Двуногое всесилие

Кроме эхолокации, наша «чистая» могла похвастаться умением прилипать любым участком кожи к любой относительно гладкой поверхности. Сила воздействия была довольно слабой, так что, в принципе, способность можно было отложить в самый дальний ящик, на тот момент, когда Кладышевой захочется взобраться… нет, закатиться на один из американских небоскребов.

С Янлинь было… интереснее. Её организм получил возможность к форсажу, как общему, так и отдельных частей тела. Проблемой было то, что этой способностью было крайне тяжело управлять даже ей, гению, способному за считанные секунды устранить любые нанесенные себе повреждения. А они наносились еще как, форсаж выводил физические показатели девушки на очень серьезный уровень, пусть и всего на секунду. К примеру, щелчок «изо всей силы» по коленке Кладышевой вызывал буквально взрыв. Разрывало как руку Янлинь, так и саму коленку. К чертовой матери.

— Так, даже не рассчитывай на это, как на оружие последнего шанса, сказал я девушке, — А то, я уверен, если ты попробуешь прыгнуть, усилив ноги, то рванет так, что улетит одна голова. В лучшем случае.

— А нагрев? — поинтересовалась юная азиатка, задумчиво наблюдающая, как у неё отрастает кисть руки.

— Про него, дорогая, лучше молчи, — покрепче обняла Янлинь за плечи почти-одноногая Кладышева, — Нам и так тяжко придётся.

Нагрев взглядом. Цао-младшая теперь могла нагреть любой объект, попавший в её поле зрения. Долго и вдумчиво, приблизительно на один градус в минуту, но после разрыва визуального контакта, процесс нагрева продолжался ровно столько же, сколько занял времени до. И объект нагревался весь сразу. Сжечь дерево? Около полутора часов. Заставить свернуться весь белок в человеческом теле? Пять минут посмотри, потом можешь бежать — способность завершит процесс.

— Это у нас будет запасной план, — решил я, — Мало ли как всё обернется, может быть, у тебя получится её хотя бы отвлечь. Тем более, что ты можешь это сделать с безопасного расстояния. Если визуальный контакт возобновляется, способность дальше набирает обороты?

— Нет, — шмыгнула носом Янлинь, — Сначала она должна пройти полный цикл.

Ну, и то хлеб. А теперь займемся мной.

С первого взгляда, у меня ничего не изменилось, кроме обленившейся крови и появившегося умения банально приставлять назад оторванные части тела, довольно быстро подживающие назад. Путем весьма болезненных экспериментов, мы быстро выяснили, что если я заклею слизью любое проникающее ранение, то организм восстановится хоть и медленнее, чем при полной трансформации, но ненамного. Польза, конечно, относительна, но знать нужно. Далее…

— Гм, Вить, ты только не расстраивайся… — спустя какое-то время произнесла Вероника, глядя, как я прыгаю, бегаю и пытаюсь превзойти свои более ранние физические достижения, —…но ты теперь не биологическое существо. Скорее… призрак. Очень плотный призрак. У тебя есть вес, есть тело, даже все чувства, ты даже симулируешь активность. Ха, симулируешь. Ну да, ты теперь такой. Симулянт.

— Что это значит? — поинтересовался я.

— Попробуй остановить себе сердце, — предложила мне подруга, — Хотя нет. Сложно, долго, а мы еще по городу хотели сегодня погулять. Пробей себе сердце пальцем.

Здрасти.

— Давай-давай, — подбодрила меня брюнетка, улыбаясь во все зубы, — Делай, Вить. Я тебе потом теорию Нинки расскажу. Правда, это уже будет не теория…

Вот кого-кого я бы послал с таким экспериментом, но вот эту миниатюрную язву? Нет, неприлично. Я сам столько с ней всякого вытворял, о чем хочется то забыть, то повторить, что просто не могу отказать в такой маленькой просьбе.

Сжав правую руку в кулак, я выставил большой палец, а затем с силой ударил себя им в сердце.

Было… больно. Очень. Все-таки, врезал так врезал, не просто сердце пробил, а еще и половину ребер всмятку, легкое схлопнулось, да и вообще. Вообще? Лежа, я смотрел на небо и чувствовал хоть и сильную, но притупленную боль. А? Всё?

Для пробы пошевелил ногами. Шевелятся.

Следом мне дали пинка и приказали вынуть руку из «того ужаса, что я сделал». Вынул. Даже слизью сверху накапал побольше. Начало заживать. Дышать? Зачем дышать? И так нормально.

— Ну вот, — подвела итог Кладышева, — Молоко начала что-то подозревать, когда тебе голову из винтовки снесли. А потом этот… Центр. Вот как раз тебя, Вить, он бы не стал менять, он не знал, что ты такое, сам ведь говорил. Так что ты у нас, родной, сейчас естественно-неестественный, просто сам еще сильнее… развился. Или деградировал, фиг тебя поймешь. Но определенно стал опаснее.

— И это не все, Виктор, — ко мне подошла Янлинь и как-то трогательно взяла за руку, — Я к тому же считаю, что в тебе осталось что-то от того… Центра. Не могло не остаться.

Глава 11

Ветер северный

— Эй, паря… закурить есть?

— Есть.

Поделившись парой сигарет с моряками, которых вовсю штормило после вчерашнего, я пошёл дальше, к видневшемуся неподалеку рынку. В руке болталась матерчатая большая сумка, а на душе царил какой-то детский восторг. Небольшой такой, почти стыдливый, но определенно светлый — я только что самым банальным образом выдал по сигарете двум дико похмельным небритым мужикам! И иду, к тому же, ногами (!!!) на самый обычный базар за продуктами!

Вам смешно? А вот мне ни разу. В прошлой жизни, особенно в подростковом возрасте, я много мечтал о том, чтобы быть таким, как сейчас. Попадать в разные переделки, превозмогать, быть тем, кого боятся и уважают. Только мечтая об этом, ты как-то не думаешь о том, что обычной жизни у тебя уже не будет. С приключений не спрыгнуть, известность не потерять, стоп-слова у тебя тоже нет. Это другая жизнь, совершенно другая, полностью, абсолютно.

И знаешь, чего в ней нет? Комфорта и покоя. Стабильности. Возможности каждый день ходить на работу, на базар, угощать моряков сигаретами и торговаться с вредной бабкой за трехлитровую банку варенья. Мне не нужно было это варенье, я торговался потому, что бабка смотрела на меня, двухметрового верзилу в шапке и темных очках, без малейшего страха. А вот молодая девчонка, удивительно тоненькая и хрупкая, прямо как аптекарша, наоборот, аж съежилась и сгорбилась, отвешивая мне трех синих и несчастных куриц. Хотя до того, как меня увидела, вполне весело болтала со своей соседкой из рыбного отдела. Красивые рыбы, кстати. Их я тоже купил. Мурманск же.

Теперь можно и назад, в конспиративную квартиру. Завтра мы пойдем в порт, будем осматривать окрестности, выбирать позиции наблюдателей для девчонок. Сегодня — не то, что разгрузочный день, а скорее разведка более глобального характера, общесоюзного, можно сказать. Нам, всем троим, очень интересно, что поменялось вообще за то время, пока мы действовали в подполье.

— А ведь, практически, ничего, — с некоторым разочарованием позже констатировала чистящая рыбу Кладышева, — Наши, конечно, напряжены, но никто всерьез не верит в угрозу со стороны неогенов или других стран! Вон поляки с чехами лаются на всех, никак бюджет по увеличенным контингентам войск на своей территории не состыкуют, на дефицит всего жалуются. Американцы вообще «Чистоте» удар в спину нанесли, вовсю кричат, что пора осваивать Стакомск, набирают специалистов на переезд, с военной темы сдулись совсем. Бриташки вообще в жопе, иначе и не скажешь. Не хочет аристократия наша новоявленная переезжать в концлагерь, ты посмотри.

— В общем, в Багдаде всё спокойно. Но нервно, — подытожил я, хлебая горячий чай, с любовью собранный самыми профессиональными грузинскими любителями веников, — А Стакомск?

Тот продолжал вымирать. Первичный отток населения оказался чересчур большим, коммунальные службы города начали вставать одна за другой. Поставка товаров первой необходимости перешла на аварийный режим. Кремль, под давлением новых стран-участниц проекта «межнационального города неосапиантов» решил сменить риторику, объявив о возвращении всех льгот, привилегий и надбавок Стакомска, даже, кажется, врубил еще несколько, но эффекта это не дало, наоборот, подогрело градус паники.

— Плюс мы, — добавила Янлинь, валяющаяся на диване и развлекающаяся поддержкой температуры в моем стакане с чаем, — Неогены Стакомска.

— А что мы? — удивился я.

— Вить, не будь таким… — Вероника, одетая в одну майку, поболтала в воздухе поварёшкой, — Неогены! Стакомска! У нас весь город был Эго-зоной, совсем забыл, что ли? Те, кто уехал, просто живут так, как привыкли. Применяют способности. Это вызывает… ну сам понимаешь.

Неприятие, панику, всё такое прочее. Люди, подобные нам, всю жизнь прожившие в Стакомске, применяют способности рефлекторно, совсем не думая о том, что такое по Союзу позволено только в определенных изолированных Зонах и только ради баловства. А сейчас, в надежде вернуть неогенов назад в их родной город, милиция беспощадно дерёт «хулиганов» штрафами и приводами. Вон Янлинь тычет пальчиком в одну из притащенных мной газет — там статья про то, что в Архангельском крае организовывают «школы по переобучению неосапиантов», но туда никто не идёт, даже оказывают серьезное сопротивление попыткам насильственного перемещения.

— Зуб даю, тему прикроют, — запрыгнувшая на подоконник моя шальная психиатресса прислонилась затылком к стеклу, — Все неогены на взводе, наверняка встают друг за друга, а это сейчас самое худшее, что может случиться в стране. Ну, за исключением тебя, Вить.

— Спасибо, милая, ценю твою честность, — кисло ответил я. Не ну а чо? Я, значит, захватываю ядрёный реактор, стоит шум, прилетает Машундра или нет, даже если я её потопчу прямо на подлёте и насмерть, то это вовсе не меняет исторического факта о том, что Витя Изотов захватил грёбаный реактор! И мне с этим жить и выживать дальше. Да еще и девчонки тут.

— Девчонки, вот вы зачем тут? — спросил я, ставя практически кипящий на донышке чай от греха подальше на стол.

— Любим мы тебя, дурака, чего неясного? — выдала не менее дурацкий вопрос в ответ на мой Кладышева, — Ты заколебал в свои самоубийственные атаки, Вить. Может, если мы рядом будем, поймешь, наконец, что мозги надо использовать?

— Какие мозги? — искренне и совершенно по-русски удивилась Янлинь, широко раскрывая свои узкие азиатские очи, — Где он их подцепить мог?

— Заразы… — пробурчал я.

Ну а что тут сказать? Настолько привык к самоубийственным атакам, миссиям и прочему говну, что вот, теперь вляпался по самые уши, пытаясь спасти мир от бомбы с запущенным часовым механизмом. Как говорится — если сразу сдохнуть не получилось, то зачем бросать попытки?

— Кисель варить будем? Или так погрызем? — деловито осведомилась Вероника, жонглируя тремя брикетиками клюквенного киселя, закупленного мной по дороге домой.

— Варить, только варить! — категорично отреагировал я, — Не надо тут этого!

— Чего, этого?

— Кусочничества! Кисель пьют варёным и холодным!

— Мы до утра ждать будем, пока он остынет!

— Подождем!

— Ну, Вииить… — хором и слаженно заканючили девушки.

И тут раздался звонок в дверь. Резкий, пронзительный, мерзкий. Я отстраненно подумал, что вот почему в обоих СССР, где мне пришлось жить какую-то часть жизни, всегда такие резкие, невероятно бесящие, сволочные звонки? Зачем? Может быть, именно они воспитали в моей первой жизни из меня социопата? Чего хорошего можно ожидать от человека, нажатием пальца извлекающего такой звук? Это же предвестник минимум половины скорбей человеческих, выполненный в виде звука, чуть более приятного, чем удар серпом по яйцам!

— Сидите тут… — тихо бросил я девчонкам, а сам пошёл к двери.

Надо же, какой удобный и хороший глазок. Редкость! Первый раз такой в двух жизнях ви…

Твою мать…

— Секунду! Маску надену… — хрипло и громко сказал я тем, кто стоял за дверьми, а затем, чуть тише, шепнул выглядывающим девчонкам, — Оденьтесь…

А затем, через несколько секунд, открыл дверь. Медленно, позволяя стоящим на лестничной клетке людям увидеть, что на мне маска, но широко. Полностью.

Перед такими — только так.

— Здравствуйте, товарищи. Проходите, — подал я голос первым, — Уху будете? Почти готова.

Можно быть сколько угодно циником и даже убийцей, но человек, если он изначально не полный ублюдок, все равно остается человеком. А у нас, у людей, есть одна мерзкая лицемерная особенность — мы очень любим и уважаем тех, кто делает человечеству и нам лично добро. В непропорционально больших размерах, конечно же. Превозносим их, благодарим, уважаем, даже преклоняемся перед величием их духа, ума и благородства. Восхищаемся ими. В общем, делаем всё, лишь бы не платить и не становиться такими же.

Когда на пороге твоей, хоть и временной хаты, внезапно оказываются такие легенды как Афонов, Жаров и Лебедева… ты просто открываешь дверь пошире и зовешь их есть суп. Даже рыбный. Ты не можешь иначе, ты воспитан, буквально вырос в мире, где именно они — величайшие герои Земли. Каждый день, пока ты пил, ел, учился, трахался, и убивал людей по указанию своего майора — они каждый день спасали, строили, обновляли…

Вон, даже девчонки выпали в осадок при виде этой троицы. Кстати, если отрешиться от спёртого в зобу дыхания (тем более, что мне не надо дышать), то можно увидеть, что проходящие в квартиру люди напряжены. Более того, боятся. Не девчонок, стоящих с полуоткрытыми ртами, а меня, которого им пришлось оставить у себя за спиной, чтобы я мог закрыть дверь.

Надо же, у нас в гостях легенды.

Все трое выглядели так, как и должны выглядеть те, кто самоотверженно пахал всю свою жизнь на благо Родине. Не только ей, разумеется, мы же не дети, всё понимаем. Двое мужчин за сорок, выглядящие на шестьдесят, да женщина почти того же возраста, но хотя на полвека. Хронически уставшие, периодически забывающие, как выглядят их собственные дети. Сейчас? Рассеянно рассаживаясь на подносимых моими девчонками табуретках? Они стыдятся того, что вот так тратят время. Это уже профессиональная деформация, этого уже не изменишь.

Все трое так и не сказали ни слова, пока мы все не поели. Хорошая тут кухня, и стол хороший. Все-таки четыре взрослых человека и еще два, подростковых габаритов, далеко не на каждой кухне за столом поместятся. Бывал я в Питере вот в первой своей жизни, там такой анал-карнавал с этими кухнями, вы не поверите. Шесть квадратов. Шесть квадратных метров кухня! Как вспомню, так вздрогну.

Так, соберись, Витя. Вон уже все закурили, а Янлинь разливает кисель.

— Итак, товарищи, — подал я голос, — С каким именно ультиматумом вас прислало ко мне КСИ? Или КПХ? Давайте услышим его.

— Виктор, да? — негромким надломленным голосом проговорила Лебедева, — Нас не посылали с… ультиматумом. Или предложением. Или просьбой.

— Значит, вас послали просто меня уничтожить, — сделал вывод я и, судя по лицам собравшихся за столом, совершенно правильный. Иного предположить было бы сложно. Да, они герои труда, они знаменитости, они практически живые святые, но обратная сторона монеты? Афонов — величайший в мире телекинетик. Не самый сильный, но самый умелый, с самым широким спектром чувствительности манипуляций, виртуоз, каких мало. Его бы одного хватило, но так, как война совершенно не его профиль, ему в помощь передали величайшего металлокинетика Лебедеву и Жарова. Последний товарищ у нас отнюдь не повелитель огня, как тот же Любимов, он манипулирует температурой вообще, в самых широких пределах. Худший враг любого пожара на планете за последние тридцать два года. Но сжечь может еще как, да.

— Ты прав, парень, — Афонов улыбнулся своей «фирменной» почти виноватой улыбкой, — Мы должны были уничтожить всю квартиру. Я бы отделил её от дома, Надя бы окутала металлом, Володя бы начал нагревать. Плюс сжатие. До состояния плазмоида. Знаешь, что это такое?

— Угу.

— Мы еще можем это осуществить, Изотов, — тон голоса Жарова был куда менее дружелюбен, — Только с тобой, конечно, без девочек. И без дома.

— Уже прогресс, — бледно улыбнулся я, — В таком случае, если выживу, то не буду иметь к вам особых претензий.

— Всё-таки я был прав, Володя, — тут же среагировал Афонов, — Он не маньяк. Не мог он им быть! Он наших детей в лагере охранял! Его бы просто не допустили!

— Еще как допустили бы, — отрезал я, — Вы знаете, кем я работаю?… работал?

Они не знали. Мы рассказали.

…это не понравилось никому. Зато теперь троица сидящих за столом и пьющих теплый кисель неосапиантов начала понимать, что им слишком многое не объяснили, отправив на это непрофильное задание.

Когда я говорил, герои слушали, не перебивая. Когда замолкал, они задавали вопросы. Мы рассказали всё. Про Стакомск, про Валиаччи, про предательство и плен, про разрушение Зон. Про Машку. Особенно про Машку. Мою большую промашку. Умолчали только то, о чем никому знать не нужно было. Про Центр и про инопланетян.

— То есть, — Жаров был удивлен настолько, что я как-то автоматом шагнув к холодильнику, достал оттуда бутылку водки, а Янлинь, поняв меня без слов, притащила пакет «спирта-плюс», — Ты вот сейчас, нам троим, хочешь сказать, что вся оставшаяся проблема, которую мы все имеем — это одна умирающая девочка, которая хочет тебя убить? И ты, чтобы её выманить, нацелен захватить плавучий энергоблок⁈

— Может быть, тогда лучше кого-то из нас? — от такого наивного вопроса Афонова Жаров и Лебедева закашлялись самым лютым образом.

— Антон Рагимович, вы не годитесь, — вздохнула Кладышева, — В отличие от энергоблока с вами можно договориться. Машка наша, конечно, дурочка, но она тренированный агент «Стигмы». Уж такое она раскусит сразу.

— Антон, как тебе подобное вообще в голову пришло! — наконец, обрела голос Лебедева, — Ты с Луны упал, что ли? О чем мы тут вообще говорим?!!

— О сохранении репутации всех неосапиантов, которая точно пострадает, если я захвачу ядерный реактор, — любезно объяснил я женщине. Та нервно выпила водки, а потом спросила, зачем мне его вообще захватывать, если речь идёт всего лишь о Машке. Пришлось пояснять, что Машка поехала чердаком и умирает, поэтому, чем меньше времени у неё останется, тем радикальнее меры она предпримет, чтобы заставить всех и каждого меня уничтожить. А я уничтожаться не хочу и не буду. Да и кто даст гарантию, что после моей смерти она сложит лапки? У деревенщины есть огромные претензии к Валиаччи, к примеру…

— Вы можете нам помочь, — неожиданно сказала Янлинь, вызывая очередной приступ кашля у всех троих, — С вами мы без каких-либо проблем уничтожим террориста.

— Нет, девочка, не выйдет, — дёрнула щекой Лебедева, — У нас… семьи.

— С этим могу помочь я, — предложил, признаюсь, не удержавшись, — Профессионально.

Мне возразили, объяснив, что, пойдя на нарушение приказа (или крайне настойчивой просьбы), лучшие неосапианты КПХ желали прояснить ситуацию, найти альтернативное решение и то, лишь потому что не хотели никого убивать, да и то — лишь под давлением авторитета Афонова, который меня знал и помнил. Устраивать сейчас бойню среди своего, пусть и не слишком чистоплотного руководства, они не желают категорически. Все и так сейчас… чересчур.

«Всё могло быть совершенно иначе, Витя, если бы ты сделал то, о чем я тебе намекала. Полетел бы в Кремль, поставил бы там всех раком. Согнул в нужную позу страхом. Твоя репутация от этого хуже не стала бы. А что сейчас? Если бы эти люди не были бы настолько чистоплотны, ты бы с девчонками сейчас составлял одну, раскаленную до нескольких тысяч градусов, массу… размером со спичечный коробок. Может быть, ты бы это пережил, кто тебя знает. Они — точно нет. Это того стоило? Твоё чистоплюйство того стоило?»

Мотнув головой, чтобы вытрясти из неё воображаемую Окалину-старшую, я уставился на гостей. Что мол, в таком случае, делать будем?

— Здесь и сейчас? Ничего, — решил, именно решил за всех троих Афонов, вставая, — Мы ничего не будем делать. Всё слишком сложно и запутанно, а принимать радикальные решения — нет, извини, мы не радикалы. Мы рабочие. Обычные советские рабочие. Поэтому, Виктор Анатольевич Изотов, мы просто сделаем так, что «Литвинов», к моменту твоего «захвата», будет совершенно безопасен. В остальном…

— Устраняемся от этого всего, — Жаров был более конкретен, — Мы и так хапнем за саботаж, но плевать. Когда всё кончится, а пресса поднимет шум, мы втроем сделаем заявление, что это была наша совместная операция. Что захват энергоблока фальсифицирован. Но только если ты её… ликвидируешь, понял? Нам совсем не хочется, чтобы такое… выбрало нас для мести.

Ну что же, мелочь, а приятно. С одним большим толстым минусом-плюсом — наша малина, как оказалось, запалена. Ладно, не впервой, найдем что-нибудь.

«Копухи» уже были в прихожей, когда раздался голос Вероники — жесткий, авторитетный, злой. Она сказала им «на посошок» всего одну фразу, но такую, что мы, бегом собрав свои немногочисленные пожитки, застали всех троих, растерянно стоящих на лестничной клетке и обсуждающих, как им с этим жить. А ведь простое, в сущности, предположение.

А что, если их послали не убивать нас, с чем великие трудяги СССР определенно могли бы не справиться в силу своего характера, а наоборот? В качестве жертвы? На заклание?

Интерлюдия

— Дурочка, — сказал он, нервно хрустнув пальцами, — Вот не ума тебе было поговорить там, посоветоваться, да? У него полно баб, Викусик! Умных, очень умных! И они тебя любят! Какого хера ты молчала до последнего? Посоветоваться не могла с ними?

— Не знаююю… — провыла ему в ответ лежащая на огромном матрасе девушка, — Я не хотелаааа… знать правдууу…

А ведь она упивается эмоциями, кому как не ему знать. Нежится в них, самозабвенно. Как свинюшка в помоях. Дорвалась! Взять бы и… дать по этой наглой жопе. Вот прямо рукой. Только что толку? Он не Витя с его чудовищной силой, он простой человек, почти. Да и трогать жопу беременной от него женщины как-то… гррр. Ну, почти от него.

— Ну и валяйся тут, — решил он обойтись словами, — Коза.