«И вечной памятью двенадцатого года…»

Видно, как в сознании лирического героя сливаются два торжества: именины государя-императора и празднование победы русского войска над Наполеоном в войне 1812 г. И если первое событие остается за пределами художественного мира, служит лишь первоначальным толчком для размышлений, становится своего рода связкой между поэтом и его творением, то второе событие как раз и вызывает у героя сильный эмоциональный отклик, является истинной основой лирического переживания.

Чрезвычайно значимым в данном случае кажется момент хронологического несовпадения слитых воедино событий. День святого Александра Невского, точнее, день поминовения благоверного великого князя, приходится на 30 августа[270], что вполне соответствует признанию Кюхельбекера о причине написания произведения (вспомним, что о «приближении именин покойного государя» поэт говорит 26 августа). Высочайший же манифест, извещавший об окончании Отечественной войны, был издан Александром I 25 декабря 1812 г. Следовательно, в августе «мир» во «вселенной» «после боя» еще не мог наступить. Представляется, что это не просто забывчивость. Так же как мало объяснить стяжение времени одной лишь логикой лирического беспорядка, ассоциативным принципом мышления, свойственным «торжественной» оде классицистов.

С этого момента все внимание концентрируется на образе Александра I, который воспринимается как воплощение героя романтического толка. Это необыкновенный, исключительный характер, избранная личность, подобная вспышке во мраке, явленная миру на краткий миг, когда она более всего необходима:

И как сверкнут и вдруг померкнут блескиНад пенистой, кипящей глубиной,Так точно явится и пропадет герой.

При этом постоянно подчеркивается героическая составляющая образа: «Пред гробом соименного героя венчанный маслиной герой». Таким образом, не только опять сводятся временные пласты, но словно бы уравниваются и деяния двух героев, двух Александров, свершивших единый в своей сути «священный подвиг».

Известно, что в результате действий войск под предводительством Александра Невского Русь сохранила свою свободу и независимость (это и битва со шведами 1240 г., и сражение с Ливонским орденом 1242 г., знаменитое Ледовое побоище). Все победы Александра Невского воспринимались прежде всего как победы религиозные: русские люди, имея небольшое войско, с Божьей помощью отстояли свое православие. Подобный взгляд свойствен и летописи, и Житию Александра Невского и отражает специфику мировосприятия человека Древней Руси, основной чертой которого был провиденциализм, т. е. религиозное понимание хода истории как проявления воли Бога, высшего Промысла. Александр Невский – это не только спаситель Руси, но и носитель высшего, Божественного, начала, нравственный идеал эпохи. И «соименность» двух царей способствует переложению сущностных характеристик с одного на другого. Одинаково обозначение обоих Александров словом герой, а позже – русский царь, к тому же оба спасли Отечество в годину страшную, «когда насилье и коварство за родом покоряли род, когда везде кровавые уставы писал кровавый штык». Так, Александр I наделяется ореолом святости своего далекого предшественника, возносится в сознании лирического героя на недосягаемую высоту. А горестное раздумье начала стихотворения перерастает в восторг, восхищение, преклонение (одическое по своему характеру переживание).

Идеализация образа царя-спасителя достигает максимального предела: его характеризуют только очищенные от всего суетного и низменного добродетели, исключительные по своей силе и чистоте чувства: не жертвовал кумирам ложным, Надежда, Вера и Любовь нашли убежище в груди высокой, души смиренье, живая вера – вот качества, предопределившие исход войны:

И видел Бог души твоей смиренье,Господь твою живую веру зрел –И положил ужасному предел,Дохнул – и уст всесильных дуновеньеРазвеяло несметные полки;Перун всесокрушающей рукиПожрал непобедимых ополченье!

Александр I предстает перед лирическим героем как образец нравственного совершенства, поэтому лишен эгоистического индивидуализма, свойственного традиционно романтическому герою; он, и в величии смиренный, не стремится возвыситься над толпой, а течет, своим народом окруженный, припасть с ним вместе пред алтарь. Эта вписанность русского правителя в поток русского народа (течет), его единение с нацией резко противопоставляются выпячиванию своего «я» Наполеоном (Я новый Карл, Я новый Клодвиг! ). Противостояние личных и общественных интересов, гордыни и смирения, веры и безверия оценивается Кюхельбекером с точки зрения нравственности и морали как высших христианских ценностей и решается в духе религиозного провиденциализма. А роль судии берет на себя лирический герой:

Так, Александр! ты был благословен;Клянуся, не без помощи небеснойТы одолел в борьбе чудесной,Не без нее ужасный низложен.

Главное, что отличает Александра I, делает его героем, личностью необыкновенной, исключительной, – сила и непоколебимость веры: «на бога истины, и правоты» он и «тогда надежды возложил», когда кругом «вливало хладное безверье тлетворный яд в увядшие сердца; отвергнуло небесного отца безумное высокомерье; мир начал забывать творца…». Чистота и искренность его намерений определяют исход войны («Господь благословил его священный подвиг»), а следовательно, и его собственную судьбу в веках («Ты был благословен»). И если в самом начале своих размышлений лирический герой задается вопросом, как человеку оставить о себе память, когда «в мире исчезает» и «след племен», то теперь он находит ответ на свой вопрос. Ни «пляски», ни «гимны торжествующих певцов» не могут увековечить минувшие дела, даже «дивные», и до потомков доходит лишь «слава их одна», т. е. не сами деяния, а воспевающие их слова. Но подлинно благословенное деяние забыто не будет, не затеряется бесследно «в вечности, покрытой грозной тьмой»:

Все тленно под изменчивой луной<…>Но будет жить бессмертный подвиг твой,О Александр!

Итак, Кюхельбекер выстраивает свое стихотворение по законам классической оды, сохраняя «дух» ведущего поэтического жанра XVIII в. и вместе с тем наполняя его «внутреннюю форму» новым звучанием, обогащая романтическими тенденциями, опровергая, таким образом, установившееся в отечественном литературоведении мнение о том, что «со второй трети XIX века оды уже не творили, а создавали по известным клише»[271]. «День святого Александра Невского» являет собой редкий образец романтической «торжественной» оды. Сама жанровая форма работает на создание идеализированного образа Александра I – спасителя и гордости Отечества, каким он представляется Кюхельбекеру в 1832 г., спустя 20 лет после свершения его «священного подвига», открывшего путь к истинному «бессмертию» в «книге живота народов и племен».

©©Шер Е. Ю., 2013

Раздел 3

«Остервенение народа, зима, Барклай иль русский Бог?». Осмысление отечественной войны в историографии: традиция и современность

Кредитные учреждения Беларуси в период войны 1812 г

Е. А. Бруханчик

Рассматриваются кредитные учреждения белорусских губерний в период Отечественной войны 1812 г. Непростые условия военного времени, эвакуация, распространение фальшивых денег неприятелем, потеря части банковской инфраструктуры и капиталов – все это не помешало кредитным учреждениям Беларуси быстро восстановить свою деятельность после разгрома армии Наполеона.

Ключевые слова: кредитно-банковская система; ссуда; приказы общественного призрения; банки; фальшивые деньги.

Кредитно-банковская система Российской империи дореформенного периода была представлена такими государственными кредитными учреждениями, как Вспомогательный банк для дворянства (1786), Коммерческий банк в Санкт-Петербурге (1754), Заемный банк (1785), казны воспитательных домов и приказы общественного призрения[272]. Банки осуществляли свои операции в Москве и Санкт-Петербурге, приказы общественного призрения имелись в ряде российских губерний. В Беларуси к началу военных действий 1812 г. были учреждены Могилевский (1781), Минский (1796), Витебский (1802) и Гродненский (1805) приказы.

Однако все перечисленные кредитно-финансовые учреждения в своей работе не придерживались территориального принципа: любой дворянин мог получить ссуду в каждом кредитном заведении независимо от места своего проживания при наличии хорошей кредитной истории и солидного залога. В первой половине XIX в. при неразвитости промышленности и торговых операций банки, казны воспитательных домов и приказы общественного призрения были единственными источниками вложения капитала и его получения на условиях ссуды. Именно по этой причине ликвидация даже одного из этих заведений приводила к замедлению экономического развития государства.

Военные действия второй половины 1812 г. нанесли серьезный урон финансовой жизни Российского государства: часть средств всех приказов общественного призрения были переданы на военные нужды действующей армии, оставшиеся (за исключением Санкт-Петербургского и Московского приказов) были на время переданы в государственное казначейство. Кредитные операции были остановлены[273].

Проводилась экстренная эвакуация учреждений. 15 августа 1812 г., накануне вступления наполеоновских войск в Москву, почетный опекун воспитательного дома Александр Михайлович Лунин по распоряжению императрицы Марии Федоровны возглавил эвакуацию Сохранных казен в Казань[274]. В это же время большая часть денежной казны Московского отделения Ассигнационного банка (420,3 тыс. р. ассигнациями и около 534 тыс. р. медной монетой), а также почти весь штат были сначала эвакуированы во Владимир, потом – в Нижний Новгород[275]. Однако, в отличие от ассигнаций, часть суммы в медной монете (323,4 тыс. р.) по указанию генерал-губернатора графа Ф. В. Ростопчина была оставлена в Москве под присмотром «особого чиновника». На ее транспортировку не хватало ни подвод, ни времени[276].

Отделение вернулось в Москву 26 декабря 1812 г. Чиновники банка обнаружили опечатанные двери и пропажу 16 тыс. руб. из кладовой[277].

Очевидец тех событий врач А. Нордхоф, служивший у графа И. В. Гудовича, писал, что виновниками пропаж были крестьяне, хозяйничавшие в городе при отступлении французов: «Имперский банк, имевший большие запасы медной монеты, был начисто разграблен крестьянами. Даже большое количество необработанной меди, которая лежала во дворе и была обращена в банковские залоги, была погружена и увезена. Ее стоимость оценивалась в 40 тыс. руб. В публичных местах у крестьян были повозки, нагруженные медной монетой, которая разменивалась на бумажные деньги с лажем в 75 %. Такой обмен длился несколько дней»[278]. Оставленные в спешке помещения кредитных учреждений неприятель приспосабливал для своих нужд. В пустовавшем здании воспитательного дома в 1812 г. французами были размещены погорельцы. Там же находился госпиталь великой армии Наполеона. Операции казен возобновились по окончании Отечественной войны 1812 г., когда воспитательный дом был отремонтирован и достроен[279].

Разграбление Москвы и пожар привели к банкротству многих купцов, потерявших в грабежах свои товары. Это означало, что они не могли вернуть взятые в кредитных учреждениях ссуды. В силу сложившегося безнадежного положения по высочайшему повелению в 1817 г. был списан долг «торговых людей» Московской учетной конторе на 1,4 млн рублей[280].

В результате военной оккупации из всех заведений приказа общественного призрения в Московской губернии и в самой Москве уцелели только Екатерининская богадельня и больница, дома умалишенных, рабочий и смирительный, но все имущество их было разграблено. Другие здания сгорели во время пожара, в том числе и четыре дома на Арбате, сдававшиеся приказом внаем; на территории кирпичного и черепичного заводов было сломано все, что можно было сломать. Потери Московского приказа были оценены в 36 400 рублей ассигнациями[281]. Но современников этой войны удивил тот факт, что «даже занятие многих губерний неприятелем и связанное с войной расстройство дел частных лиц не остановили благотворительности: денежные суммы в приказ общественного призрения перечислялись в размерах, не менее прежних»[282].

Разорения не обошли и белорусские приказы. Минский приказ лишился больницы, воспитательного и рабочего домов, суконной фабрики, которые после войны так и не были восстановлены. Суконной фабрики и дома для умалишенных лишился Могилевский приказ[283].

Еще одним бедствием для экономики Российской империи стала финансовая «диверсия» армии Наполеона. Во время французской оккупации Москвы город и губерния наводнились большим количеством искусно изготовленных фальшивых денег высокого качества. В отличие от настоящих, они имели орфографическую ошибку: вместо «ходячею» (монетой) и «государственной» (ассигнации) на них было отпечатано «холячею» и «госуларственной», имелось факсимиле подписей, в то время как на настоящих подписи были чернильными и написанными от руки. Общий объем таких фальшивок составлял менее одного процента всех циркулировавших в это время бумажных денег. После окончания войны в течение нескольких лет было изъято 5,6 млн рублей фальшивых денег[284].

Война 1812 г. вызвала эвакуацию большинства кредитных учреждений и их персонала, привела к разрушению зданий, потере движимого и недвижимого имущества. Несмотря на военную разруху, приказы быстро возобновили свою деятельность и вскоре стали вполне успешно вести свои операции. Восстановление работы банков потребовало несколько большего времени. Денежное обращение, подорванное выпуском фальшивых бумажных денег и постоянными военными расходами, потребовало проведения денежной и финансовой реформ.

©©Бруханчик Е. А., 2013

Отечественная война 1812 г.: 200 лет поиска истины

В. Н. Земцов

Предлагается концептуальный очерк историографии Отечественной войны 1812 г. за 200 лет, прошедших с ее окончания. Автор выделяет главные этапы «поиска истины», анализирует причины, предопределившие основные тенденции в толковании событий 1812 г. как историками-традиционалистами, предлагающими псевдопатриотические версии, так и историкаминоваторами, ратующими за критические, научно обоснованные подходы. Особое значение имеет анализ отечественной историографии последних двух десятилетий, которая, учитывая методологические наработки зарубежных авторов и расширяя тематику исследований, все большее внимание уделяет антропологическому подходу, ставящему в центр исследований человека 1812 г.

Ключевые слова: Отечественная война 1812 г.; историография; политика истории; политика памяти.

Историография войны 1812 г. поистине необъятна. Однако вопреки широко распространенному мнению, будто все спорные вопросы, связанные с этой войной, уже давно исследованы и закрыты, это далеко не так. В сущности, чем активнее обсуждаются проблемы 1812 г., тем более возникает неразрешенных и даже неразрешимых вопросов, тем чаще происходят столкновения между историками-новаторами и историками-традиционалистами, тем активнее общество и власть пытаются диктовать исследователям, как им следует «писать историю». Попытаемся вкратце оценить тот путь, который историки, власть и общество прошли за двухсотлетие неустанных попыток понять суть происходивших 200 лет назад событий. Начнем с тернистого пути отечественной историографии.

Следует прежде всего напомнить, что еще в ходе войны определились две тенденции в трактовке смысла и хода событий. Первая тенденция была предопределена официальными властями и брала свое начало в сочинениях А. С. Шишкова, С. Н. Глинки, но в особенности в правительственных манифестах и воззваниях, а в дальнейшем была закреплена в сочинениях К. Ф. Толя. Она насаждала псевдопатриотические, антизападнические настроения и развивалась в значительной степени под воздействием власти, хотя и опиралась на то ощущение великой победы и чудесного спасения, которые испытали самые разные социальные группы российского общества.

Другая тенденция, духовно ей противостоящая, была представлена людьми, которых обычно принято ассоциировать с декабристским поколением. Вопреки клерикально-монархическому поношению европейцев, пришедших с Наполеоном в Россию, эти люди видели в Западе не только угрозу, но и источник свободолюбивого духа, хотя этот дух и был до известной степени порабощен тираном-честолюбцем. Немало сторонников этой версии происходивших в 1812 г. событий группировалось вокруг Рейхенбахского кружка, куда входили Ф. Н. Глинка, Д. И. Ахшарумов, П. А. Чуйкевич.

К началу 20-х гг. XIX в. началась усиленная монополизация властью памяти 1812 г. К событиям войны стали относиться крайне избирательно. Победа стала трактоваться как чудесное спасение, дарованное свыше русскому народу за его благочестие.

Зримым воплощением такого рода трактовки стал храм Христа Спасителя (задуманный вначале А. Л. Витбергом в традициях «масонской» стилистики, но затем воплощенный в русско-византийском стиле архитектором К. А. Тоном). Эксплуатация властью памяти 1812 г. казалась делом чрезвычайно привлекательным. Тем более что разразившееся в 1830–1831 гг. польское восстание стало искушать прямыми аллюзиями с событиями 1812 г. 25-ю годовщину было решено отметить максимально широко. Официозно– патриархальная память о 1812 г. была окончательно канонизирована. Центром юбилейных торжеств стало Бородинское поле, куда согнали 120 тыс. солдат, изображавших исключительно русскую армию. Именно тогда и был принят сам термин «Отечественная война», что должно было символизировать единение народа под скипетром православного государя. А. И. Михайловский-Данилевский, ранее примыкавший к Рейхенбахскому кружку, теперь становится официальным историографом войны 1812 г. Та же судьба постигла и Ф. Н. Глинку. Теперь о 1812 г. следовало говорить только в сопровождении фанфар. И этот «гром победы» раздавался вплоть до крымской катастрофы. Россия попала в своего рода ловушку, западню, созданную исторической памятью. Аллюзии России рубежа 40–50-х гг. XIX в. с Россией-победительницей 1814–1815 гг. оказались слишком условными и слишком обманчивыми. Видели исключительно то, что хотели видеть. Между тем европейцы (не только французы и пьемонтцы, но и британцы) выступили на стороне Турции.

Крымская катастрофа заставила Россию начать глубокие реформы. Началось и переосмысление истории 1812 г. Вначале появляется труд М. И. Богдановича, оказавшийся до известной степени еще плодом «докрымского» восприятия, но все же отразивший новые веяния. Затем великое творение Л. Н. Толстого роман «Война и мир», оказавший гигантское воздействие на мировосприятие событий 1812 г. не только широкой общественностью, но и профессиональными историками. Вершиной нового – научно– критического подхода – к истории войны 1812 г. стали работы А. Н Попова. Живое восприятие событий, тонкое проникновение в психологию главных и рядовых персонажей великой драмы сочеталось у него с сугубо рационалистическим и предельно честным (в научном смысле этого слова) описанием событий. Именно А. Н. Попов, более чем кто-либо другой из историков XIX в., привлек наряду с русскими материалами документы и воспоминания противоборствующей стороны. Однако труд его, к сожалению, остался незавершенным.

Среди тех, кто на рубеже XIX–XX вв. внес немалую лепту в углубление наших знаний о 1812 г. с позиций добросовестного исследователя, следует назвать имена В. И. Харкевича, А. П. Скугаревского, К. А. Военского. Блестящую публикацию документов осуществил великий князь Николай Михайлович. Важно отметить, что чисто военная и дипломатическая тематика в эти годы была заметно потеснена сюжетами экономического и социального характера прежде всего в работах Е. В. Тарле и М. И. Семевского. Вершиной научных достижений (впрочем, до некоторой степени, спорной) этого времени стала публикация 21-томного издания документов Военно-ученого архива, а также 7-томник «Отечественная война и русское общество».

Однако на рубеже веков, особенно в начале ХХ в., заметно оживилась и официозно-патриархальная традиция. Влияние таких певцов «военной славы России», как Б. М. Колюбакин, Н. П. Михневич, В. А. Афанасьев, занимавших видные посты в военно-академических кругах, не очень сведущих в науках, но рьяно защищавших «славу русского оружия», оказалось чрезвычайно сильным. Юбилейные торжества 1912 г. стали для них удобным поводом для реанимации восторженного монархизма и патриотизма. Вновь, как в 1837 г., прошли помпезные торжества на Бородинском поле. Парады, фанфары, вдохновенные речи, появление десятком новых памятников и т. п. сопровождали 100-летний юбилей. Все это должно было внушить иллюзию, будто Россия начала ХХ в. была сильна, как никогда ранее, что она готова, как и 100 лет назад, противостоять вражескому вторжению и «освободить» Европу.

Через два года после юбилейных торжеств началась Первая мировая война, и Россия стала приближаться к катастрофе… Последствия этой войны оказались более страшными, чем крымское поражение. На этот раз Российская империя рухнула окончательно.

На протяжении 1920-х гг., в чем-то благодаря М. Н. Покровскому, тема 12-го года оказалась полузабытой, по крайней мере невостребованной. Но в 1930-е гг. все изменилось. В 1936 г. выходит из печати «Наполеон» Е. В. Тарле, ставший чуть ли не настольной книгой И. В. Сталина. С началом Великой Отечественной войны тема 1812 г. вообще становится центральной среди всех прочих исторических сюжетов. Е. В. Тарле пишет «Нашествие Наполеона на Россию». В 1943 г. на русском языке частично издаются мемуары А. Коленкура, обер-шталмейстера Наполеона, прошедшего с ним всю кампанию в России. Снимается фильм В. Петрова «Кутузов», получающий Сталинскую премию. Теперь тема 1812 г., благодаря прямым аллюзиям с войной против Гитлера, становится «режимной». Официозная монархическая версия образца XIX в. была фактически воскрешена, но, конечно, с известными перестановками: место Александра I теперь занял «народный герой» М. И. Кутузов. Такие авторы, как Н. Ф. Гарнич, П. А. Жилин, Л. Г. Бескровный (все как один военные), бросились, вслед за Сталиным, восхвалять Кутузова и «дубину народной войны». Юбилейный 1962-й год эту версию истории войны закрепил. Схема оказалась очень проста и доходчива: Наполеон стремился к мировому господству, но единственным препятствием на его пути оставалась Россия. На первом этапе войны из-за неподготовленности и внезапности нападения нам пришлось отступать. Однако мудрый Кутузов смог подготовить контрнаступление и, опираясь на всенародный подъем (чего боялся лживый и лукавый Александр I), разгромил захватчиков. Затем русская армия освободила Европу и «добила зверя в его собственном логове». Так что ситуация в плане поиска «исторической истины» оказалась предельно ясной: тот, кто посмеет замахнуться на священную память 1812 г., замахивается на священную память о Великой Отечественной войне! Особое неприятие в советской историографии вызывали «буржуазные фальсификаторы», которые, впрочем, были известны нашему читателю только в более чем вольном пересказе П. А. Жилина и Л. Г. Бескровного – авторов, которые, кстати сказать, сами иностранными языками не владели…

И все же… Даже в этот период (1950–1980-е) были и научные достижения: издан ряд сборников документов (особенно ценным было издание «М. И. Кутузов. Документы и письма»), очень осторожно был поставлен ряд неудобных вопросов. В этой связи хочется вспомнить нашего земляка, уральского историка Б. Ф. Ливчака, исследовавшего проблемы ополчения в 1812 г., в частности знаменитое Инсарское восстание. Появились в эти годы и труды, ставшие своего рода ориентирами в работе с историческими и историографическими источниками по 1812 г. (прежде всего публикации А. Г. Тартаковского).

К сожалению, история с эксплуатацией памяти о великих победах отечественного оружия повторилась и на этот раз. Парады на Красной площади, убежденность в вечности имперского величия – все это завершились в 1991 г. крахом СССР. А в следующем (1992) был «полуюбилей» войны 1812 г. Но еще за несколько лет до этого Н. А. Троицкий начал публикацию материалов, посвященных вначале Бородину, а затем и другим сюжетам войны 1812 г. В 1992 г. эта готовность обсуждать, спорить и оспаривать «дворянско-советскую» версию уже явственно заявила о себе. Журнал «Родина» провел знаменитый круглый стол. Появилась новая генерация историков 1812-го года: В. М. Безотосный, А. А. Смирнов, А. А. Васильев, Л. Л. Ивченко… Чуть позже добавилось еще несколько имен: А. И. Попов, Д. Г. Целорунго и др. Что стало отличать работы нового поколения историков? Во-первых, пристальное внимание к источникам – как архивным, так и опубликованным. Во-вторых, для них не оказалось запретных тем и ложных авторитетов, навязанных сверху. В-третьих, они все более активно стали взаимодействовать с зарубежной исторической наукой, благодаря чему в научный оборот стали интенсивно вводиться иностранные источники. Наконец, в-четвертых, на страницах исследований появились «живые» люди. Не ходульные, мифологизированные и забронзовелые, а живые, из плоти и крови, часто не укладывающиеся в устоявшиеся схемы, со своими, как принято сейчас говорить, индивидуальными стратегиями поведения, необычностью судьбы и неожиданностью поступков.

Между тем с неизбежностью стала формироваться парадоксальная ситуация: российские историки все чаще начали создавать более убедительные образы солдат армии Наполеона (опыты О. В. Соколова, А. И. Попова, В. Н. Земцова и др.), чем своих собственных сограждан. Причин было несколько, но главная заключалась в том, что объем эпистолярного наследия, дневников и мемуаров, исходивших от европейцев, оказался неизмеримо больше отечественного. Нам, например, не известно ни одного письма, написанного солдатом или унтер-офицером русской армии. И, наоборот, в наших архивах хранятся сотни писем солдат и сержантов армии Наполеона. Пытаясь выйти из этого тупика, Д. Г. Целорунго вынужден был заняться составлением портрета «среднестатистического» русского солдата начала XIX в. Но и к этому «обобщенному» образу историк шел не менее полутора десятков лет!

Как бы то ни было, за последние 20 лет российские историки проделали гигантскую, поистине революционную работу, о которой, кстати сказать, почти неизвестно за рубежом. В 2004 г. этому поколению авторов удалось издать энциклопедию «Отечественная война 1812 г.», реализовать ряд других важных проектов.

Однако не стоит полагать, будто научное осмысление войны 1812 г. уже сегодня не встречает серьезных препятствий. Во-первых, растет мощная волна спекулятивной литературы, предлагающая «разоблачения» давно разоблаченных героев и «открытия» давно открытых сюжетов. На этой ниве особенно процветают А. В. Шишов, выпускающий в год по 10 книжек, «человек эпохи Ренессанса» Е. Н. Понасенков, разоблачитель врагов русского народа П. Н. Грюнберг, патриот-халтурщик В. М. Хлесткин… В последнее время к этой компании добавился известный антрополог из Красноярска А. М. Буровский…

Наиболее активное паразитирование на изучении 1812 г. стало наблюдаться в последние годы, в особенности после опубликования в декабре 2007 г. указа президента о праздновании 200-летия победы. Вначале медленно, но затем все более активно зашевелилось наше чиновничество. Запахло деньгами. Еще несколько лет назад историки, составляющие научно-критическое направление, начали вынашивать идею издания к 200-летию 1812 г. достойного труда, своего рода аналога 7-томнику 100-летней давности. Однако задача оказалась практически неосуществимой. Почему? Причина одна: должна была быть проведена огромная предварительная работа по выявлению и обработке, осмыслению спорных тем. Для этого не сегодня, а позавчера нужны были средства. Коллектив был – это те, кто работал над энциклопедией 10 лет назад. Однако, несмотря на все усилия, деньги тогда не нашлись. Они «нашлись» только в самый канун юбилейных торжеств для финансирования «массовых патриотических мероприятий». Максимум, что удалось сделать в научном плане, – это издать 2-томную энциклопедию «Заграничные походы российской армии 1813–1815 гг.» (М., 2011) и 3-томную энциклопедию «Отечественная война 1812 г. и освободительный поход русской армии в 1813–1814 гг.» (М., 2012).

В сущности, две тенденции, две традиции в восприятии войны 1812 г., проявившиеся еще тогда, 200 лет назад, сохраняются и поныне. Власть продолжает цепляться за удобные для нее мифы. Но мифы бывают разные. Есть ложные мифы, деструктивные, опасные. Есть мифы конструктивные, ориентирующие на динамизм, будущее, на создание нового, «креативного» общества, которое не забывает о своем прошлом, а наоборот, обращаясь к нему, осознает всю опасность оказаться в плену у ложно понятой и ложно воспринимаемой истории.

Не менее интересна картина 200-летней истории и 200-летнего постижения войны 1812 г. за рубежом. В сущности, мы можем совершенно определенно выделить в этом плане традиции тех народов, которые принимали в войне непосредственное участие (французы, немцы, поляки, итальянцы, австрийцы и даже испанцы и португальцы), и тех, кто наблюдал за войной «со стороны» – британцев и американцев. Что касается первой группы народов, то определяющую роль здесь всегда играли и играют французы. Мы не имеем возможности подробно останавливаться на эволюции французской историографии Русского похода Наполеона, поэтому отметим, на наш взгляд, только главное. Несмотря на все перипетии, связанные с историей Франции и особенностями развития французской исторической науки, следует признать, что национальную традицию в трактовке всех ключевых вопросов 1812 г. заложил сам Наполеон. Он сделал это как благодаря бюллетеням «Великой армии», так и последующим рассуждениям на этот счет. Несомненно, взгляд, предложенный Наполеоном (а это борьба с природой – огнем, пространством и холодом), исходил из тех ощущений, которые были характерны для французских (и не только французских) участников похода в Россию. Что же они пережили? Думается, что ряд работ французских коллег, изданных в последние годы (в первую очередь книги М. П. Рей и Ж. О. Будона), это прекрасно показали. То был эпический поход, своего рода Илиада и Одиссея. При этом период Одиссеи в особенности стал исторически знаковым для европейцев, и прежде всего для французов. Именно тогда, возвращаясь «к себе», европейцу пришлось вступить в схватку со стихией, оказаться на грани человеческого и животного.

Конечно, у других европейских народов, бывших в 1812 г. с Наполеоном, к этому общему восприятию добавлялось и добавляется нечто свое, национально-неповторимое. Для поляков это была война за возрождение Родины (вспомним хотя бы «Пана Тадеуша» А. Мицкевича), для немцев – рождение национального духа (причем сразу определились и разные варианты этого «возрождения» – от прусско-гогенцоллерновского варианта до гитлеровской идеи немецкой народной свободы и даже «прорусского социализма»), для итальянцев – важный этап кристаллизации идей и практики Рисорджименто, и т. д.

Обозначив общие характеристики национальных историографических традиций изучения 1812 г., попытаемся теперь остановиться на тех процессах, которые проявили себя в последние два десятилетия, в надежде сопоставить их с тем, что происходило и происходит в этот период у нас.

Удивительно, но поток литературы о войне 1812 г. за рубежом только нарастает. Мы наблюдаем следующие основные тенденции.

• Значительно расширилась тематика исследований, появился даже ряд работ, посвященных русской армии. Особенно следует выделить исследование британского историка Д. Ливена, переведенное на русский и изданное в 2012 г. в России («Россия против Наполеона. Борьба за Европу. 1807–1814 гг.». М., 2012).

• Более явственно стало ощущаться воздействие результатов методологических поисков второй половины ХХ в. (ранее господствовало мнение, наиболее ярко выраженное британцем Ч. Исдейлом, о том, что сфера изучения Наполеоновских войн – это заповедник методологического традиционализма). Наряду с использованием количественных методов (работы О. фон Пивки (псевдоним британского исследователя Д. Смита)), появились труды, написанные в русле ментальной географии (украинского историка В. Ададурова), исторической памяти и «образа другого» (польского автора А. Неуважного и французской исследовательницы русского происхождения М. Губиной), и т. д.

• Расширилась география зарубежных исследований. Ряд интересных самостоятельных работ историков А. Черпинской (Латвия), Т. Таннберга (Эстония), В. Ададурова (Украина), А. Лукашевича, И. Груцо (Беларусь). Не лишены интереса публикации грузинского историка А. Микаберидзе, живущего в США.

• Наметился рост интереса к человеку 1812 г. как таковому. Можно предположить, что нынешняя традиция «антропологического поворота» за рубежом в изучении 1812 г. берет начало с книги К. Кэйта, вышедшей впервые в Нью-Йорке в 1985 г. Кэйт был поистине космополитом: родился в США, получил диплом историка в Гарварде, изучал философию и политэкономию в Оксфорде, осел во Франции и написал несколько биографий великих французов, в т. ч. Ж. Санд и А. Сент-Экзюпери. Кроме того, он знал русский язык и использовал русскоязычные материалы. Нельзя не вспомнить и о замечательной трилогия Пола Бриттен Остина, известного британского писателя и журналиста, который пытался создать своего рода «устную историю» русского похода, т. е. дал слово десяткам, точнее, более чем сотне мемуаристов – французов, поляков, итальянцев, русских и др. Следующей в этом ряду стала книга А. Замойского, польского аристократа, родившегося в США и работающего ныне в Лондонской школе экономики. Его книга под названием «Роковой марш Наполеона на Москву» вышла в Лондоне в 2004 г. и по достоинству была оценена на Западе и в России.

Большой интерес в плане познания «человека 1812 г.» имеют также работы британца А. Форреста и француженки Н. Петито.

Бросается в глаза, что 1812-й год все больше стал привлекать внимание беллетристов. В последние годы вышли исторические романы П. Рамбо («Шел снег»), Ж. К. Дамамм («Орлы в снегах»). Наконец, Анка Мульстайн, франкоязычная писательница, родившаяся в США и специализирующаяся на исторических сюжетах, тоже обратила свои взоры на 1812 г.: в 2007 г. во Франции вышла ее книга «Наполеон в Москве» (на фр. яз.) и «Пожар Москвы» в Германии (на нем.). Каков главный пафос всех этих работ? В основном – это человек на грани жизни и смерти, человек между варварством, животным состоянием и цивилизацией.

Существует еще две важные темы, привлекающие внимание современных исследователей русской кампании Наполеона: 1. Европа (единая Европа) и Россия. Их судьба, общая или различная. 2. Место и роль региона, который сегодня называют Центрально-Восточной Европой (а точнее, судьба и «цивилизационные» контуры Центральной Европы). В последнем случае особое значение имеют работы историков Польши (А. Неуважного «Мы и Наполеон», Д. Наврота «Литва и Наполеон в 1812 г.»), Украины (В. Ададурова и С. В. Потрашкова), Беларуси (А. М. Лукашевича и И. А. Груцо). Примыкают к ним работы историков Балтии (А. Черпинской).

Что же касается первого обозначенного нами, более глобального сюжета (Европа и Россия), то он нашел свое блестящее воплощение в работах французского историка М. П. Рей, посвященных российской истории, в особенности Александру I, и в ее последней книге «Ужасающая трагедия. Новая история Русской кампании».

И все же, несмотря на впечатляющие результаты исследовательской деятельности зарубежных историков, существуют и значительные проблемы освоения ими «пространства» 1812 г. Обозначим главные из этих проблем. Во-первых, при всем внимании зарубежных исследователей последних десятилетий к русскоязычной литературе и русским источникам, все же это выглядит пока достаточно фрагментарно. Особенно слабо знакомы зарубежные авторы с работками российских историков последних лет. Во-вторых, зарубежные исследователи слабо реализуют возможности своей документальной базы: материалы архивов вводятся медленно и очень фрагментарно. Между тем в Национальном архиве Франции, в фондах Исторической службы Министерства обороны Франции, в архивах Вены, Мюнхена и других европейских городов до сих пор невостребованными хранятся несметные сокровища. В-третьих, практика зарубежной научной деятельности (а сегодня это усиленно внедряется и у нас) требует быстрого «реального» результата. Нередко вслед за публикацией книги и окончанием срока действия гранта автор навсегда прощается с темой и переносит свои усилия на ту сферу, которая в тот момент оказывается наиболее востребованной. Но… такие великие темы, как 1812 год, ставший средоточием эпохи Наполеоновских войн (а это была поистине первая мировая война), требуют того, чтобы им посвящали всю жизнь без остатка.

Подведем итоги.

1. Отечественная традиция изучения войны находилась большей частью под влиянием и контролем властных институтов (монархическо-патриотических или советско-патриотических). Методами изучения были в лучшем случае позитивистско-традиционалистские, в худшем варианте – иллюстративно-восторженные. Человеческий аспект исследований был подчинен задаче последовательного воспроизведения заранее заданной схемы, которая, в свою очередь, покоилась на причудливом переплетении мифологем, освященных властью. С середины 1980-х гг. начался процесс быстрого расширения исследовательского инструментария, предпринимаются попытки к постановке проблем, идущих вразрез с устоявшейся традицией. Параллельно с этим заметно усиливается тенденция к чисто спекулятивному, поверхностному воспроизведению реалий 1812 г.

2. Зарубежная традиция изучения проблем 1812 г. представлена несколькими национальными сегментами, нередко имеющими исключительно свою, неповторимую логику развития. Как правило, обращение к событиям русской кампании Наполеона оказывалось связанным с особенностями того или иного этапа национальной истории французов, немцев, поляков, итальянцев, британцев, американцев и других народов. С конца ХХ в. наряду с ростом разнообразия методологических подходов и «интернационализацией» тем обозначилось явное стремление к сужению источниковой базы и поверхностному, нередко беллетризированному подходу в описании событий 1812 г.

3. Назрела необходимость соединения достижений отечественной историографии, в особенности последних двух десятилетий, с методологическими и презентационными поисками зарубежных авторов, что может благотворно сказаться на изучении событий и самого смысла того, что мы называем «1812-й год».

©©Земцов В. Н., 2013

Освещение празднования 100-летнего юбилея войны 1812 г. в екатеринбургской газете «Голос Урала»

Ю. В. Клочкова

Рассматриваются публикации, посвященные юбилейным событиям, связанным со 100-летием Отечественной войны 1812 г., в екатеринбургской газете «Голос Урала». Автор обращает внимание на тематическое разнообразие этих публикаций, начиная с рекламы одеколона «Наполеон» и кончая информацией о заседании комитета по празднованию юбилея Отечественной войны и ироническими комментариями к празднованию этого юбилея известного провинциального фельетониста В. П. Чекина.

Ключевые слова: 100-летний юбилей войны 1812 г.; екатеринбургская газета «Голос Урала»; фельетонист В. П. Чекин.

В 1912 г. средства массовой информации сыграли большую роль в деле ознакомления читателей со значительными эпизодами Отечественной войны 1812 г., популяризации исторических знаний, широком оповещении о праздновании юбилея. Время требовало факта, своевременно дошедшего до читателя, ибо, как отмечал журналист – современник описываемых событий, «образуется в массе людей привычка знать и следить за тем, что делается на белом свете»[285]. Российские газеты, переживающие в начале XX в. настоящий бум своего развития, старались как можно шире освещать юбилейные события, связанные с войной 1812 г.

Не отстает в осуществлении профессиональной миссии и екатеринбургская газета «Голос Урала», на страницах которой практически ежедневно в период с июля по сентябрь 1912 г. появляются публикации, посвященные юбилею Отечественной войны.

Эти материалы характеризуют крайняя пестрота и разнообразие. Описания пышных московских торжеств оттеняются екатеринбургскими, «под сурдинку»; исторические публикации, рассказы о мужестве и патриотизме русского войска соседствуют с сообщениями о заседаниях уездного комитета по подготовке празднования, циркулярами, местными новостями, даже рекламой одеколона «Наполеон» («Букет Наполеона. Духи и одеколон, составленные из эссенций любимых цветов Великого Императора Тов. Брокар и К.»), которая в общем контексте воспринимается почти пародийно. Собранные вместе, все эти материалы создают единый текст с исходным сообщением, центральными и периферийными темами, маргинальными отступлениями и иронической самооценкой.

В какой-то мере слово «текст» здесь можно перевести буквально – ткань, полотно с лицевой и изнаночной стороной, обрывами нити, внутренним краем и парадной окантовкой. Таким парадным обрамлением текста можно назвать телеграммы из Петербургского агентства, описывающие юбилейные торжества в Москве и Петербурге с многотысячными молебнами на Бородинском поле и в Кремле, с парадами овеянных славой русских полков, приемами и обедами, описанием туалетов дам и т. д.

Лицевой стороной представляются материалы, публикуемые в официальной местной хронике, циркуляры и установки, неизбежные в провинциальном чиновничьем обиходе, когда и самостоятельность страшна, и лица терять не хочется.

Что касается изнанки, периферийных и прочих маргинальных текстов, то и тут газета дает большой и чрезвычайно интересный материал: уже указанная нами реклама, городская фельетонистика, где юбилей становится в большей степени прецедентным текстом, на который ссылаются с определенной целью.

Таким образом, мы получаем в этом пестром противоречивом едином тексте войны 1812 г., представленном «Голосом Урала», и отголоски праздничной «большой жизни» столичных событий, и екатеринбургскую повседневность с ее бурными «маленькими» событиями.

Итак, часть материалов – это сухая официальная хроника: сообщение о создании уездного комитета по подготовке к праздничным мероприятиям, освещение его заседаний и принятых решений, постановления городской управы, педагогических советов учебных заведений об отправлении учащихся на празднование юбилея, циркуляры и уложения. Информируя читателя 18 июля в № 109 о первом заседании комитета по празднованию юбилея Отечественной войны, уже 20 июля (№ 111) местная хроника сообщает о плане «порядка торжественного празднования: накануне всенощная в кафедральном соборе и ход на Вознесенскую площадь с оркестром музыки, затем закладка школы 1812 года, после чего процессия может направиться к Александровскому (Царскому) мосту, выстроенному и получившему свое название в память посещения города Александром I».

Местная хроника продолжала оповещать горожан о деятельном участии уездной и губернской администрации в подготовке празднования юбилея, указывая в том числе на запретительные и предупреждающие циркуляры провинциальных «человеков в футляре». Так, 17 августа (№ 133) местная хроника перепечатывает циркуляр Пермского губернатора И. Ф. Кошко, обращенный к городским и земским общественным учреждениям, в котором указывается, какие издания (книги и картины) необходимо раздавать учащимся в качестве подарков во время юбилея. Циркуляр предупреждает ошибки празднования 50-летия отмены крепостного права, когда учащимся были выданы юбилейные издания, приобретенные городскими и земскими учреждениями для раздачи ко дню юбилея по собственной инициативе (!), в числе которых были и «не отвечающие своему назначению и тенденциозного содержания». И теперь губернатор «лично рекомендует выпущенный книгоиздательством “Сельский вестник” ряд юбилейных книг, брошюр, портретов, картин, нот и пр., посвященных Отечественной войне. Указывая на авторов этих брошюр, г. начальник губернии говорит, что они авторитетны в данной области, а книги изложены литературно, проникнуты любовью к родине, отпечатаны на хорошей бумаге и красивы с внешней стороны».

Вместе с этим пожеланием явно директивного характера предлагается «приостановить пока до открытия комитетов, осуществление намеченных городом или земством предположений относительно программ празднования юбилея и без особого в каждом отдельном случае разрешения ничего не предпринимать». В этой настойчивой рекомендации учреждениям приобретать продукцию определенного издательства не обнаруживается ли явное государственное лоббирование отдельных фирм, а в требовании ничего самостоятельно не предпринимать – пугливое опасение местной высшей администрации самостоятельных решений на местах?

Вместе с тем газета описывает случай самостоятельного решения города, воспринятый уже самими горожанами как волюнтаристский: педагогический совет выбирает учащихся екатеринбургских учебных заведений и их сопровождающих для отправки на празднование юбилея в столицу. Эта история, к которой «Голос Урала» обращается неоднократно, приобретает нешуточно драматический окрас.

26 июля в № 116 сообщается, что для участия в Бородинских торжествах 26 августа оренбургский учебный округ направляет самых примерных по успехам и поведению учеников под наблюдением назначенных попечителем округа педагогов; «бедным учащимся на поездку будет выдано пособие из училищных средств, а детям состоятельных родителей будет предложено ехать на свой счет. Между прочим, от местного реального училища уже избраны для участия в московских торжествах по празднованию юбилея1812 года ученики VI класса – Трапезников и Трасевич». Разумеется, небольшой тогда город Екатеринбург быстро узнавал новости (чему особенно способствовали газеты), и назначение педагогов-сопровождающих вызвало недоумение, эмоционально высказанное в фельетоне журналиста В. П. Чекина, печатающегося под псевдонимом (Никто-не)[286]. Прежде всего непонимание было связано с тем, что директор мужской гимназии Яненц отправляет в качестве сопровождающего не историка, а математика Эбергарда: «Математика причем / Будет в празднике таком, / Где история царит, / Все о прошлом говорит?! <…> / «Я директор! Захочу, / Так швейцару поручу / Гимназистов авангард, / Коли плох вам Эбергард, / У швейцара бакенбарда / Будет вместо Эбергарда». Отметим сразу, что на юбилей учащиеся Екатеринбурга поехали именно этим составом, что также отражено в газетной хронике (№ 138, 23 авг.).

В. П. Чекин выступает на страницах «Голоса Урала» и других екатеринбургских газет как своеобразный выразитель общественного мнения. Следует отметить, что фельетон занимал особое место среди газетных материалов начала XX в. Специально приглашенный в Екатеринбург известный в провинции журналист Вячеслав Петрович Чекин, специализируясь на фельетонном жанре, поднимал самые разнообразные темы в своих публикациях, часто обращаясь именно к городским событиям. Сегодня его фельетоны позволяют услышать живой голос города, понять, как оценивали сами горожане происходящие события. В контексте юбилея на страницах «Голоса Урала» фельетоны Чекина становятся своеобразной иронической саморефлексией города. Так, в стихотворном фельетоне «Через столетье на Вознесенском проспекте» описывается городской праздник (Чекин строит фельетон на излюбленном фантастическом приеме), который проходит в городе в 2012 г, т. е. в наше время, посвященный отнюдь не очередному юбилею победы над Наполеоном, а окончанию ремонта одной из центральных городских улиц (нынешней К. Либкнехта). Тема юбилея звучит как ссылка на великое событие, как упрек по типу «Богатыри, не вы»: «Работы начались / В год знаменательный столетней годовщины / Нашествия французов на Россию. / Рабочие «потюкивали» мирно / По камням молотками.

Аналогичную функцию иронического комментария к празднованию юбилея в Екатеринбурге будет выполнять фельетон Чекина «Юбилейный недоносок», несущий оценку в самом названии и помещенный в одном номере (№ 142, 28 авг.) с подробным описанием юбилейных торжеств.

Следует отметить, что номера 20-х чисел августа буквально переполнены материалами о юбилее. Чтобы показать пестроту этого текста, приведем некоторые из них: № 137 (22 авг.) – телеграмма: «С раннего утра в окрестности Бородина стягиваются войска. Можайск оживился музыкой и песнями беспрерывно проходящих войск. Прибывают начальствующие лица, город приубрался в ожидании встречи Высоких Особ»; № 138 (23 авг.) – местная хроника сообщает о плане гуляний в Харитоновском саду в день праздника: «в летнем павильоне предложены хоровые исполнения, русская и малорусская пляска, солисты-певцы, комические дуэты и куплеты … акробатические представления»; № 139 (24 авг.) – информация в местной хронике о привезенной в Екатеринбург исторической картине о событиях войны 1812 г., которая будет демонстрироваться в городском синематографе в течение трех дней: «Роли главных героев исполнены, по-видимому, хорошими артистами; великолепны фигуры Наполеона, Кутузова и особенно Александра I; много французских и русских войск всех родов оружия»; № 140 (25 авг.) – снова телеграммы о столичных торжествах, сообщения о юбилейных молебнах, проведенных епископом Екатеринбургским и Ирбитским Митрофаном в кафедральном соборе. Здесь же сообщения о мероприятиях школьных: «25 августа учебные занятия отменяются. Утром в этот день в домовых храмах при учебных заведениях будут отслужены в присутствии учеников заупокойные обедни и панихиды, вечером – всенощныя. 26 августа, после обедни состоятся торжественные акты, на которых будут прочитаны рефераты на темы событий 1812 года, а в некоторых учебных заведениях – литературные утра», и окончательная программа народных гуляний: «русская пляска, русские и малороссийские песни, комические куплеты, труппа акробатов, исполнение пьесы “Ночное” (с пением), русско-швейцарская борьба, народная “Петрушка”, два воздушных шара, лазанье на столбе (с призами) и т. п.»[287].

Номер 142 от 28 августа особенно богат на различного рода сообщения. Центральные: описания пышных столичных торжеств с прибытием царственных особ, ликующими толпами, прикладыванием к иконе Смоленской Божьей Матери, литургиями и панихидами павшим, иллюминациями, флагами и прочей атрибутикой праздника. Гораздо более скромный, но содержащий все необходимые составляющие праздник в Екатеринбурге – с парадом, молебнами и гуляниями, правда, «народу было не очень много, улицы, хоть и политые водой, окружили толпу клубами дыма».

Вообще, следует отметить, что в отдельных своих частях изображение парадных торжеств в Екатеринбурге по стилю напоминает текст фельетона: например, описание потешных войск, отвечающих на приветствие командира «писком», вызывая смех толпы. Уже упоминаемый фельетон Чекина также опубликован в этом номере. Здесь же текст, указывающий на другие события в неспокойной России, в котором тема юбилея звучит как уже указанный нами прецедент. Это приказ морского министра адмирала Григоровича об объявлении в Севастополе военного положения в связи с попыткой восстания матросов: «Сколь прискорбно сознание, что вызвано это не угрозой внешнего врага, а угрозой другого врага, здесь же, на своей родной земле творящего свое темное гнусное дело, подпольное, против своей же отчизны, особенно тяжело переживать это сознание в столетнюю годовщину величайшей русской славы – Отечественной войны, обессмертившей доблесть русского оружия». В этом контексте апелляция к юбилею становится обращением к историческому эталону.

В этом же номере опубликован текст маргинального характера, однако непосредственно связанный с основной темой. В хронике сообщается о том, как предприимчивые содержатели синематографа «Лагранж» воспользовались ситуацией с привезенной в город исторической картиной и представили пародию, на которую патриотически настроенные горожане буквально повалили, не подозревая обмана: «Вот какая-то дама привела к “Лоранжу” кучу ребятишек, объясняя им перед началом сеанса, что увидят они: старика Кутузова, битву на Бородинском поле, французов и завоевателя Наполеона, а потом его бегство из Москвы и как русские защищают свою родину». Однако, не обнаружив ничего исторического, юбилейного, а всего лишь комика, загримированного под Наполеона, горожане вынуждены были смириться, так как на афише были слова «шутка-пародия».

В пеструю ткань текста войны 1812 г., созданного «Голосом Урала», входят и материалы исторического характера. Это статья ссыльного журналиста Сергея Тарина «1812 год и крестьянские мятежи на Урале» (№ 132, 13 авг.) о бунтах уральских крестьян и опасениях дворянства в связи с тем, что оружие, выданное крестьянам для борьбы с Наполеоном, будет обращено против них самих, и подробный разбор изданной в Берлине книги П. Гольцгаузена «Жизнь и страдания во время похода в Москву» (№ 134, 18 авг.), в которой собраны воспоминания немецких офицеров, служивших в армии Наполеона, об ужасном отступлении французских войск, где, кроме душераздирающих картин страданий отступающего врага, приведены факты жестокого обращения с ним русской армии. Интересно, что оба материала вырываются из ожидаемой парадно-горделивой оценки события и исследуют острые факты, которые во время юбилейных праздников обычно уходят на второй план.

Представленный нами обзор газетных публикаций интересен, с одной стороны тем, что он вносит определенную лепту в воссоздание историко-культурного контекста празднования юбилея Отечественной войны 1812 г. сто лет назад, а с другой – погружает в городскую среду провинциального города столетней давности, в которой событийный ряд приобретает особый смысл и значимость, поскольку является проявлением каждодневного существования.

©©Клочкова Ю. В., 2013

Военно-экономический фактор победы России над Наполеоном в отечественной историографии

В. А. Ляпин

На примере отечественной историографии Отечественной войны 1812 г. и Заграничных походов российской армии 1813– 1814 гг. рассматривается экономический фактор победы России над Наполеоном, включающий в себя материально-технические ресурсы русской армии. Широкий обзор исторических источников, представленный в статье, приводит к выводу, что данная проблема в 200-летний юбилей Отечественной войны 1812 г. еще ждет своего исследования. Сам автор выражает уверенность, что победа над Наполеоном в 1812 г. с экономической точки зрения была достигнута исключительно за счет предвоенных запасов оружия. После того как они были исчерпаны во время Заграничных походов, резко возрастает доля импортного и трофейного оружия.

Ключевые слова: отечественная историография; Отечественная война 1812 г.; Заграничные походы российской армии 1813–1814 гг.; военно-экономический фактор; материально-технические ресурсы русской армии.

В обширной отечественной историографии Отечественной войны 1812 г. и Заграничных походов российской армии 1813– 1814 гг., основное внимание уделявшей национальному характеру войны, ее влиянию на русское общество, стратегии и тактике сторон, крайне слабо изучена роль экономического фактора в победе России, ее военно-экономический потенциал, материально-технические ресурсы русской армии. Практически отсутствует сравнение военно-экономических потенциалов России и Франции. В условиях такого дефицита информации нет объяснения причин победы феодально-крепостнической России над буржуазной Францией, к тому же имевшей в своем распоряжении военно-экономический потенциал практически всех европейских стран.

Первые, очень отрывочные сведения о производстве вооружения и боеприпасов в послетильзитский период и в 1812–1814 гг. появляются в работе А. И. Михайловского-Данилевского.

Первым предпринял попытку осветить военно-экономическую подготовку России к войне М. И. Богданович.

Все последующие исследования русских военных историков не прибавили в изучении вопроса ничего нового.

На страницах Горного и Артиллерийского журналов, Военного и Оружейного сборников периодически появлялись статьи, касавшиеся истории казенных предприятий, чаще всего оружейных, где освещались отдельные стороны интересующей нас темы. Так, в 1878 г. были опубликованы статьи К. Скальковского и Н. Чупина, где впервые затрагивался вопрос о производстве военной продукции на Уральских горных заводах в период подготовки и во время войны 1812 г.

В ряде работ, посвященных юбилейным датам в истории русской военной промышленности, на материалах заводских архивов рассматривалась деятельность отдельных предприятий в 1812–1814 гг.

В работах В. И. Пичеты и Е. В. Тарле была сделана попытка проследить взаимодействие экономики и войны в начале XIX в. При этом деятельность военной промышленности в этих работах не затрагивалась.

В коллективном труде «Отечественная война и русское общество», вышедшем к ее 100-летнему юбилею, содержался вывод о неготовности России к войне, но в целом широко отмечавшийся юбилей не принес ничего нового в исследованиях интересующей нас проблемы.

К ней проявили интерес советские историки, находившиеся в эвакуации на Урале в годы Великой Отечественной войны. В 1945 г. в Свердловске выходит сборник документов под редакцией и со вступительной статьей В. В. Данилевского. Экстраполируя роль «Сталинского Урала» периода 1941–1945 гг. на 1812-й год, авторы приходят к заключению, ничем, впрочем, не подкрепленному, что «заводы Урала, и казенные, и частные, выполняли с честью то, что требовала от них страна».