Жизнь в пограничном слое. Естественная и культурная история мхов

Влажные бревна — идеальные угодья для слизней. Каждое утро мы видим их липкие, блестящие следы на мху, оставленные ими извилистые дорожки — послание, написанное на бревне исчезающими чернилами, письмо, которое мы попытались расшифровать с помощью эксперимента. Что, если выводковые веточки Dicranum flagellare передвигаются с помощью слизней? Мы даже подумали, что зародыши могут прикрепляться к дереву при помощи слизи, выделяемой этими моллюсками. И вот, когда утро выдавалось туманным, мы с Крейгом шли охотиться на слизней. Найдя слизня, мы бережно приподнимали его и прижимали брюшко существа к чистому стеклу микроскопа — так круглая, в чернилах, подушечка пальца прижимается к дактилоскопической карте. Затем удивленный слизень возвращался на то место, откуда был взят, на миг притворялся мертвым, а потом продолжал медленно ползти по мху. Осторожно, как детективы, снимающие отпечатки пальцев, мы приносили отпечатки слизней в лабораторию и под микроскопом изучали слизь — не найдется ли в ней зародышей мха? Да, вот оно: зеленые палочки посреди липкой субстанции! Пожалуй, мы напали на след.

По всей видимости, слизни подбирают кусочки мха, но могут ли они уносить их достаточно далеко, чтобы выводковые ветки попадали на оголенные участки? Чтобы оценить возможности слизней, мы устроили для них мини-соревнование, что-то вроде бега с препятствиями. Дорожкой послужила длинная стеклянная пластина, на гладкой поверхности которой можно было оставить сколько угодно слизи. Свежепойманные слизни разместились на одном конце пластины, посреди Dicranum flagellare с кучей выводковых веточек. Мы хотели пустить моллюсков вдоль по пластине и посмотреть, на какое расстояние они перенесут выводковые веточки. Крейг родом из Кентукки, края чистокровных лошадей и скачек на ипподроме Черчилль-Даунс; думаю, он с детства пропитан духом состязаний. Мы начали делать ставки на тех, кого считали фаворитами, и напевать себе под нос Camptown Races: дуу-даа, дуу-даа. Возникла только одна проблема: слизни отлично устроились на мху и не хотели двигаться. Они поползали, пошевелили рожками, затем вернулись на место и улеглись — крошечные черные моржи, которые греются на пляже и вовсе не думают о наших ожиданиях. Надо было расшевелить их, заставить скользить по стеклу. Что станет стимулом для слизней? Как заядлый читатель садовых каталогов, я вспомнила, что в одном из них говорилось: на ночь можно выманить слизней с грядок, засаженных салатом, расставив неглубокие поддоны с пивом. Мы поместили эту приманку, древнюю, как сама цивилизация, в конце беговой дорожки, чтобы слизни могли освежиться после гонки. Совет сработал. Рожки вытянулись в ту сторону, откуда шел запах солода, наши подопечные стряхнули с себя флегматичность и устремились к награде, оставляя липкие следы.

Гонка проходила в достаточно медленном темпе, так что мы смогли отлучиться на ланч в промежутке от старта до финиша. Оказалось, выводковые веточки Dicranum flagellare переносятся при помощи слизи моллюсков. Но почти все зародыши были брошены в считаных сантиметрах от мха, ни один не добрался до пива вместе со слизнями. Разочарованные, мы вернули слизней в лес, решив, что они мало способствуют распространению мха. Механизм переноски выводковых веточек по-прежнему оставался загадкой.

Спустя несколько дней — настала очень жаркая и влажная погода, и мы пожалели, что не взяли с собой то, чем приманивали слизней, — мы сидели, прихлопывая мух, у бревна и поглощали ланч. Бутерброд Крейга, с арахисовым маслом и клубничным желе, упал на верхнюю часть бревна, и вязкая жидкость потекла по боковине ствола. Бурундуки, обитающие рядом с полевой станцией, ничего не боятся и привыкли питаться арахисовым маслом. Они чуть ли не стучатся в двери ловушек, прося пустить их внутрь и угостить бутербродом — возмещение за беспокойство, причиненное изучающим их студентом. И вот один из них, подняв хвост и навострив уши, пошел по бревну прямо к бутерброду. Мы переглянулись и усмехнулись, когда загорелась лампочка.

На следующий день мы опять устроили гонку, разложив у стартовой черты комки Dicranum flagellare. В этот раз трасса была длинной, на одном ее конце помещались мох и бурундук-доброволец, перед которым мы положили полосу клейкой белой бумаги длиной в несколько метров. Когда открылась дверь клетки, зверек полетел пулей по мху и по трассе, вплоть до ловушки, установленной в конце. Затем мы извлекли бурундука, который корчился и извивался, и стали рассматривать его. К шерсти на брюшке и к влажным розовым лапкам прилипли кусочки зелени. Эврика! Вот они, переносчики выводковых веточек: не вода, ветер или слизни, а бурундуки. Ступая на щетинистые выводковые веточки, они ломают их, крошечные листья, как репейники, цепляются за шелковистый мех и падают там, где проходит зверек. Мы выразили нашему бурундуку горячую благодарность и отпустили его в лес, дав зверьку ядрышко арахиса.

Возможно, вы замечали, что спешащие по своим делам бурундуки редко ходят по земле, предпочитая прокладывать сложные маршруты по камням, пням, деревьям, словно играют в детскую игру «не касайся земли». В лесу скоростными дорогами для них служат бревна. День за днем мы наблюдали, как бурундуки спокойно путешествуют по нашему бревну, покрытому Dicranum flagellare. Каждый зверек ступал на него по многу раз за день, курсируя между местом кормежки и безопасной норой. Периодически они застывают на месте и смотрят вокруг себя блестящими глазами: нет ли поблизости хищников? Мы заметили, что во время этих остановок с поверхности бревна вниз летят частички мха — так отлетает прочь гравий во время резкого торможения машины. Похоже, бурундуки в ходе своих ежедневных перемещений проделывают просветы в моховом покрове, как автомобили — выбоины в дорожном покрытии. И во время каждого похода с их лапок срываются зародыши Dicranum flagellare. Мы нашли недостающий кусок пазла. Вот почему Dicranum flagellare встречается только на верхней части бревен, только там, где пробегают — туда-обратно — бурундуки, создавая условия для обитания этого невысокого мха. Как удивительно жить в мире, где порядок складывается из множества мелких событий, кажущихся случайными совпадениями.

Рано или поздно поваленное ветром дерево становится мшистым бревном, затем случается буря, и бревно покрывается целой мозаикой мхов: всё это — проявление той динамики, что создала целый лес. Сильнейший ветер валит деревья, но он же разносит семена осины, из которых вырастет новый древесный массив. Зеленые споры Tetraphis покрывают оголенный участок на боку бревна, там, где отвалилась его сгнившая часть. Желтая береза без шума поселяется на участке, освобожденном упавшим деревом, а Dicranum flagellare находит небольшие прогалины в верхней части мертвого ствола. Каждый найдет себе дом, пазл сложится — все его фрагменты одинаково важны. Нарушение и восстановление плюс упорная работа — этот цикл раз за разом повторяется в микромасштабе. Это история мхов, грибов и бурундуков, чьи судьбы переплетены друг с другом.

Мхи в городе

Если вы живете в городе, вам не надо ехать в отпуск, чтобы увидеть мхи. Конечно, их намного больше на вершине горы или на порогах реки, где вы любите ловить форель, — но всё равно они живут рядом с нами. У городских мхов есть немало общего с горожанами: они сильно разнятся между собой, прекрасно адаптируются к условиям обитания, устойчивы к стрессам и загрязнению, хорошо чувствуют себя, несмотря на темноту. И много путешествуют.

Город предоставляет мхам множество сред обитания, причем некоторые довольно редко попадаются в природе. Есть виды, куда более распространенные в рукотворном, чем в естественном окружении.

Grimmia не делает различий между гранитной скалой в Белых горах и гранитным обелиском в парке Бостон-Коммон. Известняковых утесов в природе мало, но в Чикаго они есть на каждом углу — на их колоннах и карнизах уютно устроился мох. В статуях есть всевозможные влагозадерживающие ниши, где в изобилии растет мох. Прогуливаясь по парку, загляните в складки ниспадающего плаща какого-нибудь генерала, сидящего на пьедестале, или в волнистые мраморные локоны Фемиды у здания суда. Мох принимает ванну, расположившись по краям наших фонтанов, и забивается в буквы наших надгробий.

Экологи Даг Ларсон и Джереми Лундхольм вместе со своими коллегами предположили, что стрессоустойчивые сорные растения, которые делят с людьми городские пространства, возможно, являются нашими спутниками с первых дней существования человеческого вида. Выдвинув гипотезу «городских скал», они отмечают поразительный параллелизм между флорой и фауной природных скал и вертикальных стен в городах. Многие виды сорняков, мышей, голубей, домовых воробьев, тараканов и других растений и животных эндемичны для экосистем скал и осыпных склонов. Неудивительно, что все они охотно селятся рядом с нами в городах. Это относится и к городским мхам, многие из которых — типичные обитатели скальных обнажений, природных или рукотворных. Мы склонны пренебрежительно относиться к флоре городов, считая ее жалким собранием растений-отщепенцев, вторичных видов, возникших относительно недавно, с бурным ростом городов. Гипотеза же «городских скал» гласит, что связь между людьми и этими видами могла установиться очень давно, еще до появления неандертальцев, когда и те и другие находили убежище в пещерах и скальных расселинах. Создавая города, мы привнесли в них элементы дизайна, характерные для скальной среды обитания, и наши спутники последовали за нами.

Конечно, городские мхи — совсем не то что лесные, эти мягкие коврики из перьев. Из-за суровых условий городской жизни они выглядят как небольшие подушечки, плотные дерновинки грубы, как места их обитания. На тротуарах и оконных переплетах мало влаги, и растения мха быстро высыхают. Чтобы не допустить этого, они сбиваются в тесные группы: та скудная влага, которая им доступна, делится между побегами и удерживается как можно дольше. Ceratodon purpureus образует настолько густонаселенные колонии, что при высыхании они напоминают кирпичики, а при увлажнении — зеленый бархат. Ceratodon чаще всего можно встретить там, где есть гравий, например на краю парковки или на крыше. Я видела его даже на проржавевшем старом «шевроле» и списанных железнодорожных вагонах. Каждый год он дает плотную копну пурпурных спорофитов — их не спутаешь ни с какими другими, — и те посылают споры на новые оголенные участки.

Но самый вездесущий из мхов, будь то в городе или других местах, — это Bryum argenteum, бриум серебристый. Во всех своих путешествиях я встречала Bryum: на нью-йоркском асфальте, на черепичной крыше в Кито, которую увидела из своего окна на другой день после приезда. Споры Bryum — неизменная составляющая воздушного планктона, облака спор и пыльцы, которое странствует по всему миру.

Вероятно, вы наступали на миллионы спор Bryum, не замечая этого, так как трещины в тротуарах чаще всего заполнены именно этим мхом. После дождя или проезда поливальной машины вода задерживается в крохотных каньонах — расселинах в покрытии. Трещины, полные питательных веществ — они содержатся в мусоре, который производят пешеходы, — идеально подходят для Bryum argenteum. Он получил свое название из-за серебристой поверхности сухих растений. Каждый крошечный круглый листик, длиной менее миллиметра, окаймлен шелковистыми белыми волосками, которые можно разглядеть в лупу. Блестящие волоски отражают солнечный свет и защищают растение от высыхания. В подходящих условиях растения жемчужного цвета образуют множество спорофитов, чтобы отправить свой молодняк в воздушный планктон, и нью-йоркский Bryum может легко оказаться в Гонконге. Но как правило, споры разносятся идущими людьми. Кончики побегов Bryum хрупки и фактически задуманы таким образом, чтобы легко отламываться. Сломанные кончики окажутся на подошвах чьих-нибудь ботинок и вслед за этим — на другом тротуаре: так споры Bryum argenteum распространяются по всему городу.

Исконная среда обитания Bryum argenteum довольно специфична, и в городе есть множество ее эквивалентов. Безусловно, с ростом городов этого мха стало намного больше, чем в прежнюю аграрную эпоху. В природе Bryum argenteum встречается, в частности, на базарах морских птиц, точнее, на отложениях гуано. Городской аналог птичьих базаров — засиженный голубями подоконник, где мох образует серебристые подушечки среди помета. Bryum argenteum можно обнаружить на Среднем Западе и в Арктике, где обитают соответственно луговые собачки и лемминги: он устилает вход в их норы, наподобие ковра, лежащего перед дверью квартиры. Животные мочатся в этих местах, помечая свою территорию, а Bryum argenteum изобилует именно там, где имеется много азота. Еще он любит основания городских пожарных гидрантов.

Мхи стоит высматривать и на газонах — тех, которые не обрабатывают химикатами. У основания травинок часто можно заметить нити Brachythecium, Eurhynchium и других видов.

Одна из прелестей университетской жизни — отвечать на вопросы касательно биологии, задаваемые неспециалистами. Иногда люди присылают растения, чтобы я определила их вид, интересуются тем, какое применение находит тот или иной представитель флоры. Но я удручена тем, что очень часто вопрос звучит так: как изничтожить вот это? Мой коллега, специалист по экологии почв, рассказывал, как ему позвонила встревоженная женщина: взяв написанную им брошюрку, она решила насыпать во дворе компостную кучу. Спустя несколько недель, осмотрев груду листьев и овощных огрызков, она с ужасом обнаружила среди них жуков и червей и захотела узнать, как расправиться с ними.

Однажды мне звонил владелец дома в городе, желавший узнать, как избавиться от мха на газоне. Он был почти уверен, что мох уничтожает его тщательно ухоженный газон, и жаждал мщения. Я задала несколько вопросов и выяснила, что газон располагался к северу от дома, где росли клены, дававшие густую тень. Мой собеседник заметил, что его площадь сокращается и что мох, всегда обитавший там, захватывает опустевшее пространство. Но мох не может уничтожить траву, он просто неспособен конкурировать с ней. Мох появляется на газоне тогда, когда условия для его роста более благоприятны, чем условия для роста травы. Слишком много тени или воды, слишком низкий водородный показатель, уплотнение почвы — всё это может не понравиться траве и, наоборот, привлечь мох. Уничтожение мха не поможет гибнущей траве. Лучше увеличить естественную освещенность, а еще лучше — вырвать оставшуюся траву, и пусть природа подарит вам первоклассный сад из мхов.

Если в городе выпадает много дождей, мох водится в изобилии. Сиэтл и Портленд обладают лучшими наборами городских мхов из всех, которые мне известны. Мох встречается там не только на деревьях и зданиях — долгими дождливыми зимами он появляется чуть ли не везде. Я часто ходила мимо общежития Орегонского университета, рядом с которым стояло дерево, увешанное кроссовками. Время от времени какой-нибудь шнурок сгнивал, и с дерева падал предмет обуви, весь покрытый мхом.

Похоже, орегонцы любят и ненавидят свои мхи одновременно. С одной стороны, жители штата ими в какой-то степени гордятся — они зовут себя «замшелыми» и болеют за команды с «водяными» талисманами — бобром и уткой. С другой стороны, борьба со мхом приносит большие деньги. В магазинах хозяйственных товаров полки заставлены средствами под названием «Прочь-Мох», «Мох-Ушел», «Конец-Мху». Однажды портлендские билборды были завешаны рекламой, гласившей: «Небольшой, зеленый, пушистый? Убей его!» Эти химикаты в конце концов попадают в реки и в пищевую цепочку лосося, находящегося под угрозой вымирания. А мох всегда возвращается. Кровельщики уверили домовладельцев, что мхи вызывают деградацию черепицы и, как следствие, протечки. Они с радостью будут убирать мох за ежегодную плату! Ризоиды мха предположительно проникают внутрь мельчайших трещин в черепице и ускоряют процесс ее разрушения. Но научных доказательств этого нет. Микроскопические ризоиды вряд ли могут представлять серьезную угрозу для крыши, сделанной на совесть. Один специалист из компании, покрывающей крыши черепицей, признал, что ни разу не видел повреждений, вызываемых мхом. Почему бы не оставить его на месте?

В этом райском для мха климате покрытые зеленью крыши — идеальная альтернатива бесконечной войне. Крыша с моховым покровом может предотвратить растрескивание и загибание плиток черепицы под воздействием солнечных лучей. Летом мох охлаждает поверхность, когда наступает сезон дождей, замедляет стекание ливневых вод. Кроме того, покрытая мхом крыша — это просто красиво. Золотые подушечки Dicranoweisia и толстые коврики Racomitrium смотрятся намного лучше, чем гибкая битумная черепица. И потом, мы тратим много времени и средств на удаление мха. В аккуратных пригородах, кажется, существует негласный уговор: мох на крыше — начало морального разложения, как и деградировавшая черепица. Это какая-то извращенная мораль. Мох на крыше стал признаком того, что владелец дома пренебрегает уходом за ним. Но разве не нравственнее жить в согласии с природой, чем сражаться с ней? Думаю, нам требуется новая эстетика, основанная на уважении к покрытой мхом крыше, символу ответственного отношения домовладельца к экосистеме. Чем зеленее, тем лучше! Соседи должны неодобрительно смотреть на тех, кто соскабливает с крыши мох, дружественный человеку.

Одни горожане пытаются избавиться от мха, другие приглашают его к себе. Самую впечатляющую коллекцию городских мхов я видела в манхэттенском лофте. Обычно, чтобы встретиться со своими любимыми мхами, я иду в горы или сажусь за весла, но на этот раз я спустилась в подземку, а потом поднялась в лифте на пятый этаж, высоко над улицей, и вошла к Джеки Брукнер. Это спокойная невысокая женщина, но в толпе людей ее сразу выделяет особый блеск в глазах: так разноцветный камушек хорошо виден на сером галечном пляже. Мне надо было повидаться с ней — тем летом мы обе работали с валунами.

Моим валуном был адирондакский анортозит, принесенный две тысячи лет назад ледником с берегов озера Вуш. Валун Джеки первоначально был алюминиевой арматурой с натянутой на нее стеклотканью. Она смешивала песок и гравий, получая цемент, руками лепила на его поверхности хребты и проделывала долины. Затем вдавливала почву в еще влажную поверхность. Мой валун освещался солнцем, проникавшим сквозь кленовый полог, увлажнялся ночными дождями и туманом из ручья, где в тени затаилась форель. Ее валун освещался группой светильников, подвешенных к высокому потолку чердака, и обрызгивался водой из спринклера, включавшегося в определенное время. Он помещался в голубом пластмассовом бассейне, где под кувшинками прятались золотые рыбки. Мой валун назывался «№ 11N». Ее валун назывался «Прима» — сокращение от Prima Lingua, «Первый язык».

Джеки — художник-энвайронменталист. Ее лофт полон идей, воплощенных в жизнь: стулья из земли, гнезда из корней и проволоки, коллекция ног, ног издольщиков, вылепленных из той же глины, что скрывалась под собираемым ими хлопком.

Prima Lingua: первый язык озвучивает слова на первом языке — звук воды, текущей по камню. Грозное присутствие Примы — ее высота составляет шесть футов — говорит также об экологических процессах, круговороте воды и питательных веществ, взаимосвязи живого и неживого. Творение Джеки — это не просто «камень» и вода, это живой валун, покрытый мхом. На подготовленную поверхность сперва приземляются споры мха, носящиеся над улицами Манхэттена и влетающие в окно. Среди первопоселенцев — Bryum argenteum и Ceratodon purpureus. Мхи и камни созданы для того, чтобы быть вместе, каким бы ни было их происхождение. Во время прогулок и поездок Джеки собирает кусочки мха и приглашает их поселиться у себя вместе с Примой. Там, где созданы нужные условия, зарождается удивительное сообщество.

Прима еще и восстанавливает нарушенную экологию, обладая не только визуальной, но и функциональной красотой. Живая скульптура активно очищает воду, которая течет сквозь нее. Мхи превосходно удаляют токсичные вещества из воды, связывая их со стенками клеток. Творение Джеки используется для очистки сточных вод и защиты городских рек и ручьев.

Мы вдвоем приникли к Приме с лупами в руках, исследуя картину видов, рассматривая клещей и ногохвосток, которые перемещаются среди листьев. Джеки создает свои произведения при помощи протонем и спорофитов, которые изучила досконально. На одном столе с набросками и баночками туши стоит маленький микроскоп. Над рабочим столом висят рисунки, изображающие архегоний. Вот печальная правда: многие ученые считают, что для постижения механизмов природы есть лишь один метод. Кажется, художники, в отличие от них, не верят в существование единственной истины. Помогая возникнуть сообществу мхов, Джеки узнала больше о жизни мха на камнях, чем любой известный мне ученый. Мы проговорили полночи под ободрительное бормотание Примы.

Городские жители каждый день испытывают на себе последствия загрязнения: выхлопные газы автомобилей, дым заводов и котельных… Когда вы делаете вдох, воздух втягивается всё глубже и глубже в ваши легкие, идет по крошечным разветвленным путям, подбираясь всё ближе к кровотоку, которому он принесет кислород. В альвеолах ваше дыхание и вашу кровь разделяет всего одна клетка. Благодаря тому что клетки блестящие и влажные, кислород растворяется и проходит сквозь них. Посредством этой тонкой водянистой пленки, помещенной глубоко в легких, наши тела неразрывно связаны с атмосферой. В этом есть плюсы и минусы. Широкая распространенность астмы в городах — симптом более общей проблемы, касающейся качества воздуха, о котором может поведать состояние мхов. Мхи и лишайники очень чувствительны к загрязнению воздушной среды. Деревья на улицах, когда-то покрытые мхом, лишились его. Посмотрите на деревья в своем районе: присутствие или отсутствие мха способно кое о чем сказать. Мох на улице — всё равно что канарейка в шахте.

Мхи гораздо острее откликаются на загрязнение воздуха, чем высшие растения. Особенно серьезную тревогу вызывает двуокись серы, которую выбрасывают электростанции. Это побочный продукт сжиганий ископаемого топлива, которое отличается высоким содержанием серы. Листья трав, кустарников и деревьев имеют многослойную структуру и покрыты восковидным слоем — оболочкой. У мха нет такой защиты. Толщина его листьев составляет всего одну клетку, поэтому он, наподобие нежной ткани вашего легкого, находится в прямом контакте с атмосферой. Это дает много преимуществ, когда воздух чистый, но становится губительным в местах, загрязненных двуокисью серы. Лист мха очень похож на альвеолу, он функционирует, только будучи влажным. Водяная пленка способствует благотворному обмену газами, участвующими в фотосинтезе, — кислородом и двуокисью углерода. Но при встрече с водяной пленкой двуокись серы превращается в серную кислоту. Окись азота, которая содержится в выхлопных газах, превращается в азотную кислоту — кислая среда, в которую погружен лист, становится еще более кислой. Без защиты в виде серозной оболочки ткань листа умирает, становясь обесцвеченной и бледной. В таких суровых условиях большинство мхов погибает, и центр города с его высоким загрязнением почти полностью лишается этих растений. Мхи начали пропадать из городов вскоре после начала индустриализации и продолжают исчезать везде, где воздух сильно загрязнен. Не менее тридцати видов, которые некогда отлично чувствовали себя в городах, практически перестали существовать по этой причине.

Чувствительность мха к качеству воздуха делает его своего рода биологическим датчиком загрязнения. У каждого вида есть свой порог загрязнения, более или менее неизменный. По тому, какие мхи живут на дереве, можно судить о качестве воздуха. Так, присутствие Ulota crispa — маленьких куполов размером с десятицентовик — указывает на то, что содержание двуокиси серы составляет менее 0,004 промилле: этот вид очень чувствителен к загрязнению. Городские бриологи заметили, что флора мхов в городе может быть представлена в виде концентрических кругов, расходящихся от центра города. В центре города мха зачастую нет, в следующей зоне обитают виды, особенно устойчивые к загрязнению, и чем дальше от центра, тем выше разнообразие. Вот хорошая новость: когда чистота воздуха повышается, мхи возвращаются.

Есть люди — например, я — вообще неспособные жить в городе. Я приезжаю в город только по необходимости и покидаю его при первой возможности. Сельские жители напоминают Thuidium delicatulum. Чтобы вести привольную жизнь, нам нужны обширные пространства, тень и влага, тихие ручьи, а не шумные улицы. Мы существуем в медленном ритме и не слишком устойчивы к стрессам. В городе это становится минусом. Нью-Йорк требует быть как Ceratodon — быстро расти, постоянно меняться, уметь вести себя внутри толпы. Городской ландшафт — не родной для мхов и людей, и всё же те и другие, способные к адаптации и устойчивые к стрессам, сделали своим домом городские скалы. В следующий раз, когда автобус станет опаздывать, воспользуйтесь минутами ожидания и оглянитесь вокруг в поисках признаков жизни. Мох на деревьях — добрый знак, его отсутствие — повод для беспокойства. И повсюду под вашими ногами будет Bryum argenteum. Среди шума, дыма, людей, толкающих друг друга локтями, вид мха в расселине успокаивает.

Сеть, основанная на взаимности: как используют мох коренные жители

Как только запахнет горящим шалфеем, рябь на поверхности моего разума исчезает, я словно смотрю глубоко в толщу прозрачной, пронизанной лучами солнца воды. Я шепчу молитву в окружении клубов дыма и слышу, как каждое слово отдается внутри меня. Мой дядя, Большой Медведь, окуривает нас древним способом, призывая мудреца донести свои мысли до Создателя. Дым наших священных растений — это мысль, ставшая зримой, а его мысли — благодать, вдыхаемая нами.

Голос Большого Медведя низок — днем он ездил в город, пытаясь заполучить заброшенное здание школы у подножия Сьерры. Я восхищена тем, как он перемещается в обоих мирах — в кабинетах чиновников и в своей исконной среде. Он мечтает открыть для здешних ребят школу нового вида. Там будут учить главному: как читать в реке, чтобы поймать рыбу, как собирать съедобные растения, как жить, проявляя уважение к полученным дарам. Большой Медведь ценит современное образование и гордится тем, что его внуки — круглые отличники. Но, работая с неблагополучными семьями, он ежедневно наблюдает издержки системы обучения, в которой не преподают уважения к природе.

Коренные жители понимают, что каждому живому существу отведена особая роль. Каждое существо наделено каким-то даром, собственным разумом и духом, имеет свою историю. Как сказано в наших историях, Создатель вручил всё это нам: таково его изначальное повеление. Суть образования — в том, чтобы выявить дар каждого и научить правильно пользоваться им.

Дар влечет за собой обязанность — необходимость заботиться друг о друге. Лесной Дрозд получил дар пения, его обязанность — произносить вечернюю молитву. Клен получил дар выделения сладкого сока и обязан делиться этим соком с людьми, питая их в голодное время года. Это сеть, основанная на взаимности, о которой говорят старшие и которая связывает всех нас. Я не вижу никаких противоречий между историей о сотворении мира и моей научной подготовкой. Изучая природные сообщества, я всё время наблюдаю взаимность. У шалфея — свой долг: набирать воды в свои листья и поить ею кроликов, давать приют перепелкам. Его обязанности связаны и с людьми. Шалфей помогает нам изгнать из разума дурные мысли и вознести к небу благие помыслы. Роль мхов состоит в том, чтобы прикрывать камни, очищать воду, делать мягкими птичьи гнезда. Это очевидно. Но я задаюсь вопросом: каким даром они делятся с людьми?

Если каждое растение играет свою особую роль и связано с людскими жизнями, как узнать, в чем заключается эта роль? Как использовать растение в соответствии с полученным им даром? Традиционное экологическое знание, интеллектуальный близнец науки, поколениями — число их не поддается счету — передавалось из уст в уста. Оно переходило от бабки к внучке, когда те собирали травы на лугу, от дяди к племяннику, когда те вместе рыбачили, а на следующий год его получали ученики школы Большого Медведя. Но где его первоисточник? Как люди узнают, что вот это растение полезно при родах, а вот это — скрывает запах охотника? Как и научная информация, традиционное знание проистекает из тщательного и систематического наблюдения за природой, из бесчисленного количества жизненных экспериментов. Традиционное знание коренится в тесной связи с родным краем, где сама земля становится учителем. Чтобы обрести знание о растениях, надо смотреть, что едят животные, как Медведь собирает лилии, как Белка откусывает веточку клена. А еще это знание дают сами растения, открывая свои дары внимательному наблюдателю.

Стерилизованная жизнь в пригородах отрезала нас от растений, поддерживающих наше существование. Их роль скрыта за наслоениями маркетинга и технологий. Вы не услышите шелеста листьев кукурузы, шурша хлопьями сухого завтрака. Большинство людей утратило способность распознавать лекарственные растения, увидев их в природе, — вместо этого они читают «инструкции по употреблению» на прочно закупоренной бутылке с настойкой эхинацеи.

Кто разглядит ее сиреневые лепестки в этом обличье? Теперь мы даже не знаем их имен. Среднестатистическому человеку известны названия от силы десятка растений, среди которых есть и такие, как «рождественская елка». Утрата их имен — шаг на пути к утрате уважения. Знание их имен — шаг на пути к восстановлению связи с ними.

Мне очень повезло. Я росла, узнавая о растениях, бродя по полям, пачкая пальцы соком крошечных ягод дикой земляники. Мои корзины выходили довольно неуклюжими, но мне нравилось собирать ивовые прутья и вымачивать их в ручье. Мать открыла мне имена растений, отец рассказал, из каких деревьев получаются самые хорошие дрова. Когда я пошла в колледж и стала изучать ботанику, пришлось направить внимание на другое. Я узнала всё о физиологии и анатомии растений, распределении сред обитания, биологии клеток. Мы вдумчиво изучали взаимодействие растений с насекомыми, грибами, животными. Но не помню, чтобы хоть один раз был упомянуты люди, особенно коренные жители, хотя наш колледж стоит на землях племени Онондага, когда-то бывших центром великой Лиги ирокезов. Людей тщательно убирали из всех рассказов, не знаю, случайно или намеренно. Мне показалось, что престиж науки отчего-то потускнеет, если она будет касаться отношений человека с природой. А потому, когда Джинни предложила мне вести вместе с ней экскурсии, посвященные растениям на онондагских землях, я поначалу отказалась, с горечью признав, что могу лишь назвать имена и дать объяснения экологического свойства. Впоследствии выяснилось, что Джинни очень ценила научный метод мышления, который я привнесла в эти занятия, но мне пришлось вбирать гораздо больше знаний, чем давать.

К счастью, у меня были хорошие учителя. Я благодарна за наставничество моему другу и учителю Джинни Шенандоа, травнице и повивальной бабке из племени Онондага. В ней есть нечто основательное, она ходит так, словно постоянно думает о земле у себя под ногами. Мы образовали прекрасный союз. Я выкладывала всё, что знала о биологии увиденных нами растений, она делилась вековечным знанием об их использовании. Шагая рядом с ней, срезая кусочки коры крушины, применяемой при родах, и тополиные почки для изготовления мазей, я начала понимать лес по-другому. Раньше я увлеченно изучала сложные отношения между растениями и остальной экосистемой. От Джинни я узнала, как лечить кашель дочки при помощи сиропа из ягод черемухи, собранных на моем холме, как сбивать жар, давая ей отвар посконника, сорванного у моего пруда. Отправляясь за зеленью к обеду, я восстанавливала отношения с лесом, которые поддерживала в детстве — основанные на соучастии, взаимности и признательности. Почти невозможно думать о земле с научной бесстрастностью, наевшись дикого лука-порея, пахучего, горячего, приправленного маслом.

К тому времени я уже давно погрузилась в жизнь мхов, но вдруг поняла, что мы приближались друг к другу не ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Наши встречи проходили исключительно в интеллектуальной плоскости. Они рассказывали мне о том, как живут, но наши жизни не образовывали единого целого. Чтобы узнать их как следует, мне надо было понять, какую роль отвели им в начале мира. Что шепнул им Творец относительно их дара — заботиться о людях? Я спросила Джинни, что делал ее народ со мхом; она не знала. Мох не служил ни лекарством, ни пищей. Я твердо знаю, что мох — часть сети, основанной на взаимности, но непосредственного соприкосновения не было в течение многих поколений. Как же нам узнать об этом? Джинни показала мне, что растения помнят всё, даже если люди что-то забыли.

Традиционное знание подразумевает, что один из способов постичь дар того или иного растения — следить за тем, как оно приходит и уходит. Это полностью соответствует взгляду коренных жителей: каждое растение — существо со своей волей. Предполагается, что они приходят, когда в них возникает надобность, туда, где она возникает. Как-то раз — дело было весной — Джинни рассказала мне о новом растении на старом камне в ее живой изгороди. Среди лютиков и мальв появилось множество голубых цветов вербены. Раньше Джинни не видела ее там. Я попыталась найти объяснение — мол, из-за влажной весны изменились свойства почвы. Помню, Джинни скептически подняла брови, но из уважения ко мне не стала меня прерывать. Летом того года у невестки Джинни выявили заболевание печени, и она пришла за помощью. Вербена — прекрасное тонизирующее средство для печени, и вот она ждала женщину, укоренившись в изгороди. Растения раз за разом приходят, когда в них возникает нужда. Поможет ли эта закономерность выяснить, как употребляют мхи? Они вырастают где угодно, являются частью повседневного ландшафта и так малы, что ускользают от нашего внимания. Возможно, это говорит о том, что они играют какую-то роль в нашем быту, но небольшую, и потому мы их не замечаем. Это мелкие повседневные вещи, но, когда они пропадают, нам очень не хватает их.

Я расспросила Большого Медведя и других старейшин о мхе — безрезультатно. Слишком много поколений, слишком много лет поддерживаемой властями ассимиляции разделяют сегодняшних старейшин и тех, которые применяли мох. Много пропало от неиспользования. Как истинный ученый, я пошла в библиотеку и стала рыться в полевых заметках антропологов, отыскивая древние сведения о мхе, изучать старые этнографические описания, стараясь найти хотя бы легкий намек на то, что сказали бы люди былых времен в ответ на мой вопрос. Я надеялась, что случится, как с воскурениями, когда мысли мудрецов становятся зримыми.

Мне страшно нравилось собирать растения, набивать свою корзину корнями и листьями. Обычно мне нужно что-либо определенное: я собираю ягоды бузины, когда те созревают, плоды бергамота — когда они полны масла. Но самое важное — это прогулка сама по себе, приносящая неожиданные открытия в тот момент, когда ты ищешь что-нибудь другое. Такое же чувство я испытывала в библиотеке.

Занятия в ней напоминают сбор ягод — мирное поле с книгами, сосредоточенное внимание во время поиска, знание, что в дебрях таится что-то стоящее.

Я листала словари индейских языков: нет ли там особых слов для видов мха? Ведь если мох — часть ежедневного словаря, значит, он используется ежедневно. В давно забытых трудах разных научных обществ я нашла даже не одно слово, а много. «Мох», «древесный мох», «ягодный мох», «скальный мох», «водяной мох», «ольховый мох». А в словаре английского языка, лежащем на моем столе, — всего одно слово для двадцати двух тысяч видов.

Мхи встречаются в любой среде обитания и получают от людей имена. Но я обнаружила лишь отрывочные сведения о них в рассказах, записанных антропологами. Может, они играли совсем небольшую роль, и их не считали достойными упоминания. Или же спрашивающие знали слишком мало. Я нашла, например, данные о сооружении построек, от больших общих домов до вигвамов, полные подробностей: как обтесывали доски, как покрывали крышу берестой. Но почти ничего не говорилось о том, что мхом законопачивали щели между бревнами. Это не стоит внимания — до тех пор, пока в жилище не врывается зимний воздух. Порывы ледяного ветра, хлещущие в шею, заставляют подумать о них.

Мох с его изоляционными свойствами хорошо подходит и для защиты кистей и ступней в зимнее время. Роясь в источниках, я выяснила, что северные народы всегда подбивали зимние башмаки и рукавицы мягким мхом для дополнительного утепления. У «Тирольского ледяного человека» — тела возрастом 5200 лет, найденного в тающем леднике, — обувь была выстлана мхом разных видов, в том числе Neckera complanata. Именно мох дал важный ключ к решению загадки его происхождения — Neckera встречается только в горных долинах, которые начинаются в шестидесяти милях от места находки. В северном лесу, где перистые мхи устилают почву под елями, они широко применялись для изготовления постельных принадлежностей и подушек, так как способны хранить тепло. Линней, «отец современной таксономии растений», сообщает, что спал на переносной подстилке из мха Polytrichum, путешествуя по Лапландии. Подушка из мха Hypnum, как утверждают, навевала особые сны (само родовое название Hypnum отсылает к трансу).

Я узнала из некоторых записок, что мох вплетают в корзины для красоты, что его используют как фитили в лампах и для мытья посуды. И с радостью отметила для себя, что люди не забыли о мхе, что мох нужен им в быту. Но одновременно я испытала разочарование. Нигде не говорилось об особом даре Создателя, той единственной роли, которую не может исполнить ни одно другое растение. В конце концов, подбить обувь можно и сухой травой, а на подстилку годятся сосновые иглы. Я надеялась наткнуться на упоминания о таком использовании, которое отражало бы суть «мшистости». Я надеялась узнать о том, что в те далекие времена люди открывали для себя мох тем же способом, что и я.

Штудии в библиотеке позволили мне продвинуться чуть дальше, но интуиция подсказывала, что собранные там сведения неполны. У каждого способа познания есть плюсы и минусы. Сидя за стопкой книг, я прервала чтение и вспомнила, как мы с Джин- ни ходили на поиски растений, стоило растаять снегу — сквозь тусклые листья, оставшиеся с осени, уже пробивались первые побеги. Одним из первых растений, которые уже были в цвету, оказалась мать-и-мачеха, росшая на каменистых берегах речки Онондага. Ботаник мог бы объяснить это предпочтение — март, берега водного потока — физиологическими особенностями или непереносимостью конкуренции. Может, и так. Но в племени Онондага считают, что мать-и-мачеха растет близ места, где используется: лекарство встречается недалеко от больных. После долгой зимы, когда сходит лед, бегущая вода неумолимо притягивает детей: они бродят и плещутся в ручьях, пускают палки по течению, промокают насквозь, не обращая внимания на сильный холод, а потом возвращаются домой и ночью просыпаются от кашля. Отвар мать-и-мачехи хорошо справляется с кашлем именно этого вида — когда ребенок замочит ноги. Вот еще один принцип индейского знания о природе: мы можем узнать об использовании растения, посмотрев на место его произрастания. Известно, например, что лекарственные растения часто встречаются неподалеку от источника болезни. Рассказы Джинни никоим образом не отрицают научных объяснений, но вопрос ставится шире: не только «как» мать-и-мачеха растет по берегам речки, но и «почему». Это знание уходит в те области, куда за ним не может последовать физиология растений.

Назначение растения можно определить по месту его обитания. Я вспоминаю об этом, когда пробираюсь через лес и по ошибке хватаюсь за стебель ядовитого плюща, чтобы забраться на крутой берег. После этого я сразу же смотрю, что растет рядом. Вот пример выдающейся верности: бальзамин двухцветковый растет на таких же влажных почвах, что и ядовитый плющ. Я раздавливаю сочный стебель ладонями, удовлетворенно слушая хруст и наблюдая за тем, как брызжет сок, затем втираю себе в руки эту жидкость-противоядие. Теперь у меня не появится сыпи.

Итак, зная, где водится растение, можно узнать о его использовании. Что же говорит нам мох? Я размышляю о том, где он живет: в трясинах, по берегам рек, у водопадов, там, куда долетают брызги воды и где резвится лосось. Если этих признаков недостаточно, то мох раскрывает свой дар каждый раз во время дождя. Мох по своей природе тянется к воде. Поглядите, каким становится сухой и жесткий мох, распухая от воды после грозы. Он рассказывает о своей роли таким откровенным и замечательным языком, какого я не находила в библиотечных книгах.

Возможно, антропологи XIX века собрали так мало информации о мхе по той причине, что большинство наблюдавших за жизнью туземцев принадлежали к верхушке общества. В своих исследованиях они сосредотачивались на том, что могли видеть. А то, что они могли видеть, обуславливалось миром, из которого они явились. Оставленные ими блокноты полны сведений о мужчинах — охотниках, рыболовах, изготовителях орудий труда. Если мох использовался в оружии — например, в качестве прокладки между древком и наконечником гарпуна, — он описывался довольно-таки подробно. И вот, когда я уже была готова сдаться, нашлось то самое, одна-единственная запись. Запись в своей краткости выглядит почти стыдливой: «Мхи широко применялись для изготовления пеленок и гигиенических салфеток».

Можно представить себе, какие сложные отношения кроются за этой единственной записью, урезанной до одного предложения. Главные способы применения мха, раскрывающие его самый яркий дар, были уделом женщин, которые пускали мох на вещи каждодневного пользования. Я почему-то не удивляюсь тому, что этнографы-джентльмены не уделяли особого внимания уходу за ребенком, особенно неблагодарной, но необходимой процедуре смены пеленок. А что может быть важнее для выживания семейства, чем благополучие ребенка? Сегодня у нас есть одноразовые памперсы и антисептические влажные салфетки для малышей, мы не представляем, как справлялись бы без них. Я попыталась представить, как целый день ношу ребенка на спине без благословенных памперсов, и эта картина мне не понравилась. Я знаю наверняка: наши прапрапрапрабабки нашли бы остроумное решение. Мхи продемонстрировали свою полезность для этого важнейшего аспекта семейной жизни. Не говоря уже о смирении. Внутри колыбели для младенца сооружали уютное гнездышко из сухого мха. Нам известно, что мох вида Sphagnum способен впитывать воду, в двадцать, тридцать, сорок раз превышающую его собственный вес: достойный соперник памперса! Так выглядели первые одноразовые пеленки. Мешочек, набитый мхом, был для тогдашних матерей, пожалуй, так же необходим, как для сегодняшних — вездесущая сумка с подгузниками. В сухом Sphagnum много заполненных воздухом пустот, поэтому он всасывает мочу с кожи малыша точно так же, как влагу с болота. Более того, вяжущая способность — имеющаяся благодаря кислоте — и легкие антисептические свойства предотвращают появление опрелостей. Губчатые мхи всегда под рукой, как и мать-и-мачеха, они растут по краям мелких водоемов, над которыми склоняются женщины, чтобы помыть ребенка. Они приходят тогда, когда в них есть надобность. Как мать на пороге нового тысячелетия, я чувствую некоторое сожаление: мои дети никогда не ощущали прикосновения мягкого мха, а памперсы неспособны наладить для них такую же связь с окружающим миром.

Жизнь женщины тесно связана со мхом также во время месячных — во многих традиционных культурах они называются «лунным временем». Сухой мох часто использовался в качестве гигиенических салфеток. И вновь сведения, собранные этнографами, выглядят отрывочно: мужчин не знакомили с тем, чем занимаются женщины на протяжении своего ежемесячного заключения в особых хижинах. Как мне представляется, в этих хижинах собирались женщины, у которых месячные наступали в одно и то же время: так бывает в сообществах, привычных к ночной темноте, не нарушаемой искусственным светом. Антропологи обычно утверждают, что во время месячных женщин исключали из повседневной жизни как «нечистых». Но этот постулат основан на допущениях ученых, а не рассказах самих туземных женщин, которые гласят нечто совсем иное. Женщины из племени юрок говорят, что это время отведено для медитации, что в горах есть особые водоемы, где имеют право омывать свои тела только женщины, у которых наступило «лунное время». По словам ирокезок, запреты на те или иные действия в «лунное время» связаны с тем, что женщины в эти дни достигают вершин духовной мощи, и могучий поток энергии может нарушить энергетическое равновесие, сложившееся вокруг них. В некоторых племенах менструальное заключение используется женщинами для духовного очищения и совершенствования — аналог очищения при помощи пара, практикуемого мужчинами. Среди прочих предметов в хижинах явно были и корзины со мхом, тщательно отобранным, чтобы служить этой цели. Мы неизбежно приходим к выводу, что женский взгляд был натренирован на различение мхов, что женщины знали их текстуру и создали свою таксономию задолго до Линнея. Благочестивые миссионерки, должно быть, кривились от ужаса, узнавая о таких практиках, но я думаю, что при переходе к прокипяченным белым тряпкам кое-что было утрачено.

Я обнаружила альтернативный труд по этнографии, написанный женщиной — Эрной Гунтер. Он содержит множество замечаний относительно женской работы, особенно приготовления пищи. Сам мох не шел в пищу. Я пробовала его: резкий, горький вкус способен прогнать любую мысль о блюде из этого растения. Однако у племен, обитавших на дождливом тихоокеанском побережье нынешних северо-западных штатов, мох был важным компонентом готовки. Два основных продукта питания в бассейне реки Колумбия — лосось и подземный побег камассии, которые ценятся за их способность поддерживать силы. При этом оба связаны со мхом.

Добыча лосося обычно требует участия всех членов семейства. Ловлей как таковой занимаются мужчины, женщины подготавливают рыбу к вялению на костре из ольховых поленьев. Вяленый копченый лосось будет кормить племя целый год, но всё следует делать тщательно, чтобы продукт вышел качественным и безопасным. Прежде чем приступить к вялению, свежепойманную рыбу надо очистить от скользкой чешуи. Тем самым удаляются потенциально ядовитые вещества и, кроме того, рыба не сморщивается при вялении. Некогда лосося протирали мхом. Этнографы, которые изучали племена, говорящие на языке чинук, указывают, что женщины держат большие запасы мха в коробках и корзинах — он должен быть всегда под рукой, когда у лосося начинается нерест.

Мхи играют вспомогательную роль в приготовлении другого основного продукта питания на северо-западе — камассии (Camassia quamash). Это растение, которое относится к семейству спаржевых, весной дает ярко-синие цветы. Влажные луга, на которых оно произрастает, были предметом тщательной заботы индейских племен, в частности таких, как Не-Персе, Калапуйя и Уматилла. Индейцы проделывали кропотливую работу — сжигали лишнюю растительность, пропалывали поля, вскапывали их; результатом становились обширные пространства, засаженные камассией. Льюис и Кларк сообщают о таких протяженных долинах с посевами камассии, что издалека они казались сверкающими синими озерами. После тяжелого перехода через горы Биттеррут члены их экспедиции оказались на грани голода. Индейцы Не-Персе поделились с ними зимними запасами камассии и тем спасли им жизнь.

Растущая под землей луковица, крахмалистая и хрустящая, по вкусу напоминает сырой картофель. Обычно камассию не едят свежей, ее готовят таким образом, что получается густая паста, сладкая, как патока. Для этого роют ямы, где камассия запекается на пару. Яма выстилается изнутри горячими камнями, в нее кладут луковицы и укрывают их ковром из влажного мха. Затем в яму помещают следующую партию луковиц. Так образуется несколько слоев мха и камассии. Поверх всего этого набрасывают папоротники и над ямой разводят костер, который горит всю ночь. Влажный мох дает пар, который проникает в луковицы, и те запекаются, пока не становятся темно-коричневыми. Потом печь открывают и остужают, распаренной камассии придают форму буханки или кирпича, удобную для хранения. Камассию употребляли в пищу круглый год и широко продавали по всему западу в упаковке из мха и папоротника.

Камассия и сегодня остается почитаемой церемониальной едой у западных племен. У индейцев Онондага, живущих на севере штата Нью-Йорк, круглый год совершаются благодарственные церемонии в адрес тех или иных растений, по мере того как появляются их плоды: сначала клен, затем клубника, бобы, кукуруза. Калифорнийские Большие Медведи каждый октябрь устраивают празднество в честь желудей. Насколько мне известно, для мхов не существует особых церемоний. Возможно, эти скромные растения уместнее прославлять в ходе повседневных действий. Они помогают нам укачивать детей, останавливать кровь, исцелять раны, защищаться от холода — разве не благодаря этому мы находим свое место во Вселенной и чувствуем сопричастность к живым существам во всём мире?

Люди собираются вместе, чтобы отблагодарить растения, яркие и малозаметные, ведь те выполнили свои обязанности перед людьми, позаботившись о них. В честь них жгут табак. Для моего племени табак — носитель знания. Мне кажется, следует уважать различные пути, ведущие к знанию, наставников, вразумляющих нас устно и письменно, — и наставников из числа растений. Пора обратиться мыслями к нашим собственным обязанностям. Каков наш дар внутри сети, основанной на взаимности, какова наша обязанность по отношению к растениям?

Наставники былых времен говорили, что задача людей — в том, чтобы проявлять уважение и осуществлять разумное руководство. Наша обязанность — заботиться о растениях и о земле таким образом, чтобы почитать всё живое. Как нас учили, использовать растение — значит проявлять уважение к его природе, и мы используем их так, чтобы они по-прежнему приносили нам дары. Задача нашего священного мудреца — делать мысли видимыми для Создателя. Мы можем учиться у этого наставника и жить так, чтобы наши мысли, полные уважения и признательности, стали видимы всему миру.

Красная кроссовка

Я танцую одна на залитом солнцем болоте, земля под моими ногами медленно волнуется. Наступает долгое мгновение, когда меня мучает морская болезнь, а нога зависает в воздухе, ожидая, когда сможет опуститься на твердое место. С каждым шагом поверхность опять волнуется, словно я хожу по водяной кровати. Я протягиваю руку, чтобы обрести устойчивость, и хватаюсь за ветку лиственницы, но из-за долгого стояния на одном месте моя лодыжка погрузилась в холодную воду. Трясина засасывает мою ногу, я вытаскиваю ее с медленным всасывающим звуком — нога до середины голени покрыта черной грязью. Я рада, что оставила ботинки на вершине песчаного холма. Моя старая красная кроссовка лежит где-то в глубине трясины, потерянная несколько лет назад во время очередной исследовательской поездки. Теперь я хожу босиком. Если не считать ее склонности к краже обуви, трясина — прекрасное место для того, чтобы провести здесь несколько часов в августовский день.

Окаймляющие болото деревья отгораживают его от леса. На фоне стоящих стеной темных елей мерцает Sphagnum — круглый зеленый светлячок. Здесь тесно соседствуют зримый и незримый миры, о которых говорили наши старейшины, — освещенная солнцем поверхность болота и темные глубины пруда. То, что видит глаз, лишь малая часть того, что тут есть.

Земли моих предков — лесные пространства вокруг Великих Озер — испещрены котловинами болот. Народ Анишинабе проводит свои церемонии, пользуясь Водяным барабаном, настолько священным, что посторонние не должны его видеть. Это оленья шкура, натянутая на деревянную чашу со священной водой. Водяной барабан «символизирует биение сердца воды, вселенной, творения и людей». Деревянная чаша — знак почтения к растениям, шкура — к животным, вода — к Матери-Земле. Барабан перехвачен обручем, обозначающим круг, в котором движется всё сущее — рождение, рост, смерть, круг времен года, круг наших лет.

Нет в мире экосистемы, где значение мха было бы так же велико, как в сфагновом болоте. Во всём Sphagnum на планете запасено больше углерода, чем в любом другом роде. На суше мох играет второстепенную роль, его затмевают сосудистые растения. Но в болоте он царствует и правит. Сфагновые мхи не просто процветают в болотах, они — создатели болот. Кислая, изобилующая водой среда враждебна высшим растениям. Я не знаю другого растения, крупного или мелкого, способного так же старательно конструировать физическое окружение благодаря заложенным в нем свойствам.

Каждый клочок земли на болоте покрыт Sphagnum. Вообще-то это не земля, а сплошная вода, которая удерживается в одном месте благодаря хитроумному устройству мха. Я бреду по воде, по ковру из Sphagnum, устилающему поверхность пруда — его темная гладь частично видна в центре болота. Болотные водоемы — необычайно спокойные, зеркальные. Темная вода притягивает ваш взгляд, который обращается вниз, к незримому. Нет течения, которое исказило бы отражение летних облаков, вода поступает только с дождем. Ни один поток не устремляется к острову из сфагнума или прочь от него. Чистая вода окрашена в цвет рутбира за счет гуминовых и дубильных кислот, образующихся при медленном разложении Sphagnum.

Побег Sphagnum чем-то похож на овчарку, которая после купания в пруду оставляет на полу целые лужи. Большая головка в виде копны торчит над водой, остальное растение скрыто за длинными висячими ветвями, отходящими от стебля. Небольшие листья — тонкие зеленые мембраны — напоминают мокрую рыбью чешую. Если гладь ковра почему-либо нарушена, Sphagnum даже пахнет наподобие вымокшей собаки: расположенный ниже перегной выделяет серные испарения.

Самое любопытное — то, что бóльшая часть каждого растения мертва. Под микроскопом на каждом листе можно разглядеть узкие полосы живых клеток, окаймляющие группы отмерших, вроде зеленых живых изгородей вокруг пустых пастбищ. Одна живая клетка приходится на двадцать мертвых — простые клеточные стенки, оболочки вокруг пространства, где должно быть содержимое. Эти клетки не больны: они достигают полной зрелости и функциональности, уже будучи мертвыми. Клеточные стенки пронизаны крохотными порами и оттого выглядят как микроскопические сита. Эти «дырявые» клетки неспособны ни к фотосинтезу, ни к размножению, и всё же необходимы для нормальной жизни растения. Роль их состоит лишь в удержании воды, большого количества воды. Если взять немного Sphagnum с обманчиво твердой поверхности болота, он начнет сочиться. Из большой горсти Sphagnum можно выжать около литра воды.

Благодаря тому что мертвые клетки заполняются влагой, Sphagnum может впитать воду, вес которой превышает его собственный в двадцать раз. Эта поразительная способность дает ему возможность видоизменять экосистему в своих целях. Присутствие Sphagnum насыщает почву влагой, промежутки между частицами почвы заполняются не воздухом, а водой. Корни тоже должны дышать, но в полном воды болоте для них создается анаэробная среда, которую большинство растений не переносит. Поэтому на болоте не появляется деревьев: это открытое, залитое солнцем пространство.

Нехватка кислорода в пропитанном влагой «ковре» под живым Sphagnum замедляет, кроме прочего, рост микробов. По этой причине мертвый Sphagnum разлагается крайне медленно, он может столетиями оставаться в почти неизменном виде. Эти погребенные куски Sphagnum накапливаются год за годом, заполняя водоем. Если бы я могла достать свою кроссовку из глубин болота, выяснилось бы, что она совсем не сгнила. Странно думать, что кроссовка может пережить человека. Не исключено, что через сто лет она останется самым зримым следом моего недолгого присутствия на планете. Я рада, что она была красной.

Этот эффект консервации дает возможность торфорезам совершать поразительные открытия: например, в Дании нашли прекрасно сохранившиеся тела возрастом две тысячи лет. Археологи установили, что покойные жили в железном веке; их назвали толлундскими или болотными людьми. Похороны в болоте — не случайность: судя по всему, их принесли в жертву в ходе сельскохозяйственных ритуалов, по принципу «жизнь в обмен на обильный урожай». Их лица необычайно безмятежны, Глядя на них, понимаешь, что жизнь обновляется только через смерть.

У медленного разложения есть побочный результат: минералы, содержащиеся в живых существах, перевариваются болотом с большим трудом. Они присутствуют в виде сложных органических молекул, не усваиваемых большинством растений. Это ведет к серьезной нехватке питательных веществ — и многие сосудистые растения, которые не могут позволить себе отказа от размножения, здесь не выживают. Поэтому, если дерево пустило корни в болоте, оно почти наверняка будет желтым и низкорослым. Особенно не хватает азота, но некоторые растения приспособились к этому и стали поедать жуков.

Только на болотах, на ковре из Sphagnum, обитают насекомоядные растения, такие, как росянка, саррацения и венерина мухоловка. Здесь во множестве встречаются слепни и комары — летучие хранилища азота. Липкие ловушки и сложные кувшинчики развились, чтобы добывать этот азот для растения: плотоядные листья делают то, чего не могут сделать корни.

Sphagnum тщательно манипулирует своим окружением, которое в результате не только изобилует водой и бедно питательными веществами, но и отличается уровнем кислотности, идеально подходящим для этого мха. Sphagnum насыщает воду кислотами, так что другие растения избегают ее. Выделение кислот позволяет Sphagnum присваивать питательные вещества. Уровень кислотности на краю болота равен 4,3 — как у разбавленного уксуса.

Повышенная кислотность придает мху антибактериальные свойства. Большинство бактерий не выдерживают такой среды. Благодаря этому и выдающемуся абсорбционному потенциалу, Sphagnum в прошлом широко использовался для перевязки ран. Во время Первой мировой войны, когда хлопок из Египта поставлялся с перебоями, именно стерильный Sphagnum чаще всего применялся для этой цели в большинстве военных госпиталей.

Необычное соотношение живых и мертвых клеток (одна к двадцати) определяет облик болота в целом. Почти всё оно безжизненно и невидимо глазу. Сфагновое болото состоит из двух уровней: мертвый торфяник в глубине и живой мох на поверхности. Лишь несколько дюймов наверху каждого растения относятся к живому миру. Зеленая верхушка, освещенная солнцем, и ветки, появившиеся в этом году, — небольшая часть длинной колонны, которая может уходить вниз на несколько метров. Каждый год живой слой прирастает, всё больше отдаляясь от воды. Но свисающие ветви тонут, мертвые клетки всасывают воду из глубины и переносят ее наверх, к живому слою.

Внизу лежит торфяник, частично разложившиеся остатки Sphagnum, находившегося на поверхности. Под весом воды и растений наверху мертвый мох сжимается и погружается в глубины. Это фундамент болота — гигантская губка, которая удерживает воду и постоянно гонит ее вверх, от невидимого к видимому.

Торф издавна используется людьми, хотя и поразному: в Древней Греции его применяли для терапевтических ванн, сегодня — для производства этилового спирта. Сжигание высушенных кирпичей торфа было важным источником тепла для многих северных народов. А дым от медленного подкапчиваемого торфа, проникающий в осоложенное зерно, придает шотландскому виски его богатый «алюминиевый» вкус. Как говорят, вкус того или иного сорта односолодового виски зависит от свойств торфа, добытого в том или ином месте. Торфяники осушаются по всему миру, их сменяют поля, где выращивают овощные культуры — салат, лук и так далее.

Что касается коммерческого использования торфа, то он в основном служит почвенной добавкой для садов. Однажды у меня был сад в пойменной террасе, почва содержала столько глины, что мы могли бы открыть магазин керамических изделий. Я купила торфяные пеллеты. Куски органической материи помогают держать частицы глины на расстоянии друг от друга, делают почву более легкой. Торф также закапывают в саду, чтобы вода лучше удерживалась в почве благодаря абсорбционным свойствам мертвых клеток. Кроме того, он, как губка, впитывает питательные вещества, а затем понемногу отдает их растениям. Откройте пакет с торфом, и вы почувствуете запах болота. Растирая кусочек торфа пальцами, я вспоминаю его историю, его происхождение. Сухие коричневые волокна, увидевшие дневной свет, провели много столетий под черной водой болота. А до того они жили — недолго — на зеленой поверхности, где стрекозы отгоняют комаров от цветков росянки. Поступающий в продажу торф добывают из болот, высохших или высушенных искусственно. Я вместе со своим садом участвую во всём этом, что беспокоит меня. Лучше уж болото, мокрое, хлюпающее под моими ногами.

Самый верный способ познакомиться с болотом — пройтись по нему босиком. Ступни расскажут о том, о чем не смогут рассказать глаза. Мягкая, как пух, поверхность сперва кажется однородной, но стоит прогуляться по ней, и вы обнаружите сложную структуру. Здесь встречаются до пятнадцати различных видов Sphagnum, слегка отличающихся по внешнему облику и жизнедеятельности. Собственно, речь идет не о ходьбе, а о контролируемом рыскании. Нога ощупывает каждый участочек, проверяя, можно ли на него ступить — иначе вы присоединитесь к болотным людям и станете памятником истории.

Во впадине болота заметны концентрические круги растительности, кольца, возраст которых увеличивается: в открытой воде — молодая поросль, под старыми лиственницами — высокие кочки. Это свидетельство хода времени и способности Sphagnum преображать свое окружение. На краю пруда, в зоне обитания самых молодых растений, есть виды Sphagnum, которые не живут больше нигде: они почти полностью погружены в воду с высокой кислотностью. Поверхность кажется твердой, но это лишь видимость. Всё это плавает рядом с краем и не выдержит даже веса лягушки.

Осторожно возвратимся назад, двигаясь прочь от края. Моховой ковер утолщается, становится плотнее, в нем всё больше и больше слоев. Если ступить на него летним солнечным днем, вы почувствуете под ногами теплую губку. Ноги погружаются глубже, между пальцами появляются утопленные корни болотолюбивых кустарников, которые напоминают упругие проволочные пружины под мягким матрасом — ковром Sphagnum. Это каркас, на который опирается мох. Некоторые виды Sphagnum обитают только в этой части болота, обычно не залитой водой и потому не настолько кислой. Корни кустарника продолжают расти по направлению к пруду, и эти ковровые виды следуют за ними; в конце концов, открытая вода исчезает из виду, прикрытая одеялом Sphagnum.

Следующий круг растительности — зона кочек, далеко не такая пружинистая: глубина залегания торфа здесь существенно больше. Ходить трудно уже не из-за опасности утонуть, а из-за того, что поверхность неровная — она испещрена кочками с плотной растительностью, между которой проглядывают небольшие свободные участки. В этих местах вы можете пожалеть, что не взяли свою обувь. Под мягкой поверхностью мха там и сям прячутся мертвые ветки кустарников, ждущие вас, чтобы отправить в очередь на прививку от столбняка. Кочки образуются в результате взаимодействия между Sphagnum и кустарниками — каждый борется за превосходство над другим. Как и ваша ступня, ветки уходят в ковер мха под собственной тяжестью. Побеги Sphagnum оказываются среди нижних ветвей кустарника и втягивают воду снизу. Кустарник от этого становится еще тяжелее и опускается еще ниже, ветви окончательно уходят под поверхность болота. Цикл продолжается: кустарник растет вверх, Sphagnum тянет его вниз. В конце концов над поверхностью болота вырастает конусообразная кочка, образованная кустарником и мхом — высотой до восемнадцати дюймов. Во многих случаях кустарник погибает, но ветви остаются, замурованные в кочке.

В миниатюрном мире мхов кочка — аналог высокой горы со множеством климатических зон. Ее подножие погружено в ковер мха, кислую и влажную среду, верхушка же изолирована от воды. Благодаря Sphagnum с его свойствами вода доходит до верхушки кочки. И всё же там заметно суше, чем внизу, а кислотность значительно ниже. Неудивительно, что в каждой из этих зон обитают различные виды Sphagnum, образуя своего рода слоеный пирог; каждый из них адаптирован к тому или иному микроклимату, существующему на склоне кочки — от «долины» до «пика». Множество микроклиматов и видов Sphagnum — залог биологического разнообразия болот.

Если положить руку на верхушку кочки летним днем, выяснится, что она теплая и сухая. Запустите в кочку пальцы: чем глубже, тем холоднее и влажнее. Можно проткнуть рукой всю кочку и нащупать торфяник. Там намного холоднее, чем на поверхности — разница составляет до пятидесяти градусов, — поскольку воздушные пространства в мертвых клетках мха обладают превосходными изолирующими свойствами. Низкие температуры замедляют разложение. Обитатели болотистой тайги обычно кладут свежеубитую дичь в холодный торфяник. Когда я училась в университете, один из преподавателей, Эд Кетчледж, издевался над нами, студентами, используя этот феномен. Мы отправлялись на болото, страдая от жары, отгоняя слепней, попивая теплую жидкость из своих фляг. Он же спокойно шел к известной ему кочке, рылся в ней и доставал банку холодного пива, спрятанную там во время его предыдущего похода. Этот урок мы запомнили надолго.

Верхушки кочек зачастую настолько сухи, что Sphagnum неспособен существовать там, и их заселяют другие мхи. Эти высокие кочки — единственные места, где могут произрастать деревья, корни которых оказываются выше насыщенного влагой торфяника. На самой макушке можно разглядеть маленькие всходы лиственницы и ели. Лишь немногим из них суждено выжить, они образуют редкий болотный лес. Под этими деревьями, где торфяник глубок и плотен, хорошо чувствует себя другая группа сфагновых мхов.

По этим толстым отложениям торфа палеоэкологи могут проследить историю местности. Они вонзают в болото длинный сверкающий цилиндр, взрезая слои неразложившихся растений, и добираются до торфа как такового. По растениям, зернышкам пыльцы, химическому составу органической материи ученые определяют, что за перемены здесь произошли, как изменились растительность и климат за несколько тысяч лет. Что скажут они, исследовав слой нашего времени, относящийся к годам нашего кратковременного пребывания на поверхности планеты? Мы несем ответственность за это.

Я люблю прислушиваться к болоту: шелест стрекозиных крыльев, наподобие шуршания бумаги, кваканье зеленой лягушки, похожее на звучание банджо, время от времени — свист осоки, шевелящейся на ветру. Жарким летним днем, если сидеть тихо, можно различить самый негромкий звук из всех известных мне — «чпок», издаваемый капсулами Sphagnum. Трудно представить себе, что его вообще можно расслышать — длина капсулы составляет всего один миллиметр. Эти маленькие резервуары, сидящие на коротких стеблях, производят выстрелы, совсем как ружье. Солнечное тепло приводит к росту давления внутри капсулы, и вот ее крышечка отлетает, споры устремляются вверх. Я напряженно прислушиваюсь среди тишины, и мне кажется, что я слышу грохот Водяного барабана.