«И вечной памятью двенадцатого года…»

Кратко интересующая нас проблема рассматривалась в работах советских историков, вышедших в конце 40-х – 50-е гг. XX в. Вплотную к ее разработке советские историки приступили лишь в начале 60-х гг., чему способствовало широко отмечавшееся 150-летие Отечественной войны 1812 г.

Л. Г. Бескровный рассмотрел военно-экономический потенциал России и отчасти Франции, придя к выводу, что по производству орудий и боеприпасов русская промышленность превосходила французскую, но феодально-крепостнические отношения не позволяли обеспечить армию всем необходимым.

Комплексное изучение проблемы провел В. Н. Сперанский. Автор осветил состояние военной промышленности России в 1800–1814 гг. и пришел к выводу, что, хотя в ходе войны русская армия не испытывала трудностей в снабжении артиллерийскими орудиями, боеприпасами и холодным оружием, военно-экономическая подготовка России к войне была хуже, чем было принято считать. Это, в частности, сказалось на снабжении армии стрелковым оружием. Сказались также крупные просчеты русского военного министерства и финансовые затруднения.

Производство пороха в годы войны с Наполеоном затронул в своей работе П. М. Лукьянов.

Б. Б. Кафенгауз на материалах фонда Демидовых (РГАДА) исследовал военные заказы частным заводам, указывая на отставание демидовских заводов в их выполнении.

Этот же факт применительно к заводам Пермского горного управления отмечал А. В. Шилов.

В то же время А. Г. Козлов писал о начавшейся перед войной технической реконструкции казенных горных заводов Урала, которая тормозилась причинами финансового порядка.

В капитальной монографии Л. Г. Бескровного целая глава посвящена обеспечению войск вооружением и боеприпасами. Автор исследовал производство стрелкового оружия, артиллерии и пороха в первой половине XIX в. Производство холодного оружия, артиллерийских снарядов и свинца в указанный период им не рассматривается. Исследователь отмечает «невысокий уровень производства» русских оружейных заводов, который, по его мнению, объяснялся «изношенностью оборудования и недостатком древесного угля». Причин этого автор не указывает. Впрочем, по его мнению, «уровень производства позволял иметь довольно значительный запас оружия», но с началом войны он «оказался исчерпанным». Что мешало его восполнить, автор не указывает. Оценивая производство артиллерии, автор лишь отмечает, что «технология производства орудий стояла на относительно высоком уровне», впрочем, эту технологию не описывая. Рассматривая производство пороха, автор ограничился лишь приведением статистического материала, избегая каких-либо оценок.

В монографии П. А. Жилина рассматриваемая нами проблема затронута очень поверхностно и бегло.

Не продвинула вперед изучение проблемы и монография Н. А. Троицкого.

Систему мероприятий русского правительства в 1806–1811 гг., направленных на улучшение вооружения армии, рассматривал Л. П. Богданов. По его мнению, вооружение русской армии в 1812 г. «вполне отвечало уровню того времени».

С начала 80-х гг. XX в. рассматриваемую проблему исследует и автор этих строк. Мы пришли к следующим выводам, отчасти солидаризируясь с выводами В. Н. Сперанского и С. В. Шведова. Если поражение России в Крымской войне было предопределено экономической отсталостью России, то в 1812 г. взаимовлияние войны и экономики еще не проявлялось столь непосредственно. Военная техника XVIII – первой половины XIX в. прогрессировала очень медленно, и мануфактурный характер ее производства позволял России иметь уровень военной промышленности, обеспечивающий потребности армии мирного времени. Это достигалось жестким контролем со стороны государства. Положение облегчалось тем, что в войнах этого периода потребности армии покрывались не текущим производством, а за счет имеющихся запасов, на создание которых промышленность работала в предвоенные годы. Победа над Наполеоном в 1812 г. была достигнута за счет таких запасов, но как только война затянулась еще на два года, запасы были исчерпаны, и резко возрастает доля импортного и трофейного оружия. Слабость русской экономики и недостаточное финансирование помешали развертыванию военного производства.

Что касается Урала, то задуманный Петром I как арсенал страны Урал к началу XIX в. превратился в поставщика сугубо мирной продукции. После отмены в 1779 г. обязательных поставок в казну уральские заводчики сворачивают убыточное чугунолитейное производство и развивают производство железа на экспорт. Это негативно сказалось в 1812 г., когда казенные заводы, ставшие единственным изготовителем военной продукции, не справились с возросшим ее производством. Опыт же привлечения частных заводов к изготовлению военной продукции оказался неудачным, и в дальнейшем от него отказались. Роль уральской промышленности в 1812–1814 гг. заключается в поставке 83 % артиллерийских снарядов, 11 % стрелкового и 16 % холодного оружия, изготовленных в стране. Отлитые на Урале чугунные артиллерийские орудия шли на вооружение крепостей и в боевых действиях не участвовали. Уральская медь (100 % произведенной в стране) шла на изготовление бронзовых полевых орудий в Петербурге, а уральское железо – на изготовление стрелкового оружия в Туле и Сестрорецке.

Судьбу запасов оружия, хранившегося в Московском арсенале в 1812 г., проследил С. В. Шведов.

В монографии А. А. Орлова рассмотрены поставки британских вооружения и боеприпасов в Россию в 1812–1814 гг.

К сожалению, не продвинули решение рассматриваемой нами проблемы работы, посвященные отдельным родам войск.

Вышедшее в 2004 г. энциклопедическое издание «Отечественная война 1812 года» содержит статьи, посвященные некоторым аспектам проблемы военно-экономического потенциала России. Это статьи о деятельности Александровского пушечного, Тульского, Ижевского и Сестрорецкого оружейных заводов (автор И. Н. Юркин). На основе упомянутых выше работ С. В. Шведовым и А. А. Орловым написаны статьи о Московском арсенале и британских военных поставках. Вооружению регулярной пехоты (почему-то только ей) России и Франции посвящена статья И. Э. Ульянова и В. П. Турусова, русской и французской артиллерии – А. А. Смирнова и В. П. Турусова. К сожалению, в энциклопедии не освещено военное производство на Урале и в Петербурге, деятельность пороховых заводов, Брянского и Киевского арсеналов, Луганского литейного завода, производство свинца.

Подводя итоги, отметим, что 200-летие Отечественной войны не принесло новых исследований, и проблема военно-экономического потенциала и материально-технических ресурсов русской армии в 1812–1814 гг., их значение в победе России над наполеоновским нашествием в отечественной историографии еще ждут своих исследователей.

©©Ляпин В. А., 2013

Отечественная война 1812 г.: правда и вымысел на страницах школьных учебников XIX – XXI вв

И. С. Огоновская

Рассматриваются основные подходы российских и советских историков – авторов школьных учебников – к объяснению причин, характера войны, роли Александра I и М. И. Кутузова, итогов Бородинского сражения. Источниковой базой исследования являются 23 школьных учебника, изданные в XIX – начале XXI в., анализ содержания которых позволяет сделать вывод о заметном влиянии государственной политики и идеологии на взгляды авторов и их оценку тех или иных событий и персоналий.

Ключевые слова: идеология; историография; народная война; Отечественная война 1812 г.; партизанская война; школьные учебники.

Школьные учебники истории, основная дидактическая единица образовательного процесса, во все времена отражали государственную политику и доминирующую идеологию, а потому их авторы по-разному оценивали одни и те же процессы, события, персоналии. Отечественная война 1812 г. – событие, на примере которого можно этот тезис проиллюстрировать. Остановимся лишь на некоторых ключевых вопросах, темах, содержание которых менялось в соответствии с эпохой: это причины войны, проблема внезапности нападения наполеоновской армии, роль Александра I и М. И. Кутузова, народный характер войны, итоги Бородинского сражения и причины победы России в войне.

Основой для данного исследования стали 30 школьных учебников XIX – XXI вв., знакомство с содержанием которых позволяет выделить несколько периодов в изучении данной проблемы.

• Первый период охватывает XIX – начало XX в., когда зарождается и утверждается официозное направление отечественной историографии. Именно в это время в русской публицистике, а затем и в научной литературе утвердился термин «Отечественная война». Представители этого направления стремились показать закономерность крушения замыслов императора Наполеона, трактовали победу России как проявление «Божиего промысла», провозглашали императора Александра I «спасителем Отечества», подчеркивали мысль о единении всех сословий вокруг трона в период войны за Отечество[288].

Такой подход вполне закономерно нашел отражение в школьных учебниках XIX в. К примеру, С. Е. Рождественский писал в «Отечественной истории в связи со всеобщей (средней и новой)»:

Когда… Александр прибыл из армии в Москву, восторженное чувство народа не знало пределов. «Веди нас, куда хочешь, – кричали тысячи голосов, – веди нас, отец наш! Умрем или победим. Возьми, государь, все – и имущество, и жизнь нашу!»;

Многие опасались даже, чтобы Александр I, спасший Европу от гордого завоевателя, не заменил его собой. Но миролюбивый русский император думал единственно о водворении спокойствия в Европе и о благоденствии народов;

Готовность каждого жертвовать всем на защиту отечества была столь велика, что правительство должно было ограничить пожертвования только губерниями (с. 16), ближайшими к театру войны. Несмотря на то, в короткое время составилось ополчение более нежели в 300 тысяч человек и собрано было до 100 миллионов рублей[289].

В отношении А. И. Барклая де Толли в учебниках данного периода употреблялись такие характеристики, как «замечательный полководец»[290], «умный» военачальник[291], который «искусно уклонялся от больших боев с преследовавшим неприятелем и старался беречь армию от потерь и внутреннего расстройства»[292]. Вместе с тем в учебнике И. И. Беллярминова прослеживается мотив осуждения военного министра, который «не решился на сражение под Смоленском и начал отступать по московской дороге», которого солдаты считали «изменником и после гибели Смоленска перестали приветствовать обычным “ура”»[293].

М. И. Кутузов представлен на страницах дореволюционных учебников как человек, который «уступал Барклаю в прямоте характера, но пользовался славою искусного полководца и ловкого дипломата»[294], «был любим народом и в войске как человек религиозный и ученик Суворова»[295], «имел научные сведения о военном искусстве», «пользовался славой ловкого дипломата», «с тактикой и искусством Наполеона был знаком на деле»[296].

Если рассматривать причины войны, то уже в рамках первого периода можно выделить несколько позиций. Так, С. Е. Рождественский вполне определенно основную вину за развязывание войны возлагает на Наполеона, мечтавшего о «покорении всего света», недовольного тем, что «на востоке есть страна, не подвластная ему и с которой он должен сноситься как с равной». Он же пишет, что «Наполеон не скрывал враждебных намерений против России. Он ласкал поляков, живущих в Париже, вооружал против нее Швецию»[297]. С. Ф. Платонов в качестве основной причины указывал «глубокую противоположность стремлений французской и русской политики»: стремление Наполеона к «мировому владычеству», но одновременно с этим и желание Александра I влиять на дела Европы, будучи преемником Екатерины II, «при которой Россия достигла необыкновенных политических успехов и большого международного значения»; недовольство Александра I «своекорыстными» и «бесцеремонными» действиями Наполеона, который не помогал русским против турок, подавал полякам надежды на восстановление Польши, придвигал свои войска к русским границам и таким образом угрожал России». Помимо этого историк называет и целый ряд других причин как личного, так и политического плана[298].

В отечественной литературе того времени господствовал тезис о внезапном нападении императора Наполеона на Россию. Школьные учебники воспроизводили этот вывод. Вместе с тем уже С. Ф. Платонов писал, что Александр I понемногу «охладел» к Наполеону, «начал протестовать против его действий и начал постепенно готовиться к войне на случай, если Наполеон нападет на него… Обе стороны старались скрывать свои военные приготовления и обвиняли друг друга в стремлении уничтожить дружбу и нарушить мир»[299].

Под партизанской войной историки XIX в. подразумевали самостоятельные действия небольших мобильных армейских отрядов на флангах, в тылу и на коммуникациях противников. Так, С. Е. Рождественский в своем учебнике для юнкерских училищ в разделе «Партизаны» пишет только об офицерах и донских казаках атамана Платова. Отдельным разделом в его книге идет «Народная война»: «Со времени потери Москвы народная война приняла широкие размеры. Народонаселение местностей, объятых пламенем войны, ополчились поголовно; даже дряхлые старики и слабые отроки выходили на поиски за неприятелем. Россия превратилась в огромный военный стан»[300]. С. Ф. Платонов также разводит понятия «народная» и «партизанская» война. По его мнению, «жители коренных русских губерний поднялись на врага… нападали на отдельные французские отряды и истребляли их, жгли французские запасы, громили неприятельские обозы…», т. е. вели народную войну. Далее он пишет, что на фоне «такого возбуждения народа» «маленькие отряды кавалеристов и казаков, высланные на французов из русской армии, могли с чрезвычайной легкостью и удобством вредить врагу, нападая на него со всех сторон внезапно и украдкою, ведя с ним “партизанскую войну”»[301]. Среди известных партизан, как и С. Е. Рождественский, называет имена Фигнера, Давыдова и Сеславина. Ни одного крестьянского имени ни тот, ни другой автор не упоминают. И. И. Беллярминов пишет о большой роли поселян, которые при приближении неприятеля разрушали мосты и плотины, прятали или уничтожали съестные припасы, угоняли скот, жгли дома и сами скрывались[302]. Однако в отношении этих людей понятие «партизаны» не употреблялось. Обозначая причины победы России в Отечественной войне, авторы XIX – начала XX в. выделяли прежде всего роль поголовного ополчения, действия отрядов летучих партизан, возмущение русского населения тем, что французы оскорбляли их религиозные чувства, слабую дисциплину во французской армии, а также русскую зиму.

• Второй период можно выделить в пределах советского времени 1920-х – середины 1930-х гг., когда историческая наука развивалась под влиянием взглядов М. Н. Покровского, который еще в начале XX в. отверг тезис о единении сословий вокруг престола и посчитал невозможным называть войну 1812 г. отечественной, отрицая ее народный характер. Будучи в 1920-е гг. «историком номер один», он изображал Отечественную войну 1812 г. как «акт необходимой самообороны», борьбу реакционной России с прогрессивной наполеоновской армией и писал о том, что русский народ в 1812 г. думал только об освобождении и свержении ненавистного режима»[303]. Понятие «Отечественная война» в этот период было снято.

Будущий автор школьных учебников истории СССР М. В. Нечкина, вслед за Покровским, утверждала, что «вся война получила название отечественной, но «дело тут было не в подъеме “патриотического” духа, но в защите крестьянами своего имущества…»[304]. Ни о каком единении народа вокруг престола, по мнению советских историков, речи быть не могло. Политика царского правительства и самого императора однозначно рассматривалась как реакционная.

Спектр причин войны был значительно сужен. М. Н. Покровский главной причиной происхождения войны считал экономический фактор. По его мнению, континентальная блокада была вопросом жизни и смерти для императора Наполеона, и именно отказ России от континентальной блокады заставил Наполеона воевать. По сути дела, М. Н. Покровский возлагал всю ответственность за начало войны на Александра I. При анализе причин поражения великой армии Наполеона историк выдвигал на первое место природные факторы, утверждая, что «наполеоновская армия замерзла в русских снегах»[305].

Вплоть до начала 1930-х гг. концепция Покровского была доминирующей в исторической науке. История в школе в тот период не преподавалась.

• Третий период (вторая половина 1930-х – середина 1980-х) связан с утверждением ура-патриотической концепции Отечественной войны 1812 г. В 1930-е гг. с введением преподавания истории в школах началась разработка учебников. В 1937 г. И. В. Сталин лично принял участие в редактировании учебника по истории СССР, подготовленного коллективом авторов под редакцией профессора А. В. Шестакова. Изменения затронули тему Отечественной войны 1812 г. В этом учебнике война вновь стала трактоваться как акт агрессивной Франции против миролюбивой России. В качестве выводов подчеркивалось, что со стороны России война была единственной возможностью спастись от разорения и расчленения[306]. Такой взгляд должен был, по мнению историка И. А. Шеина, оттенять миротворческую внешнеполитическую деятельность правительства и способствовать патриотическому воспитанию населения страны[307]. Одновременно с этим особое внимание стало уделяться ленинским положениям, в которых Наполеоновские войны характеризовались как «империалистические» и «показавшие необыкновенно сложную сеть сплетающихся империалистических отношений с национально-освободительными движениями»[308]. Авторитетный историк Е. В. Тарле в книге «Нашествие Наполеона на Россию» писал, что из всех войн Наполеона война 1812 г. была «откровенно империалистической войной, наиболее непосредственно продиктованной интересами захватнической политики Наполеона и крупной французской буржуазии». Для России же борьба против этого нападения была «единственным средством сохранить свою экономическую и политическую самостоятельность, спастись не только от разорения, которое несла с собой континентальная блокада… но и от будущего расчленения»[309]. Эти выводы в полной мере были представлены в учебнике 1937 г.

В 1940 г. вышел учебник истории СССР коллектива авторов под руководством А. М. Панкратовой, переиздававшийся в дальнейшем 22 раза. В нем цитировался В. И. Ленин, писавший, что «после победы реакции внутри страны контрреволюционная диктатура Наполеона превратила войны со стороны Франции из оборонительных в завоевательные»[310]. Авторы учебника однозначны в мнении, что единственным виновником войны является Наполеон, и эта точка зрения сохранялась в советских учебниках вплоть до середины 1980-х гг.

Во второй половине 1930-х гг., в условиях обострившейся международной обстановки, официальной власти потребовались события и герои, вокруг которых можно было развивать идеи патриотизма и психологическую подготовку к войне. «Покровщина» была осуждена. В 1938 г. Е. В. Тарле вернул войне 1812 г. название отечественной и выступил как против казенного патриотизма, так и против отрицания народного характера войны: «Для России при этих условиях война 1812 г. явилась в полном смысле слова борьбой за существование, обороной от нападения империалистического хищника. Отсюда и общенародный характер великой борьбы, которую так геройски выдержал русский народ против мирового завоевателя»[311]. Накануне Великой Отечественной войны фактически был возрожден монархический миф о народе, но только без царя. Народ в целом представлялся безликой массой, постоянно совершавшей патриотические подвиги.

После Великой Отечественной войны широко отмечалось 200-летие М. И. Кутузова, и со временем ему одному стала приписываться заслуга разгрома Наполеона. 8 сентября 1945 г. было принято постановление СНК СССР «О 200-летии со дня рождения М. И. Кутузова», вслед за этим Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) опубликовало сведения о биографии полководца, который характеризовался как «первоклассный полководец мирового значения», «гениальный полководец», чье мастерство «превзошло полководческое искусство Наполеона». Здесь же содержалась концепция истории войны 1812 г. Бородинская битва была определена как «генеральное сражение», проигранное Наполеоном, а значение партизанской борьбы армейских и крестьянских отрядов явно преувеличено[312]. В 1947 г. И. В. Сталин в «Ответе товарищу Разину», завуалированно оправдывая отступление Красной армии в 1941 г. и рассматривая его как преднамеренное с целью заманивания врага, дал оценку военному таланту Кутузова, который в 1812 г. провел отступление русских войск, завершившееся «хорошо подготовленным контрнаступлением»[313].

К. Маркс и Ф. Энгельс писали в свое время, что из русских полководцев 1812 г. генерал Барклай де Толли «является единственным полководцем, заслуживающим внимания», что это «лучший генерал Александра, непритязательный, настойчивый, решительный и полный здравого смысла»[314], однако И. В. Сталин отказался от такой оценки и заявил, что «Кутузов как полководец был, бесспорно, двумя головами выше Барклая де Толли»[315]. За этими строками можно видеть историческую параллель: вождь подчеркивал свою роль освободителя Отечества от иноземных захватчиков.

Такие высказывания Сталина не могли не повлиять на взгляды советских историков, в том числе и на авторов учебников. Именно с этого времени фигура М. И. Кутузова становится центральной в теме Отечественной войны 1812 г. Подробные биографические данные полководца представлены в панегирическом стиле: «любимый ученик Суворова», «Суворов восхищался его умом и способностями», «один из самых талантливых русских полководцев», который «любил русского солдата», «презирал угодничество и лесть», «был не только крупным полководцем, но и мудрым государственным деятелем, тонким дипломатом», популярности которого «завидовал царь»[316].

Идеализация русских военных деятелей сочеталась в учебниках с принижением полководцев иностранного происхождения. Блестящая деятельность Кутузова в течение всей русско-французской кампании показана на фоне отрицательных отзывов о «бездарном австрийском генерале Вейротере», «бездарном иностранце генерале Фуле» и др[317].

В период хрущевской оттепели наметился более объективный подход к изучению войны, однако уже в 1960-е гг. «приукрашивание» российской истории приобрело гипертрофированные формы: портреты военачальников и героев Отечественной войны 1812 г. идеализировались, неудачи русской армии преуменьшались, а французской – преувеличивались. Господствующей в советской историографии стала концепция академика П. А. Жилина, значительно приукрасившего все русское, преувеличившего масштабы поражения неприятеля и его потери, создавшего идеализированный образ М. И. Кутузова, которого оценивал как самого выдающегося полководца эпохи[318]. Все указанные оценки и мнения вошли и в школьные учебники по истории.

В учебных изданиях этого периода доминирует негативная оценка Александра I, который мечтал о славе полководца и «не хотел и слышать об отдыхе солдат», был «малосведущим в военных делах», проводил губительную политику и сорвал «снабжение русской армии и ее пополнение резервами», был «совершенно бездарным как военачальник… лишь мешал руководству боевыми действиями», «не любил Кутузова за независимость его взглядов и огромный авторитет в армии»[319].

В послевоенный период, в соответствии с марксистской идеологией и под влиянием опыта Великой Отечественной войны 1941– 1945 гг., изменилась трактовка понятия «партизанская война». Оно стало рассматриваться как «вооруженная борьба народа, преимущественно крестьян России, и отрядов русской армии против французских захватчиков в тылу наполеоновских войск и на коммуникациях»[320]. По сути дела, события начала XIX в. сопоставлялись с партизанским движением в годы Великой Отечественной войны. Как считает историк А. С. Маркин, «основоположником взгляда, трактующего войну 1812 года как уменьшенную копию советско-германской войны 1941–1945 гг., был И. В. Сталин, псевдоисторическими пропагандистскими параллелями желавший оправдать в глазах народа небывалую цену победы»[321].

В послевоенных школьных учебниках инициатором «народной» партизанской войны, начавшейся якобы сразу после вторжения великой армии, было названо крестьянство, под влиянием которого российское командование позднее стало создавать армейские партизанские отряды. Так, в учебниках И. А. Федосова написано, что уже с начала «вторжения наполеоновской армии в Россию стала развертываться народная война против врага, стихийно возникали крестьянские партизанские отряды», что «на священную борьбу за независимость своей родины поднялся весь народ, поднялся без приказа свыше, без оружия, без руководства со стороны правительства», что М. И. Кутузов «понял народный характер этой войны и всемерно способствовал развертыванию партизанского движения»[322].

Во всех учебниках советского времени подробно описывается деятельность крестьянских отрядов под руководством Е. В. Четвертакова, Г. М. Курина, Василисы Кожиной. Последняя, убившая косой одного строптивого французского пленника[323], превратилась в учебнике под редакцией А. М. Панкратовой в героиню, которая «перебила вилами и косой немало мародеров-солдат Наполеона», а также создала «большой отряд из женщин и подростков»[324]. В учебниках 1970–1980-х гг. указано, что отряды Четвертакова и Курина давали настоящие сражения вражеским войскам, хотя на самом деле такого не было. В числе участников партизанского движения упоминались и вымышленные герои, к примеру солдат Федор Потапов.

Что касается Бородинского сражения, то в учебных изданиях тех лет даны очень размытые формулировки, из которых можно понять, что победа была за русской армией. Историк Е. В. Тарле в 1952 г. написал статью «Бородино», опубликованную посмертно в 1962 г., в которой утверждал, что «…Кутузов очень успешно провел с нужными ему результатами ту оборонительную операцию, каковой с самого начала являлось для него и для его армии Бородинское сражение, а Наполеон проиграл совершенно безнадежно и неоспоримо тот наступательный бой…»[325]

Группа авторов во главе с А. М. Панкратовой указывала, что к концу сражения погибли почти все защитники батареи Раевского, и делала вывод о том, что «этот частный тактический успех не мог возместить для французов неудачи всего сражения». Фактически говорилось о победе: «В Бородинском сражении русский народ еще раз показал, с каким героизмом и самоотверженностью он умеет бороться, когда надо отстоять свою родину, свою национальную независимость»[326]. Как писал в учебнике 1980 г. И. А. Федосов, «Бородинское сражение создало условие для коренного перелома в ходе войны». В учебниках этого автора итог Бородинского сражения представляется как победа: «русские войска решили поставленную задачу – они не только отстояли свои позиции, но и нанесли большой урон войскам противника»[327]. В качестве причин победы над Наполеоном в учебных изданиях 1940–1980-х гг. однозначно назывались талант М. И. Кутузова и решительные действия русского народа.

• Четвертый период (1990–2000-е) характеризуется появлением новых оценок причин, событий, персоналий, итогов Отечественной войны 1812 г. в трудах отечественных историков (А. В. Васильев, В. Н. Земцов, А. И. Попов, А. Г. Тартаковский и др.) и одновременным сохранением «старых» мифов и стереотипов в школьных учебниках. Новые оценки касаются прежде всего причин войны, среди которых появляются такие, как соперничество за мировое господство, личные причины (к примеру, обида Александра I на неосторожное напоминание Наполеона об участии в заговоре против отца), борьба Александра I против революционных влияний в Европе[328]. Вместе с тем большинство авторов учебников 1990–2000-х гг., как в свое время и М. Н. Покровский, также придерживаются мнения о доминирующем экономическом факторе как причине войны: «Наполеон уже в 1810 г. пришел к мысли, что сокрушительный удар по Англии может быть нанесен только в Москве», Наполеон «надеялся подчинить своей воле последнее сохраняющее независимость крупное государство континентальной Европы, обеспечить строгое соблюдение блокады английских товаров»[329].

Одним из дискуссионных является вопрос о планах и намерениях сторон в начале кампании. Сведения и суждения по этому поводу чрезвычайно противоречивы. В школьных учебниках можно увидеть весь спектр мнений по этой проблеме. Так суждение о том, что Наполеон собирался расчленить Россию, отторгнув от нее ряд территорий, передав их Австрии и Герцогству Варшавскому, транслируется не только в учебниках 1960-х – середины 1980-х гг., но и в ряде современных изданий. Если И. А. Федосов в 1980-е гг. писал, что Наполеон «думал не только о военном разгроме России, но и о ее расчленении, превращении во второстепенную державу и даже полном порабощении»[330], то П. Н. Зырянов в целом ряде учебников 1990–2000-х гг. утверждает, что сокрушение России и ее «расчленение на ряд полузависимых государств должно было, по замыслам французских стратегов, завершить покорение континентальной Европы и открыть заманчивые перспективы похода в Индию[331]. С. Н. Бурин в качестве одной из причин войны называет и то, что в то время, как Россия строго соблюдала условия Тильзитского договора», «французы тайно посылают в Турцию оружие и советников»[332].

Авторы учебников 1990-х гг. возвращаются к оценкам историков дореволюционной России. В частности, А. А. Данилов и его соавторы указывают те же причины войны, что и С. Ф. Платонов, считают, что целью Наполеона был не разгром и покорение России, а подписание с ней после занятия Минска или Смоленска выгодного для Франции мирного договора[333].

Одновременно с традиционными формулировками причин войны в 1990-е гг. появились и другие, Так Анисимов и Каменский пишут, что было бы неверным представлять, что роль России сводилась к политике сдерживания агрессивных планов Наполеона: ее собственные внешнеполитические установки того времени носили не менее агрессивный характер (речь идет о планах захвата Константинополя, создания на Балканах своего рода «славянской империи», нежелании существования самостоятельного польского государства, аннексии Финляндии и др.)[334]. По мнению других авторов, война 1812 г. являлась, безусловно, отечественной, патриотической, но она же одновременно была войной с революцией, частью заговора европейских монархий против якобинства[335].

Спектр выделенных причины войны Франции и России значительно расширен в учебных изданиях 2000-х гг. А. Н. Боханов видит цель Наполеона в том, чтобы «разгромить Россию, превратить ее в вассальное государство, поставить во главе страны марионетку»[336]. А. А. Левандовский акцентирует внимание на раздражении царя против герцогства Варшавского, «создание которого «вызывало взрыв радости у польских дворян, увидевших в нем воссоздание Речи Посполитой, которая вновь займет земли от Балтийского до Черного морей»[337]. О. Н. Журавлева и ее соавторы утверждают, что на отношениях союзников «отрицательно сказывалось бесцеремонное обращение Наполеона к немецким княжествам»[338], А. Н. Сахаров и А. Н. Боханов пишут о стремлении французского императора «раз и навсегда покончить с мощью России, вернуть ее к допетровским границам, отторгнуть ее западные территории в пользу своих союзников, навязать России экономический диктат»[339].

Что касается внезапности нападения наполеоновской армии, то современные авторы убедительно доказывают, что обе стороны практически одновременно начали подготовку к войне, а Россия благодаря разведке имела достаточно полное представление о планах и силах будущего противника. В школьных учебниках 1990– 2000-х гг. уже приводятся подробные сведения о мерах, предпринимаемых Францией и Россией в преддверии военных действий[340]. Подчеркивается мысль, что о внезапном нападении Наполеона на Россию не может быть и речи, поскольку военное командование русских войск подготовило более 40 планов кампании против Франции, да и Наполеон 16 апреля 1812 г. уведомил европейские дворы о разрыве отношений с Россией, что было равнозначно объявлению войны[341].

Изменяются оценки деятельности императора Александра I: «Получив урок при Аустерлице, пережив неудачи в начале войны, Александр I отошел от непосредственного руководства отступавшими войсками. На последующих этапах войны, набрав боевого опыта, Александр I продемонстрировал незаурядные полководческие способности и личную отвагу», «в тяжелую для России годину император пошел навстречу общественному мнению, назначил М. И. Кутузова главнокомандующим… и предоставил ему полную свободу действий»[342].

В учебниках 1990–2000-х гг. сохраняются восторженные оценки М. И. Кутузова. Так, П. Н. Зырянов подчеркивает «широкое стратегическое мышление», «большой жизненный и военный опыт» полководца, а также добавляют и другие личностные характеристики: «обаятельный человек», «отличный рассказчик», беседовавший с дамами по-французски, а с крестьянами – на простом и красочном русском языке»[343]. М. Н. Зуев характеризует Кутузова не только как опытного и осторожного полководца, но и как «чистокровного русского, что имело огромное значение в условиях войны, приобретавшей национальный характер»[344], а А. А. Левандовский – как человека чрезвычайно популярного и в армии, и в обществе»[345].

Народная война в современных учебниках рассматривается по-разному. Можно найти оценки, напоминающие мнение дореволюционных историков о единении народа вокруг престола. Так, А. Н. Сахаров и А. Н. Боханов констатируют, что «власть, армия и народ оказались охвачены единым патриотическим порывом, независимо от существования сложнейших социально-экономических противоречий в стране и крепостного права»[346]. Историк И. Н. Ионов идет и дальше, утверждая, что в «ходе войны исчезли противоречия между народом и властью, дворянами и крепостными»[347].

В учебниках П. Н. Зырянова можно заметить мотивы сталинского времени. К примеру, он пишет, что рескрипт Александра I, обращенный к смоленскому епископу Иринею, «узаконил партизанскую войну», которая «разворачивалась независимо от царских рескриптов». Этот же автор вторит И. А. Федосову, подчеркивая мысль о том, что «Кутузов, быстро оценивший значение партизанской войны, стал засылать в тыл неприятеля летучие кавалерийские отряды»[348].

Вместе с тем в учебной литературе последних лет стали встречаться и новые акценты. Так, в учебнике Л. Н. Жаровой и других авторов, которые пишут о крестьянских восстаниях в мае – июне 1812 г., появилась информация о том, что «среди дворян западных и юго-западных губерний (лифляндских, волынских) были и сторонники Наполеона», которые «…неохотно отдавали крестьян в ополчение». Эти же авторы указывают, что «…дворяне, которые ненавидели Наполеона, тоже нередко затягивали формирование и вооружение ополчений, боясь, что оружие в руках крестьян может обернуться против них самих… Ходили слухи о том, что с приходом Наполеона отменят крепостное право»[349].

Авторы учебников 2000-х гг. единодушны в выводах о том, что результат Бородинского сражения был «ничейный»: основных целей, стоявших перед сражением, не удалось добиться ни Наполеону (разгром русской армии), ни М. И. Кутузову (спасение Москвы), что «Бородинское сражение не выявило победителя», «не принесло победы ни одной из сторон»[350].

Единодушны они в том, что «в моральном и даже политическом смысле Бородино было победой России», что оно «показало, что русские войска могут на равных сражаться с великой армией Наполеона, что «оно надломило дух непобедимой дотоле наполеоновской армии, вдохнуло новые силы в российские войска, показало высокий патриотизм, неустрашимость, самоотверженность русских солдат, офицеров и генералов»[351].

Итак, Отечественная война 1812 г. – одна из ярчайших страниц отечественной истории, интерес к которой проявляли и проявляют до настоящего времени историки. Эта тема имеет огромный воспитательный потенциал, потому в различные исторические периоды обрастала устойчивыми стереотипами и мифами, достигшими своей кульминации в советский период. В настоящее время происходит переосмысление многих конкретных событий того времени, появляются взвешенные и правдивые оценки персоналий, что дает надежду на восстановление исторической правды и на страницах школьных учебников истории.

©©Огоновская И. С., 2013

Роман Л. Н. Толстого «Война и мир» как источник для исторической реконструкции событий в Москве 1812 г. в прикладных исследованиях

К. А. Подьякова, Е. А. Зубарева

Рассматриваются возможности использования романа Л. Н. Толстого «Война и мир» в прикладных исследованиях. В ходе анализа автор обращается к системе конкретных задач данных исследований, включающих в себя исторические реконструкции и создание музейных экспозиций через изучение иллюстративного материала, иконографических источников, предметов обихода, костюмов эпохи.

Ключевые слова: война 1812 г.; роман Л. Н. Толстого «Война и мир»; музейная экспозиция; реконструкция; прикладные исследования.

Роман Л. Н. Толстого «Война и мир», на наш взгляд, является универсальным вторичным источником, повествующим о событиях Отечественной войны и эпохи в целом. В статье речь пойдет о проблемах, которые возникают при использовании романа как источника для решения практических задач в прикладных исследованиях. Такими исследованиями можно считать реконструкции и создание музейных экспозиций: их специфика, помимо технических вопросов, заключается в необходимости художественного сюжета. Огромным преимуществом романа Толстого «Война и мир» как художественной основы является, во-первых, небольшой разрыв между событиями, описанными в романе, и временем написания романа. Во-вторых, это возможность отследить, на какие источники опирался сам Толстой: существует большое количество работ исторического и филологического характера об источниковой базе романа. Часть подобных ресурсов, необходимых для проверки на историческую достоверность событийного ряда романа, можно найти через Российскую государственную библиотеку и Государственный музей-усадьбу Толстого «Ясная Поляна»[352].

Принято считать, что роман относительно достоверен, однако Толстой не являлся очевидцем событий Отечественной войны 1812 г., более того, он не являлся профессиональным исследователем, а произведение «Война и мир» относится к художественному наследию и несомненно содержит авторский вымысел. В эпилоге Толстой рассуждает на тему разногласий в описании исторических событий с рассказами историков. Он говорит, что «как историк не будет прав, ежели он будет пытаться представить историческое лицо во всей его цельности, во всей сложности отношений ко всем сторонам жизни, так и художник не исполнит своего дела, представляя лицо всегда в его значении историческом»[353]. Для исследований по созданию музейной экспозиции необходимо максимально осторожно выдерживать грань между исторической достоверностью и авторским вымыслом, дающим основу сценарному плану экспозиции. Для этого следует привлекать дополнительные мемуары и документы, помимо тех, которые использовал Толстой, которые также легко укладываются в канву действия романа, а также позволяют оценить степень достоверности романа «Война и мир» на основе более широкого круга источников.

Задача прикладных исследований для музейных экспозиций часто сводится к подбору материалов для визуализации, созданию узко ориентированного исторического подстрочника к литературному произведению, выбранному в качестве художественной базы сценарного плана экспозиции. Специфика романа как литературного произведения накладывает некоторые ограничения для исследователей. Во-первых, если сузить поле исследования до событий в Москве 1812 г., мы можем выбрать только небольшие фрагменты романа. Так, например, для нашего сценария о событиях в Москве 1812 г. мы использовали части третьего и четвертого тома «Война и мир»[354]. Ограниченность ресурсов для создания самой экспозиции еще более сужает исследование до нескольких дней оставления жителями Москвы и первых дней вступления французов в Москву, т. е. с 1 по 6 сентября 1812 г.

Во-вторых, необходимо критично подойти к тексту романа и не только проверить событийный ряд, но и собрать воедино детали – планы улиц города, предметы обихода, костюмы; очистить исторические факты от философского видения мира автором, так как художественный вымысел не должен мешать реконструкции событий.

Перед исследователями встает вопрос степени детализации. Дело в том, что заказчик подобных исследований хочет получить детализированный визуальный образ конечного продукта, но существуют естественные ограничения, такие как размер фигурок экспозиции, масштаб панорамы и т. п. Мы сталкивались с проблемой детализации изображения в виде фона к каждой сцене. При ближайшем рассмотрении оказалось, что в романе много «белых пятен»: взятый нами фрагмент романа, где главным действующим лицом выступает Пьер Безухов, содержит описание маршрута Пьера через горящую Москву – от дома Баздеева (Патриаршие пруды) до момента его ареста французскими солдатами[355]. Толстой описывает путь Пьера следующим образом: «Он хотя ничего не видел и не слышал вокруг себя, но инстинктом соображал дорогу и не ошибался переулками, выводившими его на Поварскую»[356]. Как мы видим – очень неопределенное описание маршрута, хотя для экспозиции необходимо точно обозначить место, в котором происходило действие, но мы не можем назвать «точку входа» и «точку выхода» для сценарного плана.

Нам пришлось ориентироваться по косвенным признакам, таким моментам, например, как этот: «Девка перебежала улицу, повернула налево в переулок и, пройдя три дома, завернула направо в ворота»[357], далее по картам Москвы собирать весь маршрут. Но даже это создает несколько возможных вариантов маршрута героя и в определенной степени осложняет работу, так как не совсем ясно, к каким источникам обращаться, виды каких улиц искать.

На наш взгляд, необходимо заранее обговаривать условности, которые мы допускаем, при выборе одного из спорных вариантов маршрута, не углубляясь в детали. Мы не можем точно сказать, какой вариант верный, но и оставить вопрос неразрешенным тоже не можем – в данном случае необходимо аргументировать выбор и ссылаться на погрешности художественного вымысла, которые не могут быть в данном случае преодолены.

Таким образом, проблема ставится с нового ракурса: если обычно исследователи разрабатывают общие или умозрительные идеи, мы видим необходимость изучать детали, воссоздавая различные незначительные на первый взгляд нюансы. Так, например, есть необходимость воссоздать облик конкретных улиц города Москвы на момент пожара 1812 г. Здесь можно опереться на карты города до пожара работы П. В. Сытина, но в них недостаточно информации по интересующим нас районам допожарной Москвы[358]. Наше прикладное исследование скорее является обобщающим по причине широкого охвата разных сфер истории Москвы 1812 г. и не имеет возможности для поиска реестров домов и прочей информации, которая требуется для точного установления вида улицы. Это понижает достоверность результатов, но позволяет немного восполнить нехватку историографии по данным темам. Мы полагаем, что именно прикладные исследования помогают выявить новые или малоисследованные вопросы в истории.

С одной стороны, есть уже готовые и переработанные материалы, такие как иллюстрации к роману, которые уже прошли этап подбора комплексного исторического материала. Мы можем сослаться на иллюстрации А. Николаева, А. Апсита, Д. Шмаринова и некоторых других иллюстраторов, но количество сюжетов для иллюстраций ограничено несколькими самыми популярными, к которым можно отнести сцену расстрела или же отъезд Ростовых[359]. К переработанным материалам можно отнести все иконографические источники, которые могли быть привлечены для реконструкции, например картины таких мастеров, как И. Л. Ругендас, Ф. Вендрамини, А. Саврасов, А. Васнецов и др. Есть множество архитектурных справочников, работ по истории костюма и прочих изданий, содержащих иконографический и разъясняющий материал. Основными работами, которые мы использовали для реконструкции деталей, можно считать уже упомянутую работу П. В. Сытина «Пожар Москвы в 1812 году и строительство города в течение 50 лет», И. Голыженкова и Б. Степанова «Европейский солдат за 300 лет (1618–1918)», Ф. Функен, Л. Функен «Энциклопедия вооружения и военного костюма. Наполеоновские войны. 1805–1815», а также работы по народным костюмам Н. Сосниной, И. Шангиной и Л. Ефимовой. Конечно, это только небольшая часть тех работ, материалы которых понадобились для воссоздания всех сцен[360].

С другой стороны, мы располагаем большим количеством переработанных, но не обобщенных источников по событиям в Москве: сборники документов, различные базы данных мемуаров и писем. Эти материалы могут помочь для написания того «исторического подстрочника» к роману, который будет являться ориентиром для художников и дизайнеров, делающих сам макет экспозиции. Проблема здесь заключается в том, что прикладное исследование имеет жесткие сроки выполнения коммерческого или государственного заказа, ограничивающие возможности исследования. При чтении романа мы отслеживаем только то, о чем упоминает автор, а при создании сцены нам необходимо заполнить улицу, на которой происходит действие, персонажами, придать им позы, определенную внешность, и даже включить дополнительные сюжеты, которые не должны быть выдуманными. Снова мы касаемся вопроса достоверности результатов исследования: мы можем почерпнуть из мемуаров описания реальных событий, но следует очень четко отбирать мемуары, которые можно использовать в сценах экспозиции на заданную тему и которые нельзя использовать. Например, мы полагаем, что недопустимо использовать сюжеты из мемуаров, описывающих пожар Смоленска в составлении сценарного плана по событиям пожара Москвы. Конечно, можно предположить, что подобные действия могли совершаться и в Москве, если поместить персонажей повествования на московские улицы в похожую обстановку, но это приводит к искажению воссоздаваемой картины событий в Москве. Однако мы считаем целесообразным брать фрагменты мемуаров о московских событиях и экстраполировать эти сюжеты на те улицы и те дни, которые нам нужны в соответствии с логикой романа «Война и мир». Эти погрешности мы находим не настолько существенными, чтобы они могли исказить общее восприятие происходящего в Москве в течение выбранных нами дней.

Благодаря мемуарам мы узнали такие интересные факты, как обмен хлебом между французским офицером и русской женщиной, причем француз угощает белым хлебом, а женщина – так называемым серым, а один французский офицер вспоминает, как русская женщина угощала их печеными грушами[361]. Вводя в сюжет романа дополнительные элементы, пусть даже из достоверных и допустимых в нашем случае источников, мы отступаем от текста произведения. С этой проблемой мы сталкиваемся в каждой сцене, но в отступлении от текста романа нет ничего плохого, достаточно придерживаться канвы романа.

Для детальной реконструкции событий в Москве выбранного нами для экспозиции отрезка времени, необходимо сплавлять воедино авторский вымысел Толстого и различные источники и исследования – в этом специфика создания проектов для музейных экспозиций по литературному произведению как базовому. Следует учитывать, что за отсутствием достаточной историографии, при наличии погрешностей художественного вымысла, при большом количестве экстраполяций накапливается критическая масса условностей и фактологических ошибок, которые должны быть минимизированы в рамках исследования. Иначе это приведет к дезориентации конечного «потребителя» результатов исследования – человека, оценивающего готовую экспозицию. Проблема соотношения художественного вымысла, исторической достоверности и так называемого «исторического подстрочника» является фундаментальной для подобного рода исследований.

©©Подьякова К. А., Зубарева Е. А., 2013

Великая армия Наполеона на Березине во французской историографии XIX в

А. А. Постникова

Анализируется формирование во Франции XIX в. историографических версий о последнем сражении великой армии в России. На основе исследования обширного материала автор приходит к выводу, что события, происходившие на берегах Березины в 1812 г., воспринимались и как воплощение героизма, и как великая победа Наполеона, и даже, как это ни парадоксально, как символ взаимного притяжения двух народов – французского и русского, которые, несмотря на все перипетии их совместной истории, никогда не утрачивали чувства уважения и восхищения по отношению друг к другу.

Ключевые слова: великая армия Наполеона; русская кампания 1812 г.; историография; сражение на Березине; историческая память.

Память французов о событиях на Березине 1812 г. складывалась на основе разнородных версий, которые, в свою очередь, исходили из сложнейшей гаммы чувств и представлений участников русской кампании, из противоречивой интерпретации источников, вольной трактовки событий последующими беллетристами. Решающим периодом в формировании образа и даже мифа о Березине во французском сознании стал XIX в.

Французская версия о событиях на Березине начала зарождаться еще в ноябре 1812 г. в официальной переписке Наполеона. Березина, по замыслу императора, была важным барьером на пути достижения великой армией зимних квартир в Вильно или в Минске. Здесь, на Березине, Наполеон предполагал атаковать русские войска. Оказавшись в сложнейших условиях отступления, Наполеон судорожно искал возможности выхода армии из России. 11 ноября из Смоленска он обозначил своей основной целью спасение армии[362].

Перед тем как начать движение к Березине, войска основной группировки Наполеона остановились в Смоленске. Солдаты бросились писать письма домой. В большинстве писем чувствовалось убеждение воинов в том, что император готовится к походу на Петербург. Однако мысли большинства солдат были далеки от войны, все ожидали ее скорейшего окончания[363].

Подобные чувства тоски по дому, выраженные в письмах жене, испытывал и Наполеон. После пережитых испытаний и разочарований он не писал Марии-Луизе о военных проектах, он желал «увидеть сына»[364].

Обессиленные французские солдаты уже не стремились к достижению громких побед. В период отступления нечто более ценное открылось для них в войне: солдатская дружба, верность Родине и императору. Победа для них заключалась уже не в разгроме врага, а в сохранении традиций воинского братства. Отсюда, из Смоленска, французская армия направилась к самой ужасной из своих катастроф, вошедшей в историю под именем Березины.

На тот момент в проектах Наполеона переход через Березину рассматривался как путь, который позволил бы обеспечить армии отдых в районе Минска, а затем – движение на Санкт-Петербург. Чуть позже, после известия о захвате русской армией Минска и моста в Борисове, Наполеону пришлось расстаться с идеей возобновления новой кампании и переход через Березину рассматривался как единственный путь к спасению.

Французский император, узнав о расположении армии адмирала П. В. Чичагова в районе Березины, проницательно осознал тот факт, что эта река может стать знаковым местом в истории войны с Россией. Наполеон начинает отправлять своим войскам довольно противоречивые приказы по поводу отступления армии в направлении Минска либо Вильно. Замешательство императора, а может быть, обдуманный, но тщательно скрываемый план действий, приведут в дальнейшем к нескончаемым спорам французских историков о роли событий на Березине в проектах Наполеона.

В любом случае Березина должна была стать местом вероятного сражения с русской армией. Задачу атаковать врага на правом берегу реки Наполеон возложил на второй корпус маршала Н. Ш. Удино. По-видимому, маршал в своих действиях преследовал именно эту цель. 26 ноября из Борисова Удино предупредил, что собирается атаковать врага под Стаховым для освобождения дороги на Минск[365]. В последний раз император напомнил маршалу о необходимости атаковать врага 27 ноября. Таким образом, можно предположить, что Наполеон допускал мысль о сражении с войсками Чичагова.

28 ноября разгорелась битва на берегах Березины, научное осмысление которой начнется значительно позже, когда участников событий оставят бурные эмоции, панический страх и даже ужас. Но Наполеон не позволил себе поддаться воздействию эмоций и попытался «закрепить» победу на Березине за великой армией. Через несколько дней после сражений на Березине вышел 29-й бюллетень великой армии, в котором упоминается лишь победоносная для французов битва на правом берегу. Этот документ, вытеснив из сознания французов иные варианты оценки событий, заложил основу для формирования официальной научной версии о Березине во Франции.

О победе французов на Березине сообщали французскому обществу и газеты. В «Журналь де л’Ампир» за январь 1813 г. были опубликованы следующие строки: «Несмотря на то, что силы солдат иссякли, нашлись еще герои в Великой армии. Довольно быстро Чичагова удалось одолеть»[366]. Приведенная ремарка о событиях на Березине стала основой формирования массового представления о последних неделях великой армии в России.

Несомненно, в памяти участников тех трагических и знаменательных событий Березина запечатлелась в более многоликом образе. Русская кампания 1812 г. стала частью их жизни. Многие солдаты великой армии Наполеона не только приобрели военный опыт, но и получили тяжелейший удар, надломивший, а порой и сломавший их жизни и судьбы. В памяти каждого участника особо запечатлелись события на Березине как своего рода символ окончания войны, как воскрешение надежд на то, чтобы снова увидеть Францию. Однако этим переживаниям долгое время предстояло оставаться лишь в памяти отдельных ее участников: личные ощущения и чувства французских солдат долгое время не вызывали интереса у французской общественности.

Да и сами бывшие солдаты великой армии были погружены тогда в споры о ходе военных действий и о политике бывшего императора. Образ Наполеона становился объектом манипулирования в политической борьбе между бонапартистами и их противниками. Рассмотрению подвергалась лишь моральная сторона действий французского императора, но отнюдь не вопросы военной стратегии.

Капитан инженерных войск Э. Лабом, преследовавший целью умалить роль Наполеона в событиях войны 1812 г., обвинил императора в том, что в Березинской операции тот обрек свои войска на уничтожение. Вместе с тем автор считал, что преодоление армией небывалых препятствий и вступление ее в сражение в столь неблагоприятной ситуации уже можно было считать победой[367]. Однако труд Лабома вызвал волну возмущения в среде бонапартистов, от лица которых выступил генерал Ф. Ф. Гийом де Водонкур. Он подчеркнул выдающуюся роль Наполеона в сражениях на Березине и заявил, что император выполнил свой долг и спас армию. Полемика вокруг имени Наполеона фактически привела к отказу французов от глубокого изучения хода военных действий на Березине. Первые труды о войне 1812 г., исходившие как от сторонников Наполеона, так и от его противников, по существу преследовали единственную цель – возвысить, восстановить честь великой армии, тем самым сформировав представление у нации о нравственной победе французов на Березине.

И все же уже в 20-е гг. XIX в. стали появляться первые научные исследования, посвященные Березинской операции. Полковник Ж. Шамбре, исследовав документы войны 1812 г., пришел к выводу о том, что Наполеон планировал пройти к Минску через Зембин, и в этом проекте сражение на правом берегу реки мыслилось им как отвлекающий маневр. Описание битвы автор закончил картиной атаки французской кавалерии, при этом полностью проигнорировав действия швейцарских и польских полков[368].

В 1827 г. секретарь-архивист Наполеона барон А. Фэн опубликовал труд «Рукопись 1812 года». Будучи историком и участником событий, Фэн рассматривал операцию на Березине как результат реализации осознанного и целенаправленного плана действий со стороны французов[369]. После трудов Шамбре и Фэна научное изучение истории переправы через Березину было надолго приостановлено, уступив место легенде об императоре Наполеоне. Созданию этой легенды во многом способствовал сам французский полководец.

В 1823 г. началась публикация «Мемориала» графа А. Д. Лас Каза, в котором были представлены воспоминания Наполеона на острове Св. Елены. Несомненно, основная цель императора заключалась в том, чтобы увековечить память о себе самом, стерев или затушевав позорные страницы собственной истории. Заточенный на о. Св. Елены Наполеон проанализировал события и на р. Березине. Император признал, что переправа через реку нанесла роковой удар великой армии: «Армии более не существовало»[370]. В то же время бывший император категорически отверг предположение о заметной роли русских войск в уничтожении французской армии[371]. По мнению Наполеона, достойным противником французов были только «великие холода», которые им так и не удалось победить.

Последующие историки не смогли освободиться от давления столь авторитетного мнения. Поэтому фактически именно Наполеон заложил основу будущих концепций истории войны 1812 г., в том числе касающихся переправы через р. Березину.

Реакцией на возрождение культа императора стала книга «Поход в Россию» бригадного генерала графа Ф. П. де Сегюра. Автор следующим образом прокомментировал цель своего исследования: «Вновь восходит звезда того, кто был низвергнут. Я нахожу его деятельность исключительно гибельной»[372]. Сегюр прошел русскую кампанию рядом с Наполеоном. Не удивительно, что он обратился к описанию психологического состояния императора. В частности, повествуя о событиях на Березине, он поставил в упрек Наполеону отчаяние и уныние, которые тогда овладели императором: «23 ноября Наполеон как акт отчаяния сжег всех орлов»[373]. С помощью особого художественного стиля автор усилил трагизм при описании событий на р. Березине и позволил нам почувствовать состояние тех людей, которые прошли через ужас переправы и сражений, заставил проникнуться уважением к стойкости французов. На фоне глубоких эмоциональных переживаний Сегюр возвысил героизм соотечественников: «Но даже безоружные, даже умирающие, даже не знающие, как им перебраться через реку и пробиться сквозь неприятеля, они не сомневались в победе»[374]. Автор акцентировал внимание на том, что, несмотря на катастрофическое для них положение, французы выиграли битву на Березине. В целом, работа Сегюра должна была утвердить идею величия и героизма французского солдата. Одна французская газета того времени писала: «Это была ужасная кровавая баталия.

Переход через Березину вызвал живой интерес в обществе. Все обратились к описанию Сегюра»[375].