигер.

— Кавигер? Он же болван! — усмехнулась королева. — Только не говорите мне, что вам досаждает начальник гвардии.

— Сам-то он может и болван, но, похоже, они с Таммареном заодно. Прошлой ночью сир командующий не пустил меня к королю! И заявил, что никого не пустит!

— Эдвальд уже настолько ослаб, что не может подняться с кровати, Велерен. Думаю, это и к лучшему. Вы ведь не хотите уморить его насмерть. Мы оба этого не хотим. Нам не нужна гражданская война вдобавок к эльфам.

— Гражданской войны не случится, если Церковь успеет взять правление в свои руки, — осторожно проговорил патриарх. — Заручимся поддержкой Ригена, и эльфы будут раздавлены. Тогда удерживать короля в живых уже будет не обязательно.

— Я понимаю, к чему вы клоните, — проговорила королева после продолжительной паузы. — Но на этот шаг пойти нелегко.

— Конечно, ваше величество, я понимаю. Это ведь ваш муж и когда-то вы его даже любили.

— Любила? — усмехнулась Мередит. — Можно подумать, вам не известно, как лорды выдают замуж дочерей. Мой отец, Эттингар Русворт, всегда, сколько я его помню, был гадким ворчливым стариком. Холодным, как скалы, на которых стоит его замок в Коггенпорте. Он был совершенным прагматиком в вопросах брака, а любовь для него была не более чем забавным словом и юношеской болезнью. Наверное, он сам любил Эдвальда больше, чем я. Не будь этот человек моим отцом, я бы искренне его ненавидела. Однако благодаря ему я больше никогда не увижу этой проклятой продуваемой всеми ветрами Солёной скалы и не услышу сводящий с ума непрекращающийся шум чёртовых волн, разбивающихся о камни у подножья замка.

— Но всё же вы хотите выдать собственную дочь за сына ригенского императора, не спросив её желания.

— Ах, Велерен. В сравнении с Ригеном Энгатар — такая же помойка, как и Коггенпорт в сравнении с Энгатаром. Я хочу сделать Мерайе дар, пусть даже она никогда не сможет оценить его в полной мере. Моя девочка заслуживает лучшей жизни, — голос королевы задрожал. — И даже если для этого придётся перешагнуть через холодное тело Эдвальда… Что ж, так тому и быть.

— Но для этого нужно разобраться с проклятым Кавигером, — сквозь зубы процедил патриарх.

— Убить? — неуверенно предположила Мередит. — Два покушения подряд?

— Как показывает опыт с Явосом, это не лучший выход. Права на ошибку у нас нет: неудачное покушение лишь даст ещё один повод командующему арестовать нас.

— Почему же он всё ещё не сделал этого?

— Дэйн Кавигер ещё молод. Он боится принять неверное решение, и не пойдёт на решительный шаг, пока не будет абсолютно уверен в собственной правоте. Пока же он колеблется, и лишь это отделяет нас от плахи, ваше величество.

— В таком случае, почему бы не арестовать его первыми? У меня есть личная стража, что верна лишь мне. И слово королевы всегда будет для них выше приказа командующего гвардии.

— Прекрасно. В таком случае нам нужен лишь повод. И тогда первый же его неверный шаг станет шагом в могилу.

Глава 2

Большая часть придворных Чёрного замка была не на шутку взволнована здоровьем короля, но, в отличие от командующего гвардией, верховного казначея, патриарха и королевы, они не имели ни малейшего представления, что могло послужить тому причиной. А если какие-то домыслы и приходили им в голову, то они были весьма далеки от реальности.

Так среди казначейства, на время лишённого Таммарена, но без проблем продолжавшего выполнять обязанности, ходило мнение, что, дескать, Его величество просто решил отдохнуть от дел государственных и отлежаться в покоях. Того же мнения они были и о Явосе, завистливо полагая, что история с покушением была от начала и до конца выдумана, а сам верховный казначей просто вздумал таким образом устроить себе отдых.

Многочисленные слуги и служанки, как водится, судачили обо всём, что происходило в замке. Но недуг короля, разумеется, был стократ интересней, чем перемывание костей кому бы то ни было, так что все разговоры в итоге сводились к этому, даже если начинались совсем с другого, причём версий было немногим меньше, чем самой прислуги. Но самые безрадостные разговоры велись на кухне, где из-за исчезновения пиров и застолий у поваров появилось непривычно много свободного времени. Старый кондитер родом из Нераля, так и не сумевший за годы службы в замке избавиться от акцента, ворчал, что король подхватил простуду, подтверждая свои слова тем, что весна нынче непривычно холодная и у него самого то и дело ломит кости от такой погоды. Ему вторил ригенский мясник, сетовавший, что его величество непременно спасла бы наваристая и жирная похлёбка из баранины, и что юной принцессе это блюдо бы тоже не помешало.

— Кто ж такую кнохиге в жёны-то возьмёт! — говорил он. — Худая как щепка, а ведь ей ещё королю внуков рожать!

На такие слова упитанная пожилая мойщица посуды обычно отвечала ему, мол, кому предложат, тот и возьмёт. Кто ж от дочки королевской откажется?

— И то верно, — усмехался в усы мясник и отрубал очередной кусок мяса от свиной туши, принесённой с ледника проворными поварятами.

О возможности отравления не говорил никто — от старшего повара до последнего поварёнка. Таково было негласное правило: разговорам о ядах и отраве на кухне не место.

Если бы король вдруг слёг полгода назад, пересудов было бы куда больше. Но сейчас замок этого словно бы не заметил, постепенно привыкнув, что его величество покидает покои всё реже, а теперь так и вовсе не выходит. В конце концов, мало ли было королей-затворников?

Сильнее всего, похоже, состояние короля отразилось на придворном шуте Тилле. Если раньше без его проказ не проходило ни дня, то теперь они становились всё реже, пока, наконец, вовсе не сошли на нет. Самого шута стали видеть нечасто, а если и видели, то вид у того был понурый. Даже свой скипетр с колокольчиком Тилль всё чаще оставлял в покоях. Обитатели замка впервые за несколько лет вздохнули с облегчением, почти не опасаясь поскользнуться на собачьем дерьме у двери или услышать о себе скабрезную шутку.

Всё касающееся военных дел перешло в распоряжение Джеррода Раурлинга, лорда Раурова камня, хранителя клинка и ветерана множества сражений. «Клинком» назывался цельнокованый серебряный меч с гравировкой, а его хранитель был верховным командующим военных сил королевства, во время военных походов имеющий право отдавать приказы не только простой пехоте и рыцарям, но даже лордам.

Причём власть эту он имел не только на поле боя, но и во время сбора армии, планирования военной стратегии или хода битвы в полевом командирском шатре. Разумеется, сам Клинок был лишь реликвией и почти всегда лежал в покоях хранителя, который в качестве знака отличия носил особое серебряное кольцо. Вместо камня на нём располагалась маленькая фигурка меча, по обе стороны от которой были выгравированы инициалы владельца.

Джеррод принял Клинок из рук Эдвальда Одеринга вскоре после окончания войны Короны, но и до того он успел повидать немало битв, которые объединяло лишь одно: все они были против людей. Лорду Раурлингу ещё никогда не доводилось сражаться с акаллантирскими эльфами, а потому он, как мудрый полководец, был готов принять помощь, для чего и взял на службу Дунгара и Драма. Первый, будучи наёмником в прошлом, уже имел дело с остроухими в бою, а второй и сам был эльфом. Большой разницы между этельдиар и, собственно, эльфами хранитель не видел. Точнее, для него она была не больше, чем между энгатийцами и ригенцами. Но Драм был рад принести пользу в любом качестве, а потому не возражал, даже когда его называли эльфом. В конце концов, когда-то их народы и в самом деле были одним целым, и теперь общего между ними оставалось куда больше, чем хотелось думать им самим.

Джеррод решил отправить часть армии в Лейдеран, и тому было несколько причин. Город был расположен таким образом, что из него можно было легко выступить на перехват эльфийской армии. Если эльфы поведут свои силы на Энгату, им так или иначе придётся пройти через множество рек, что замедлит их продвижение вглубь страны. К тому же замок Лейдеран прекрасно подходил для размещения в нём армии, ведь когда-то он строился именно как обширный форпост, невысокий, но очень широкий.

Когда-то давно крепость была передана дому Кавигеров, и многие в шутку говорили, что замок слишком велик для столь небольшого дома. И действительно, Дэйну в детстве частенько казалось, что резиденция его семьи похожа скорее на маленький город, чем на обычный замок. Неудивительно, что сам Дэйн и предложил разместить в такой крепости армию. Эта идея была с радостью поддержана хранителем клинка, а командующий гвардией отправился писать письмо отцу. К тому же им двигало желание защитить свой дом и свою семью, которые так или иначе попали бы под удар при продвижении эльфов, а с королевским войском хотя бы был шанс остановить Халантир на подступах. Больше всего Дэйн печалился о том, что сам не может оставить пост и принять участие в походе, хотя и ясно понимал причины этого.

После сборов и нескольких писем в нужные крепости, было принято, что войска из Энгатара и Одерхолда соберутся в Лейдеране. Туда же отправит войска лорд Таммарен, чьи силы подойдут с запада. Энгатарскую армию поведёт сам Джеррод Раурлинг, с которым отправятся Игнат, Рия, Драм и Дунгар. Боевых магов, кроме Игната, в поход решили не брать. Волшебник слишком ценен, чтобы в случае поражения потерять его в первых же сражениях, не получив опыта войны с эльфами. К тому же, желающих, за исключением всё того же Игната, не было: в отсутствии верховного мага, с началом войны остальные немногочисленные его столичные коллеги. Тем же временем силы западных лордов должны были стягиваться на восток, чтобы в случае успеха грядущей битвы, можно было сразу освободить Восточный предел и выбить оттуда эльфов. Всё это было сделано довольно быстро, ведь приготовления велись весь последний месяц с того самого момента, как гонец привёз голову энгатского посла.

В то же время патриарх Велерен претворял в жизнь свой давний замысел. Клич о вступлении в Святое воинство Церкви Троих прокатился по округе уже давно и весь месяц в Энгатар стекались желающие — от безземельных рыцарей до набожных простолюдинов, желающих послужить богам с оружием в руках. Из всего этого множества было отобрано три десятка конных и полторы сотни пехоты, вооружённых из королевского арсенала, доступ к которому Велерен получил от самого короля.

Командовать воинством патриарх поставил собственного сына, Эрниваля. Для Велерена это имело сразу два преимущества. Первое — проверка сыновьей верности, причём преданности как отцу, так и высокой цели. И второе — он наконец-то сможет избавиться от скучающего рыцаря, что откровенно мешал ему своим присутствием. Патриарх относился к нему так с тех пор, как Эрниваль сбежал из дома, чтобы примкнуть к ордену. Сам юноша полагал, что отец простил его, но в то же время его тяготил груз вины за побег из дома. Поэтому, когда представилась возможность возглавить Святое воинство, он согласился без раздумий. Эрниваль с отрядом также был отправлен в Лейдеран, хоть и позже, чем королевская армия.

Избавившись таким образом от всех, кто мог помешать ему, патриарх начал реформу церкви. Первым делом, он вдвое сократил состав инквизиции. К освободившимся людям он добавил добровольцев из монашеской братии Святого Беренгара и создал новый боевой орден Серых судей. За инквизицией оставалось расследование преступлений против веры, но Судьи имели право на городские обходы, доступ в любое здание города и, самое главное, казнь преступника на месте, если он пойман с поличным.

По сути, патриарх возродил созданный давным-давно монашеский орден, посвящённый Тормиру, богу правосудия. Вот только теперь они в некоторой мере выполняли задачу городской стражи, неся при этом ответ перед Церковью и напрямую перед патриархом, который остро нуждался в подобной организации. Ведь городской стражей командовал, собственно, начальник стражи, который в свою очередь подчинялся Дэйну Кавигеру.

Вдобавок Судьи получали более широкие полномочия в сравнении со стражей, которая лишь пресекала беспорядки и арестовывала пойманных с поличным. Облачённые в серые сутаны, с символом молота Тормира на спинах и натянув на выбритые головы железные шлемы, Судьи начали свою деятельность с ночного рейда по злачным местам города. В отличие от городской стражи, вооружённой короткими мечами, деревянными дубинками и алебардами, эти сжимали в руках шипастые булавы, которые называли «дланью Тормира». После «Ночи железных шипов», как этот рейд прозвали горожане, преступная жизнь Энгатара содрогнулась и затихла. Но тут и там раздавались шепотки, что на деле преступники и головорезы лишь залегли на дно, чтобы страшно отомстить, когда представится удобный случай.