Жизнь в пограничном слое. Естественная и культурная история мхов

Дрожащее болото кажется мне живым воплощением Водяного барабана — ковер из Sphagnum на поверхности воды, налитой в гранитную чашу, высеченную ледником. Sphagnum — живая мембрана, натянутая между двумя берегами, место встречи земли и неба, к которым присоединяется вода. Я неподвижно стою на поверхности земного Барабана, мою ступню поддерживает плавающий Sphagnum, который отвечает на малейшее движение, подергивается рябью, когда я перекладываю вес на другую ногу. Я принимаюсь танцевать, по-старинному, с пятки на палец и обратно, в медленном темпе, и всякий раз, когда нога касается болота, навстречу ей поднимается волна. Мои ступни выбивают дробь на поверхности, и всё болото приходит в ритмичное движение.

Мягкий торф подо мной откликается на мой шаг, сжимаясь, когда я наступаю на него, и возвращается в исходное положение. Он тоже танцует, глубоко подо мной, передавая свою энергию на поверхность. Танцуя на сфагнуме, плавающем на поверхности торфа, я чувствую, как крепка во мне связь с тем, что было раньше: торф воспоминаний всей своей толщей поддерживает меня. Дробь, выбиваемая моими ступнями, вызывает эхо из самых глубоких слоев, из древних времен. Настойчивый пульсирующий ритм пробуждает древних, и я, танцуя, слышу где-то вдалеке их песни, песни Водяного барабана в лекарской хижине, песни, которые они пели, собирая дикий рис на берегу громадного голубого озера, песни, звуки которых смешивались с воплями гагар. Словно пар над толщей торфяника, на поверхность моего разума прилетают далекие песни и крики людей, покинувших свой любимый край, подгоняемых штыком по Тропе Смерти: та привела их в засушливые земли Оклахомы, где не было слышно гагар. Вверх, вверх, сквозь торф, сквозь время, поднимаются их голоса — голоса добрых сестер из общины Святой Марии, вдалбливающих краснокожим детям свой лживый катехизис.

Я танцую, сообщая сквозь толщу торфа о своем присутствии, и ответом мне становятся дрожание земли и громыхание поезда, едущего на восток, уносящего моего деда — тогда девятилетнего — в Индейскую школу Карлайла, где они танцевали под навязчивый ритм песни «Убей индейца, спаси людей». Темный торф, темные времена: Водяной барабан почти лишился голоса. Память, наподобие торфа, связывает давно умерших с живыми. Дух, наподобие воды, поднимается из глубин на иссушенную землю, где стоят школьные бараки, чтобы поддержать моего деда, обитающего в одном из них. Им не удалось убить индейца. А сегодня я танцую на Водяном барабане торфа в стране больших синих озер, где слышен зов гагар. Во время танца мои ступни ощущают волнообразный сигнал о моем присутствии, проникающий сквозь торф, и отправляют посредством памяти волнообразный сигнал о своем присутствии. Мы по-прежнему здесь. Как живая поверхность Sphagnum, залитый солнцем зеленый ковер на вершине колонны из темного спрессованного торфа, мимолетные, если брать нас по отдельности, долговечные, если брать нас вместе. Мы по-прежнему здесь.

Возможно, мое присутствие следует обозначить с помощью красной кроссовки, и никак иначе. Живя и не делая ничего больше, я отдаю должное жизням моих предков и закладываю фундамент для своих внуков. Мы несем глубокую ответственность друг за друга. Собираясь вместе и танцуя на манер предков, мы отдаем должное этой связи. Подготавливая почву для наших детей, мы живем подобно Sphagnum.

Портрет Splachnum

Струйный поток течет через стратосферу, как мутная река. Он стартует от одного берега и оседает на другом, равномерно распределяя осадочный материал. Подхваченные потоком семена и споры составляют компанию бродячими пауками. Каждый континент наводнен этим воздушным планктоном. Удивительно не то, что Земля так густо заселена, а то, что она не везде одинакова. Каждая блуждающая спора каким-то образом находит путь домой.

Это всемирное облако спор припудривает каждую поверхность, создавая возможность появления мхов. Те виды, которые я наблюдала на подъездной дорожке своего дома в северной части штата Нью-Йорк, следующим утром встретились мне в трещинах тротуара на улице Каракаса. Эти же мхи пробивают трещины в шлакобетонных стенах антарктических станций. Имеет значение не близость к экватору, а особый химический состав тротуарного покрытия, благодаря которому оно становится домом для мха.

Понятие «дома» для тех или иных видов мха зачастую является еще более узким. Одни живут только в воде, другие — только на суше. Эпифитные мхи селятся на ветвях деревьев, и нигде больше, но некоторые эпифиты выбирают исключительно ветви сахарного клена, а отдельным видам нужны лишь отверстия в гнилых сучках сахарных кленов, растущих на известняковых почвах. Есть такие, которые колонизируют любой свободный кусок почвы, есть и такие, которым необходима земля, выброшенная при рытье нор гоферами, обитающими в высокотравной прерии. Некоторые петрофильные мхи способны жить на граните, некоторые — на известняке, а Mielichoferia выбирает только камни, содержащие медь.

Но самым разборчивым в этом смысле является Splachnum. Его не найти в привычных нам местах обитания мха — только на болоте. Причем он не водится с «простолюдинами» вроде Sphagnum, сооружающего кочки из торфа, нет его и по берегам прудов с темной водой. Splachnum ampullulaceum встречается там и только там, где есть экскременты оленя. Экскременты белохвостого оленя. Экскременты белохвостого оленя, пролежавшие на торфянике четыре недели. В июле.

Я никогда не находила Splachnum специально. За несколько дней до своего занятия по мхам я отправилась на зыбучее болото в Адирондакских горах, надеясь найти немного Splachnum, чтобы показать студентам. Я уже видела его там, но лишь тогда, когда искала что-то другое. Я пробиралась сквозь грязь, и с каждым моим шагом в воздух попадало облачко слабонасыщенных сернистых газов. Занявшись поисками на поверхности торфяника, я обнаружила несколько цветков саррацении и росянки, нити паутины на ветвях кальмии. Испражнения оленей — и койотов — встречались в большом количестве, но ни на одной аккуратной кучке коричневых катышков не было того, что нужно.

Хотя отыскать их нелегко, на каждом болоте есть не менее трех различных видов Splachnum. Splachnum ampullulaceum обитает на экскрементах белохвостого оленя. Если же за оленем последует волк или койот, на его испражнениях поселится другой вид — Splachnum luteum. Это объясняется тем, что экскременты хищников и травоядных существенно различаются по химическому составу. Если через болото пройдет лось и внесет свой вклад в местную «азотную экономику», его помет будет бесполезен для любого из Splachnum. Он привлекателен для других мхов.

Семейство, к которому принадлежит Splachnum, включает и другие роды мхов, которым нужен азот животного происхождения. Tetraplodon и Tayloria встречаются на гумусе, но по преимуществу — на останках животных (например, черепах) и на совином помете. Однажды я нашла под соснами череп лося с челюстной костью, покрытой Tetraplodon.

Стечение обстоятельств, приведшее к появлению Splachnum в нашем мире, можно назвать чрезвычайно редкостным. Спелая клюква на болоте притягивает олениху. Та стоит и пасется, навострив уши, взвешивая, велик ли риск встретить койота. Через несколько минут после того, как она остановилась, помет по-прежнему выделяет пар. Отпечатки копыт оставляют в торфе углубления, которые наполняются водой: позади оленихи остается цепочка крошечных водоемов. Помет содержит приглашение, заключенное в уносящихся вверх молекулах аммиака и масляной кислоты. Жуки и пчелы не откликаются на этот сигнал и продолжают свою работу. Но мухи по всему болоту прекращают выписывать извилистые траектории, их усики подрагивают: послание принято. Мухи слетаются на свежий помет и поглощают соленую жидкость, которая начинает кристаллизоваться на поверхности катышков. Оплодотворенные самки ощупывают испражнения ногами и погружают в них сверкающие белые яйца — ниже, туда, где тепло. На их щетинках остаются следы от предыдущих поисков пищи: так мухи разносят споры Splachnum.

Во влажных экскрементах споры прорастают стремительно — и вот уже катышки опутаны зелеными нитями. Скорость имеет решающее значение: рост спор должен происходить быстрее, чем разложение экскрементов, иначе мох обнаружит, что под ним нет дома. Питательные вещества, содержащиеся в помете, ускоряют развитие, и через несколько недель испражнения покрываются зеленым ковром, который состоит исключительно из Splachnum. Как и другие растения, мхи вынуждены решать, куда тратить энергию — на рост или на размножение. Если вложиться в долгоживущие стебли и листья, это даст крупные дивиденды в будущем: растение сможет, расталкивая конкурентов, оставить за собой доминирующее положение в сообществе. В данном случае размножение откладывается — поступающая в ограниченном количестве энергия обеспечивает рост. Эта стратегия эффективна в стабильных средах, где возможности для размножения гарантированно сохранятся в будущем. Среда, скорее всего, переживет растение. Но если среда изменчива, лучше вложить энергию в мобильность. Оставаться неподвижным в среде, которая скоро исчезнет, значит обречь себя на вымирание. Растение должно как можно скорее произвести множество разносимых ветром спор, чтобы те рассеялись по новым средам обитания, прежде чем эта перестанет существовать. Splachnum относится именно к таким странствующим видам: он быстро заселяет одну кучу навоза, потом перемещаются к следующей, а та, первая, между тем разлагается.

Вся жизнь растущей колонии Splachnum проходит под знаком близкого отбытия. Спорофиты появляются за одну ночь: выдающееся достижение для мха, живущего в темпе улитки. Над листьями поднимаются ножки, на конце каждой — капсула, кишащая спорами. Ни один другой мох не предается такому безудержному размножению. Капсулы нехарактерных для мха цветов — розового и желтого — раскачиваются на ветру, набухают, взрываются, извергают из себя клейкую массу окрашенных в яркий цвет спор. Мхи, ведущие себя поскромнее, доверяют своих отпрысков ветру, которому не нужно прибегать ни к каким ухищрениям, чтобы подхватить их. Splachnum растет только на экскрементах и нигде больше, поэтому он не может полагаться на ветер. Споры разлетятся только в том случае, если у них будет, во-первых, транспортное средство, а во-вторых, билет в конкретное место назначения. Splachnum, окрашенный в цвета сахарной ваты, притягивает мух — среди однообразной зелени болота те принимают растения мха за цветы. Пытаясь отыскать нектар, которого нет, насекомые покрываются липкими спорами. Почуяв запах свежего оленьего навоза, принесенный ветром, муха летит на него и оставляет на дымящейся куче споры Splachnum. И вот, однажды утром, придя на болото за голубикой, я внезапно увижу у себя под ногами соцветие Splachnum.

Владелец

У письма не было обратного адреса. Ко мне обратился человек-невидимка с предложением, от которого я не могла отказаться. В строках, написанных на толстой белой бумаге, содержалась просьба ко мне: оказать «в качестве бриолога экспертные услуги в рамках проекта по восстановлению экосистемы». Звучало неплохо.

Цель была такой: «Точно воспроизвести флору Аппалачей в саду с местными видами растений». Владелец «стремился к подлинности и желал включить мхи в программу восстановления». Более того, он просил «указаний по обеспечению соответствия видов мхов и скал внутри ландшафта». Именно так выглядела бы моя задача, если бы я приняла щедрое предложение. Подписи не было — только название сада. Слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Мало кто интересуется восстановлением экосистем, тем более — восстановлением мхов. В то время я среди прочего исследовала способность мхов закрепляться на голом камне. Приглашение идеально подходило мне. Проект заинтриговал меня; кроме того, я недавно стала университетским преподавателем, и мне, разумеется, было лестно, что мой опыт собираются использовать и платить за это деньги. Похоже, приниматься за дело нужно было срочно, и я стала строить планы скорейшего отъезда.

Я вырулила на обочину и развернула листок с указаниями, который лежал на сиденье рядом со мной. Указания требовали проявлять величайшую пунктуальность, и я старалась выполнять их. Я выехала на заре, чтобы попасть в эту прелестную долину, где голубые сиалии перелетали через извилистую дорогу и приземлялись на невероятно зеленых июньских пастбищах. Вдоль дороги тянулась старая каменная стена, и даже сидя в машине, я наслаждалась видом мха, покрывшего ее за многие годы. На юге такие стены называют «невольничьими оградами», в память о тех, чьи руки складывали их. Вековой покров Brachythecium сглаживает углы и воспоминания. Согласно указаниям, мне нужно было следовать вдоль каменной стены, пока не начнется забор из сетки. «Сверните влево, к воротам. Они откроются в 10:00». И действительно, стоило мне подъехать, как массивные ворота плавно отодвинулись в сторону, в ответ на повеление кого-то невидимого. Было поразительно наблюдать за такими мерами безопасности внутри долины, где, казалось, скорее встретится запряженная лошадьми повозка, чем электрический глаз.

Я стала взбираться по крутому подъему, под колесами хрустел гравий. У меня оставалось четыре минуты. За поворотом дороги я увидела петушиный хвост пыли на фоне голубого утреннего неба. Он стлался по склону холма передо мной, так медленно, что стало ясно: я опоздаю. Проехав перекресток, с трудом поднимаясь по холму, я разглядела то, вслед за чем плелась. Мозг отказывался считать картину реальной. Деревья не могут двигаться. Но вот оно опять — голые весенние ветви дерева, видневшегося на фоне холма: оно направлялось к вершине. Теперь я рассмотрела его как следует. То был дуб, перевозившийся на грузовике. Не дерево обычного для питомников размера, с аккуратным корневым комом, обернутым мешковиной, а большой старый дуб-патриарх. Такой рос на нашей ферме в Кентукки, громадный дуб с шершавой корой и низко сидящими разлапистыми ветвями, который отбрасывал тень величиной с дом. Обхватить его ствол можно было только вдвоем. Деревья, подобные этому, невозможно перевозить, и всё же оно было здесь — привязанное к грузовику, как цирковой слон на колесной платформе в день парада. Корневой ком, двадцати футов в поперечнике, был примотан к автомобилю с помощью стальных тросов. Грузовик остановился, и из-под капота поднялся пар. Я проехала мимо, глядя на него во все глаза.

Дорога заканчивалась площадкой, заставленной строительной техникой, причем у всех машин работали двигатели. Участок со снятым слоем почвы был окружен множеством сараев и гаражей с открытыми дверями. Я припарковалась рядом с несколькими пыльными джипами и огляделась в поисках хозяина. Десятки людей двигались в бешеном темпе, всё вместе напоминало потревоженный муравейник. Машины принимали груз и уезжали. Большинство рабочих были смуглыми и невысокими, носили синие комбинезоны и обращались друг к другу на испанском. Выделялся один мужчина в красной рубашке и белой каске. Его скрещенные руки возвещали о том, что он ждет меня и что я опоздала.

Процедура знакомства была краткой. Посмотрев на часы, он отметил, что владелец тщательно следит за использованием времени консультантов. Время — деньги. Он снял с пояса рацию, чтобы сообщить начальству о моем прибытии. Меня передали молодому человеку, который вышел из кабинета в сарае. Застенчивая улыбка и крепкое рукопожатие как бы служили извинением за недружелюбную встречу. Кажется, он хотел поскорее увести меня от средоточия работ. Это был Мэтт, свежеиспеченный выпускник колледжа с новеньким дипломом по специальности «Растениеводство», работавший в саду уже второй год. Именно он предложил владельцу нанять консультанта по мхам, который помог бы ему выполнить задачу восстановления мхов — в общем-то, непосильную для него. Мэтт знал, что результаты его труда будут хорошо видны посетителям сада. Видимо, владелец питал к мхам особую привязанность и настойчиво требовал от него достичь успеха. Следовало добиться точности в распределении посадок: мох, встречающийся в разных местах, должен был скрыть тот факт, что сад возник совсем недавно. Мэтт зашагал по свежей бетонной дорожке, пересекавшей строительную площадку, я пошла за ним. Он хотел, чтобы я первым делом взглянула на сад мхов. Владелец был в отъезде, и мы пошли через дом, чтобы сократить путь.

Только что построенное здание имело вид старого особняка, его окружали высокие деревья, высаженные в оголенную почву: тюльпанное дерево, конский каштан, искривленная сикомора. Каждое было закреплено тросами, через крону проходила черная трубка. Дуб, встреченный мной на дороге, уже прибыл, и я увидела яму, приготовленную для его корней. Ему предстояло встать прямо около стены с витражным окнами. «Не думала, что можно купить такие большие деревья», — сказала я. Мэтт ответил: «Деревья купить нельзя. Мы приобретаем землю и выкапываем деревья. У нас есть самая крупная в мире машина для пересадки деревьев». Понаблюдав за смятенным выражением на моем лице, он отвернулся, смущенно потер руки, затем вновь обрел профессиональную уверенность. «Вот этот — из Кентукки». Как он объяснил, каждое дерево обрабатывают специальными веществами, чтобы оно лучше перенесло пересаживание, после чего в кроне устанавливают систему капельного орошения: она включается и выключается по сигналу таймера, подавая жидкость с питательными веществами и гормонами для стимуляции роста корней. В саду работают опытные арбористы, и ни одного дерева еще не было потеряно. Роща, окружающая дом, целиком состоит из пересаженных деревьев: гигантские машины вырывают их из земли, потом деревья перевозят сюда, чтобы восстановить экосистему.

Проведя картой, Мэтт отключил систему безопасности, и мы вошли в дом. Внутри было прохладно, благодаря кондиционеру, и полутемно. В той прихожей, где мы оказались, устроили галерею африканского искусства. Стены украшали резные маски и ткани с геометрическим орнаментом. На каменных постаментах стояли барабан из воловьей кожи и деревянная флейта. Я остановилась и стала рассматривать их. «Всё подлинное, — гордо сказал Мэтт. — Он собирает коллекцию». Я вертела головой, Мэтт вежливо стоял рядом — мое изумление подчеркивало его статус. Каждая вещь была снабжена табличкой с указанием деревни и имени ее создателя. Впечатляющая коллекция. Посередине атриума, в витрине с системой сигнализации, тщательно скрытой от глаз, находился освещенный лампами головной убор искусной работы — вырезанный из мерцающей слоновой кости, с замысловатым узором из пчел и цветов. Меня сразу же поразило то, как нелепо смотрится он на бархатной подставке: не произведение искусства, а похищенное сокровище. Он выглядел бы куда более прекрасным на смазанных маслом черных волосах жены мастера. И куда более подлинным. Предмет в витрине кажется копией самого себя, как барабан, повешенный на стене галереи. Барабан становится настоящим, когда человеческая рука соприкасается с деревом и шкурой. Только тогда он выполняет свое предназначение.

Мы прошли через сводчатый зал с плавательным бассейном. Я была решительно озадачена: помещение украшали плитки с ручной росписью и богатая тропическая растительность. Мраморный пол сверкал, бассейн издавал пригласительное журчание. Словно в кино. Вокруг бассейна вразброс стояли шезлонги, сложенные толстые полотенца ожидали гостей, чтобы послужить им. Стоявшая на столах во внутреннем дворике стеклянная посуда была точно такого же ярко-красного цвета, что и полотенца. «Владелец приедет сюда на выходные», — пояснил Мэтт, указывая рукой на приготовления. В конце концов, мы добрались до кухни, и Мэтт подал мне картонный стаканчик с водой.

Главной заботой Мэтта был внутренний двор. Проходя через пышную зелень — его творение, — Мэтт, казалось, стал немного выше. Здесь были все мыслимые тропические растения: стрелиции, орхидеи, древовидные папоротники. Плиты на полу покрывал Plagiomnium — впечатляющий ковер из пушистой зелени, такой же мягкой, как моховая лужайка в японском саду. Мэтт изо всех сил следил за тем, чтобы мох не умирал, и постоянно наведывался в лес за живыми растениями, чтобы поверхность оставалась однородной. Мы поговорили о химическом составе воды, об особенностях почвы; он делал пометки в блокноте. Наконец-то я почувствовала, что приношу пользу, даю советы по правильному подбору мхов для сада, так, чтобы мох восстанавливался естественным образом. Я просветила Мэтта относительно этики собирания диких растения: лес не должен становиться питомником для его сада. Последний будет успешно развиваться, только если станет самоподдерживающимся. В центре сада стоял обработанный валун, выше меня и Мэтта, покрытый красивыми мхами. Каждый пучок, тщательно подобранный, оттенял неправильные формы камня. Впадина, возникшая вследствие эрозии, была заполнена идеальным шариком Bryum. По художественному уровню этот объект мог сравниться со всем, что я видела в галерее, и однако, в нем содержалось нечто фальшивое: то была лишь подделка природы. Plagiothecium не водится в таких впадинах, Racomitrium не обитает в одной среде с Anomodon, хотя, помещенные рядом, они великолепно смотрелись по колориту. Владелец хотел, чтобы всё было подлинным: разве это прекрасное, но насквозь искусственное творение соответствовало его же стандартам? Из живых существ мхи стали простым материалом для художника: так делать нельзя. «Как вы добились того, что все они растут вот здесь? — с сомнением спросила я. — Очень необычно». Мэтт улыбнулся, как ребенок, заткнувший за пояс своего учителя, и ответил: «Суперклей».

Сад мхов нелегко поддерживать, и я была впечатлена их успехами. Но какое отношение к восстановлению экосистемы имели все эти грузовики и рабочие? Когда мы наконец вышли из дома, я не увидела никакого сада с местными видами растений, только скелет сооружаемого поля для гольфа. С голой земли поднялся небольшой вихрь пыли. В ожидании травы, дорожки для тележек были выложены большими каменными плитами — громадными кусками слюдяного сланца, прожилки которого блестели золотом на весеннем солнце. Дренажный пруд посреди поля окружала стена, камням которой недавно придали ступенчатую форму.

Мэтт отвел меня на вершину каменной стены, и мы обозрели окрестности. Бульдозеры скребли и толкали земли, перекраивая участок для будущих игр. Мэтт объяснил, что владельцу не хочется видеть необработанный камень вокруг пруда. Тот выглядел так, как будто его только что взорвали, и на самом деле так оно и было. Владелец попросил, чтобы я поделилась методом выращивания мхов, способных покрыть стену. «Она послужит задником для поля, и владелец желает, чтобы всё выглядело так, будто стена стоит здесь много лет, — сказал мой провожатый. — Словно ограда старинной английской кладки. Мхи состарят ее, и надо как-то заставить их расти». Для суперклея поверхность была слишком велика.

Лишь очень немногие виды могут селиться на шершавой поверхности кислой горной породы, и ни один из них не выглядит роскошно. Большинство образует жесткую темную корку, хорошо приспособленную к суровому окружению, — но гольфист, проходя мимо, не обратит на нее внимания. Черный цвет мху, растущему на солнце, придает антоциан — растительный пигмент, защищающий растение от губительного ультрафиолетового излучения, которого могут избежать его тенелюбивые собратья. Я объяснила, что рост мха в сильнейшей степени зависит от поступления воды, а на этой голой скале ей просто негде взяться. Без влаги мох будет расти веками, а получится всё такая же черная корка. «Не вопрос, — ответил Мэтт. — Можно установить систему увлажнения. Или даже сделать водопад для орошения всей этой штуки, если будет надо».

Как видно, деньги не были проблемой. Но камню требуется время, а не деньги. Правило «Время — деньги» не работает, если переставить местами одно и другое.

Я попыталась составить дипломатический ответ. Даже без системы орошения зеленый ковер, нужный владельцу, возникнет лишь через несколько поколений. Собственно, дело заключалось не в самом росте: критический момент в этом смысле — образование колонии мха. Я потратила немало усилий, выясняя, каким образом мох решает поселиться на камне. Мы знаем, как это происходит, но очень смутно представляем себе, почему. Разносимые ветром споры, мельче частичек пыли, нуждаются в стимулировании для созревания: речь идет о правильном микроклимате. Голая скала — неблагоприятное место для обитания мха. Надо, чтобы поверхность камня обработали ветер и вода, чтобы ее протравили кислоты, содержащиеся в лишайнике. Тогда из споры выйдут тонкие зеленые нити, протонемы, которые прочно прикрепляются к скале. Если они выживут, то дадут крошечные почки, затем — лиственные побеги. Ставя опыт за опытом, мы поняли: вероятность того, что спора мха даст побег, исчезающе мала. И всё же при определенных обстоятельствах, по прошествии достаточного времени, мох покроет скалу, как покрывает старую невольничью ограду из камня. Итак, создать колонию мхов на камне — непростое дело, это загадочный, одноразовый феномен, и я совсем не знаю, как его воспроизвести. Я очень хотела бы выступить в роли успешного консультанта, решающего все проблемы, но мне пришлось сообщить плохие новости. Ничего не выйдет.

Всякий раз, когда мы переходили на новое место, Мэтт говорил что-то в рацию. Неужели кому-то было дело до того, где мы есть? Мы зашагали назад к дому, возле которого самосвалы выгружали большие камни. «Здесь соорудят террасу, — сказал Мэтт. — Владелец хочет, чтобы на всех этих камнях тоже был мох. Всё будет в тени. Как думаете, мы вырастим их тут? Если поставить систему увлажнения?» Он настойчиво добивался своего. Можно пересадить гигантские дубы, почему нельзя сделать того же самого со мхом? Почему нельзя просто пересадить его с одного камня на другой? Разве он не выживет, если обеспечить ему тень, нужную влажность и температуру? и вновь ответ был не тем, который хотел бы услышать владелец.

Может показаться, что, поскольку мох не имеет корней, переправить его на новое место несложно. Но мох — совсем не то, что клумба с многолетниками, которую я могу передвигать по саду наподобие предмета мебели. Отдельные мхи, живущие на земле, как Polytrichum, поддаются перемещению, напоминая в этом смысле кусок дернины, но те, которые предпочитают камни, необычайно устойчивы к одомашниванию. Даже при величайшем тщании попытка перенести мох с одного камня на другой, как правило, обречена на неудачу. Возможно, при этом рвутся почти невидимые ризоиды или необратимо повреждаются клетки, либо, воспроизводя их среду обитания, мы упускаем что-то принципиально важное. Мы не знаем толком. Но мох почти всегда погибает. Думаю, это что-то вроде тоски по дому. Мох очень привязан к месту рождения — мало кто из современных людей способен это понять. Для полноценной жизни ему нужно оставаться в этом месте. Его существование поддерживается усилиями предыдущих поколений лишайников и мхов, обживших этот камень. Когда споры искали, куда бы приземлиться, их предки сделали выбор и твердо держались за него. Перемещение — это не для них.

«А что если высеять их?» — спросил Мэтт, полный надежды. Это было его первое рабочее место: требовательный хозяин, почти невыполнимая задача… Я поняла, что должна дать ему хоть какую-нибудь надежду и, может быть, оправдать его ожидания относительно моей предполагаемой профессиональной компетенции.

Не существует эффективного научного способа вырастить мох на камне, но садовники рассказывают друг другу о чудесных случаях, когда мох приживался. Стоит попробовать, решила я. Садоводылюбители издавна думали о том, как ускорить рост мха на каменной стене, придать голому камню такой вид, будто он столетиями был покрыт мхом. Я слышала, что стену надо много раз поливать кислотой: та будто бы разъедает поверхность камня, образуются крошечные поры, где может закрепиться мох. Другие садовники твердо верят в конский навоз, которым следует смазывать камень. Но чаще всего советуют применять более гигиенический метод — приготовить коктейль из мха. Рецепт звучит следующим образом. Возьмите из леса образцы мха нужных вам видов, которые живут на таких же камнях. Тот же вид камня, то же освещение, та же влажность. Никаких срезанных углов: мох почувствует разницу. После этого растения помещают в блендер, добавляя туда кварту пахты, и взбивают до образования зеленой пены. Говорят, если нанести эту смесь на камень, через год-два он покроется мхом. Имеется множество вариантов рецепта: некоторые кладут йогурт, яичный белок, пивные дрожжи и другие продукты. Теоретически в этом есть некоторый смысл: мох способен регенерироваться из оборванных листьев и стеблей. При определенных условиях такой фрагмент способен породить протонему, которая закрепится на новой подложке и даст микроскопические зеленые побеги. Именно так мох размножается в природе: может быть, блендер ускорит процесс. Многие мхи предпочитают кислую среду, и ею послужит пахта — по крайней мере, до первого дождя.

Мэтт готов был ухватиться за любую соломинку, и я пообещала дать рецепты таких коктейлей, но предупредила, что не очень-то доверяю любым способам быстрого выращивания мха.

Мы прогуливались вдоль будущей террасы и беседовали. Параллельно тропинке тянулась полная камней клумба с весенними полевыми цветами, произраставшими в этой местности. Там были триллиум, увулярия и что-то со множеством листьев: венерин башмачок, поняла я. Охраняемые виды, все до одного. Это они называют восстановлением экосистемы? Клумбу? Я спросила, откуда взялись эти цветы. Мой спутник, напустив на лицо выражение «это-не-вашего-ума-дело», тем не менее заверил меня, что все они куплены в питомнике. И действительно, на каждом имелась этикетка из питомника. Ни один цветок не взят из дикой природы, подчеркнул он.

Мэтт весь день прилагал серьезные усилия, чтобы казаться скупым на слова специалистом, но природная живость и открытость постепенно брали в нем верх. Он напоминал моих студентов, стремившихся ворваться в мир и изменить его к лучшему. То была первая должность, которую ему предложили: так хорошо, что даже не верится. Работа была творческой, платили ему больше, чем он думал, будучи новичком. Примерно через год у него появились сомнения — правильно ли здесь ведут дела? — и он решил уйти. Но хозяин пообещал поднять зарплату, если он останется. Недавно Мэтт приобрел прелестный домик, жена его ждала ребенка, так что ему предстояло поработать здесь еще сколько-то времени.

Вернувшись в поле зрения мужчины в белой каске, Мэтт ускорил шаг и пошел по строительной площадке, говоря в свою рацию, как человек, имеющий перед собой четкую цель. Я последовала за ним, надеясь, что тоже выгляжу как занятой специалист. В голове зазвучали его слова: «Время — деньги». Мы направлялись по одной из дорог, расходившихся от двора, как спицы — от ступицы колеса.

Когда нас уже нельзя было увидеть из окон построек, Мэтт оглянулся и сбавил темп. «Вы не против, если мы срежем путь?» — спросил он. Мы сошли с дороги туда, где росли деревья, и через несколько шагов запах дизельного топлива был вытеснен ароматом весеннего леса. Под покровом деревьев Мэтт заметно расслабился. Выключив рацию, он усмехнулся с заговорщическим видом и сунул свой головной убор в задний карман. Внезапно мы почувствовали себя детьми, сбегающими из школы, чтобы поудить рыбу. «Здесь недалеко, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы посмотрели, какие мхи растут в этих краях. Может быть, вы определите, годятся ли они для террасы. Я бы попробовал сделать тот самый коктейль». Он повел меня кратчайшим путем, через дубовую рощу. Местами на лесной подстилке лежали камни, и я останавливалась, желая поглядеть на мхи. Мэтт проявлял нетерпение. «Не стоит заморачиваться с этим, всё хорошее — вон там». И он был прав.

На вершине скалистого хребта обнаружился крутой обрыв; внизу лежала тенистая долина. Мы спустились по уступам массивных скал, стараясь не повредить моховой ковер. Горная порода Аппалачей здесь была собрана в складки и деформирована за миллиарды лет геологического давления, после чего ее облик изменился под воздействием ледника. Результатом стали каменные изваяния с ломаными линиями и неправдоподобными углами, как если бы кубист изобразил покрытый мхом ландшафт. Время проделало на поверхности каждой скалы расселины, вроде морщин на лице старика. Эти расселины хорошо видны благодаря черным полосам Orthotrichum, тогда как большинство влажных уступов покрыто толстым слоем Brachythecium. Я подумала, что именно это послужило источником вдохновения для Мэтта, когда тот решил попробовать суперклей для создания своего сада. Прелестное, захватывающее дух зрелище: гобелены из старого мха. Мэтт показывал каждый уголок и закуток утеса, с очевидным знанием дела показывал каждый уголок обнажения. Я решила, что он не раз сбегал сюда, отлынивая от работы. «Именно такого вида хочет владелец, когда говорит о террасе, — сказал он. — Однажды я привел его сюда, и он влюбился в это место. Мне надо только найти способ вырастить всё это возле дома». Я отчего-то подумала, что плохо объяснила ему проблему и снова пустилась в рассуждения об отношениях мха со временем. Моховой поросли на этом утесе, вероятно, несколько сотен лет. Если в точности воспроизвести здешний микроклимат, а затем сделать коктейль из нескольких видов мха, возможно, появится шанс. Но и тогда это займет годы. Мэтт записывал всё в блокнот.

Мы вернулись на дорогу и посмотрели на часы. Время, назначенное для нашей встречи, истекло. Мэтт признался, что владелец чрезвычайно скуп и следует строго соблюдать расписание, особенно когда привлекаются специалисты извне. Рабочие забирались в грузовики — их должны были отвезти ко входным воротам, которые запирали в пять вечера. Стоя рядом с машинами, Мэтт передал мне указания относительно отчета, который владелец хотел получить в трехдневный срок. Перед отъездом мне пришлось задать вопрос, поскольку никто ни разу не произнес имени этого человека. «Кто владелец? И кто задумал этот проект?» Мой спутник быстро выдал заученный ответ, не глядя мне в глаза. «Я не вправе говорить. Он очень богат». Но это я и сама поняла.

По пути к воротам я глядела по сторонам — не попадутся ли следы восстановления экосистемы? Пока я не видела ни одного. Только дом и поле для гольфа. Слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Я размышляла об этом могущественном человеке, безымянном, невидимом, собравшем столько ресурсов для создания сада. Анонимный филантроп, не желающий огласки, или прячущийся от всех известный человек?

О моем скором отъезде сообщили по рации, и когда я достигла границы поместья, ворота открылись, а потом бесшумно затворились за мной.

* * *

Вернувшись в свой кабинет, я написала безобидный отчетец, попытавшись просветить Владельца, объяснить, что поставленную им задачу выполнить почти невозможно. Даже потратив все деньги мира, вы не вырастите мох на голом камне в короткий срок. Нужно время. Я приложила список всех видов, встреченных нами, пояснения насчет среды, которая им требуется, и указания по правильному выбору видов для сада мхов. Как настоящий ученый, я отметила, что если они действительно хотят вырастить мох на камне, то должны рассмотреть вопрос о финансировании совместного исследовательского проекта. И включила рецепты коктейлей с пахтой и навозом — кто знает?

Через несколько недель мне прислали чек. Не могу сказать, чтобы я была очень довольна работой. Всё это предприятие рекламировали как образовательный проект по восстановлению растительности, но оно подозрительно напоминало попытку уклонения от налогов со стороны богатого человека, построившего новый дом, имеющего слабость ко мху и жаждущего контролировать всех и вся. Может, там, куда отправлялись мужчины на грузовиках, и шла добротная работа по восстановлению экосистемы, но я ее не видела.

Поэтому я удивилась, когда через год раздался звонок от Мэтта. Он спросил, могу ли я снова приехать и помочь им. По его словам, дело заметно продвинулось, и он очень хочет показать мне сад. Когда я приехала, то нигде не нашла его. Меня сопровождала бойкая молодая женщина, которой поручили показать мне сады. Я спросила, что с Мэттом; оказалось, его перебросили на другой проект — может быть, на сад с азалиями. Женщина торопливо провела меня к дому. «Владелец хочет, чтобы вы посмотрели, как мы обустроили террасу со мхом. Закончили буквально в прошлом месяце».

Вот это преображение! Всего за год всё состарилось на сто лет. Кентуккийский дуб выглядел так, будто всегда рос здесь, на месте строительного мусора появились зеленые лужайки. Там, где прошлой весной громоздилась куча голых камней, возникла потрясающая копия вершины одной из Аппалачских гор с местной растительностью. Азалии с извилистыми стволами отбрасывали светлую тень на темные камни, расположенные в убедительном беспорядке — казалось, будто сосны растут на дне глубоких расщелин. Посадки орляка и восковника шли вдоль дорожек, которые вели к группам видавших виды садовых стульев. Всё и вправду выглядело старым. И — к моему изумлению — каждый камень был отделан мхом: чудесный толстый ковер, сотканный точно из тех видов, что нужно. Brachythecium увенчивал скалы, Hedwigia тянулась по краям. Orthotrichum искусно окаймлял скальные выступы, напоминая черные каллиграфические знаки на старом пергаменте. Выглядело потрясающе: совершенство в каждой детали. А ведь этому творению было две недели от роду. Учитывая результат, мне, пожалуй, стоило пересмотреть свои взгляды на достоинства коктейлей из мха.

Мою провожатую не очень-то заинтересовали бурные восхваления сада, сыпавшиеся из моих уст. Придерживаясь расписания, она торопила меня — надо было пойти во внутренний двор на другой стороне дома. Красивое мощение плиткой под пересаженными деревьями. «Владелец хочет знать, как избавиться от мха между камнями», — сказала она и замерла, занеся ручку над блокнотом. Я не знала, что ответить. Множество усилий потрачено ради того, чтобы мох рос в одном месте, там же, где он решил поселиться сам, его хотят уничтожить.

Мы прошли обратно на главную подсобную площадку, где сновали землеройные машины. Громкие сигналы раций, люди в форме, ощущение спешки: казалось, здесь проводят военную операцию. Сержанты в касках патрулировали местность, сидя в джипах, меж тем как грузовики с гватемальскими пехотинцами в кузове, чье вооружение составляли лопаты и садовые пилы, уезжали прочь; все они повиновались приказам Владельца.

Меня тоже втолкнули в джип, и мы покатили по неровной свежепроложенной дороге, зиявшей среди дубравы. Водителя прислали специально, чтобы отвезти меня, но он не знал почти ничего о том, куда мы едем. Увижу ли я Мэтта? «Уже почти на месте», — рявкнул водитель, общаясь по рации. Импровизированная дорога заканчивалась небольшой поляной, на которой стоял ярко-желтый кран. Солнце освещало сложенные в штабель пустые палеты. По краям поляны, в тени, стояли загадочные фигуры, укутанные в подвязанную шпагатом мешковину, словно статуи, ждущие открытия. Среди деревьев стояли мускулистые мужчины, склонившие друг к другу головы в касках: там что-то обсуждали. Один вышел вперед и воодушевленно представился: Питер, дизайнер, специалист по натуральному камню. Он был страшно рад видеть меня, поскольку им требовался совет, прежде чем продолжить работу. Владелец привез его сюда специально для этой операции. Он был обеспокоен тем, что они могут испортить мох — не взгляну ли я на всё это? Мы присоединились к группе мужчин, и они начали рассматривать новенького — женщину, владеющую тайнами мхов.

Этих господ представили мне как мастеров по точным взрывам, прибывших из Италии. Перед нами возвышался объект, над которым они хлопотали: скала со множеством неровностей, густо покрытая мхом. Я сразу признала ее: тот прекрасный небольшой утес, куда в прошлом году приводил меня Мэтт. Половины его уже не было. По сути, здесь работала почти специализированная команда. Питер, дизайнер по камням, выберет самые красивые участки скалы, те, где сланец был пронизан кварцевыми жилами и где мхи выглядели особенно красивыми. Затем взрывники определят места для закладки зарядом и отделят от утеса нужную часть. И наконец, менее квалифицированные рабочие погрузят ее с помощью крана на палету и обернут влажной мешковиной, чтобы не повредить драгоценный мох. Я тут же поняла, что прелестные камни террасы ни разу не соприкасались с коктейлем из мха. Мои ладони вспотели.

У них было множество вопросов. Надо ли обертывать камни перед взрывом? Правильно ли Питер всё рассчитал — переживут ли эти мхи перевозку? Как долго можно держать мох под мешковиной? Могу ли я поработать с Питером и дать советы насчет того, куда именно поставить тот или иной камень, чтобы мхи чувствовали себя хорошо? Владельца расстраивало то, что мхи, похоже, увядали, будучи помещенными на новое место. Извлечение каждого куска скалы обходилось очень дорого, и он не желал тратить денег зря. Меня воспринимали как нового члена команды, нанятого специально для этой работы. Я переводила взгляд с одного лица на другое, надеясь найти признаки несогласия, но видела лишь решимость выполнить данное им поручение. Я словно впала в оцепенение: меня заманили в ловушку, сделали орудием в руках Владельца. Никогда не думала, что мой совет может послужить таким целям, что я невольно стану консультантом в деле уничтожения.

Рабочие чрезвычайно заботливо обращались с ворованным мхом и, видимо, были искренне заинтересованы в том, чтобы он чувствовал себя хорошо. Перед тем как переместить кусок скалы, его смачивали и тщательно завертывали в мешковину. Они делали всё, как я сказала, чтобы у мха были шансы выжить. Разлученный со своим домом мох, видимо, заболевает, из ярко-зеленого становится желтым. Владелец не желал бросать деньги на ветер и перевозить камни, если мох обречен на гибель. Для этого устроили сортировочный пункт: пытались выходить тех, кто потенциально жизнеспособен, отсеять тех, кто всё равно умрет. Пункт оборудовали под большим белым навесом, на лугу, перед дорогой к усадебному дому. Это крайне напоминало полевой госпиталь. По сторонам имелись теневые экраны, чтобы поддерживать под навесом необходимую влажность. Сопла системы орошения извергали воду. Здесь не скупились ни на какие расходы. На палетах лежали оторванные взрывом глыбы, на которых сиротливо приютился мох.

Мне предстояло определить диагноз и дать предписания. Какие мхи можно спокойно отвезти к дому, а какие бросить? Я думала о врачах, которым велели встречать на берегу корабли с невольниками. Они проверяли человеческий груз, отбирали на продажу самых здоровых, тех, кто с наибольшей вероятностью выжил бы в новой для них среде. Что есть меньшее из двух зол? Чтобы тебя продали в рабство или бросили умирать? Я бродила среди страдающих глыб, чувствуя себя такой же разлученной с домом и бессильной, как они. Мне хотелось закричать: «Остановитесь», но было слишком поздно. Я стала соучастницей этого. Уже не помню, что я сказала. Надеюсь, что-то вроде «Спасите всех».

Я хотела увидеть Владельца, встретиться с ним лицом к лицу, сказать всё, что я думаю о его предательстве, но он оставался невидимым. Кто готов уничтожить дикую скалу с пышной порослью мха, чтобы его сад выглядел старинным? Кто купил время, кто купил меня? Он — Владелец. Какой властью обладает этот безликий человек, раз никто не назвал его имени?

Я попыталась понять, что это такое — владеть вещью, особенно живым существом, обитающим в дикой природе. Иметь исключительные права на его судьбу? Распоряжаться им по своему желанию? Не давать другим пользоваться им? Похоже, собственнический инстинкт присущ только человеку, он скрепляет общественный договор, удовлетворяющих жажду бесцельного обладания и контроля.

Уничтожить дикое животное или растение из тщеславия — мощный акт утверждения своей власти. Его не приобщить к коллекции, оно всё равно останется диким. Будучи оторванным от корней, такое существо утрачивает свою природу. Когда существом завладевают, оно становится объектом и перестает быть собой.

Расколоть утес, чтобы похитить мох, — преступление, но не против закона, ведь человек «владеет» этим утесом. Легко назвать это похищение актом вандализма. И всё же этот человек нанимает группу специалистов, чтобы те бережно обернули покрытые мхом камни. Владелец любит мох. И любит пользоваться властью. У меня нет сомнений, что он искренне пытался защитить мох от повреждений, поскольку тот вписывался в его концепцию ландшафтного дизайна. Но, по-моему, нельзя любить что-то или кого-то и одновременно владеть им. Владеть — значит ограничивать изначальную независимость существа, обогащать того, кто обладает, и умалять того, кем обладают. Если бы он и вправду любил мох больше, чем стремился контролировать его, он оставил бы всё как есть и приходил каждый день, чтобы любоваться им. Барбара Кингсолвер пишет: «Самая бескорыстная любовь — правильно поступать с тем, чем мы дорожим, защищать его, но не удушать в своих властных объятиях».

Интересно, что видит Владелец, глядя на свой сад? Может, для него здесь и вовсе нет живых существ — только произведения искусства, безжизненные, как молчаливый барабан в зале с его коллекцией. Думаю, истинная сущность мха остается скрытой для него, и всё же он хочет прежде всего подлинности. Он готов платить большие суммы, чтобы у его дверей росли сообщества мхов, подлинные, такие же, как в дикой природе, приятные глазу гостя. Но как только мхом начинают обладать, его подлинность улетучивается. Мхи не выбирали его в приятели, они стали его рабами.

Меня отвезли на подсобную площадку, обращаясь со мной холодно, как с членом команды, не желающим играть вместе со всеми. Я устало добрела до своей машины и увидела, как Мэтт садится в свой пикап. Он вел себя довольно дружелюбно и сказал, что его перебросили на другой проект. Теперь он не отвечает за мох. При этих словах на его лице отобразилась твердая решимость: «Больше никогда не буду этим заниматься». Но, зная о моем интересе к ним, он захотел показать мне кое-что. Мы забрались в его потрепанный пикап, он выключил рацию, в которой непрерывно звучали какие-то требования. Разговор шел о его новорожденной дочери, об азалиях, но террасного сада мы не касались. Он повез меня через лес, на дальний конец поместья, по дороге, которую использовала служба безопасности. Вдоль границы тянулось электрическое заграждение из четырех проводов, с выступами наружу — чтобы отгонять оленей и других нарушителей. Почва под оградой была обработана гербицидом «Раундап», выжегшим всю растительность. На полосе шириной в десять футов не осталось ни папоротников, ни полевых цветов, ни кустарников, ни деревьев. Погибло всё, кроме мха. Устойчивый к химикатам, он захватил пространство, множество колоний мха — потрясающее одеяло с тысячами оттенков зеленого цвета. Это и был настоящий сад мхов, устроенный Владельцем, в миле от его дома, росший под электроизгородью, орошаемый гербицидным дождем.

Лес благодарен мху

С вершины пика Мэрис, где слышен только шум ветра, можно наблюдать за разворачивающейся борьбой. Местность, что тянется до океана, сверкающего в семидесяти милях отсюда, разбита на участки. Здесь кое-как соседствуют пятна красной земли, гладкие сине-зеленые склоны, яркие желто-зеленые многоугольники и бесформенные темно-зеленые ленты. Береговой хребет Орегона напоминает лоскутное одеяло — лес рядом с вырубками; второе и третье поколения дугласовой пихты возвращаются сюда, чтобы свершить месть. В мозаике ландшафта есть и малочисленные остатки изначального леса, древней поросли, некогда простиравшейся от долины Уилламетт до моря. Пейзаж, раскинувшийся передо мной, больше похож на потрепанные обрывки, чем на ткань с правильным узором. Он словно отражает нашу нерешительность — мы так и не поняли, какими хотим видеть свои леса.

Хвойные леса Северо-Запада известны обилием влаги. Дождевые леса умеренной зоны в Западном Орегоне получают до ста двадцати дюймов осадков в год. Благодаря мягким дождливым зимам деревья могут расти круглый год, а вместе с ними — и мох. Все поверхности в таком лесу покрыты мхом. Пни и бревна, вся лесная подстилка зеленеют: это торчащие как попало ветки и листья Rhytidiadelphus и полупрозрачные куртины Plagiomnium. На стволах деревьев видны перья Dendroalsia — кажется, что там сидят большие зеленые попугаи. Кусты клена завитого сгибаются под тяжестью двухфутовых занавесей Neckera и Isothecium. Ничего не могу с собой поделать: сердце мое бьется быстрее, когда я оказываюсь в этих лесах. Возможно, в насыщенном испарениями мха воздухе есть нечто ядовитое, он пропитывается этим, проходя сквозь блестящие листья.

Коренные жители этих лесов, как и их собратья по всему миру, возносят традиционные благодарственные молитвы, в которых отдается должное рыбам и деревьям, солнцу и дождю за то, что они вносят свой вклад в благополучие всех нас. Каждое существо, с которым связана наша жизнь, именуется и восхваляется. Прошептав утренние слова благодарности, я прислушиваюсь на мгновение: не последует ли ответ? Я часто думаю о том, осталась ли у земли какая-либо причина выражать признательность людям. Если леса твердят молитвы, полагаю, они благодарят мох.

Красота мха в этих лесах определяется не только внешними свойствами. Мох необходим для жизнедеятельности дождевых лесов умеренной зоны. Он не только благоденствует в этой влажной среде, но и активно участвует в ее формировании. Когда капли дождя достигают полога леса, у них есть множество путей вниз. На подстилке оказывается лишь небольшая часть дождевой воды. Мне доводилось стоять в лесу во время ливня — я осталась сухой, будто взяла с собой зонтик. Листья перехватывают капли, и те устремляются к веткам. В месте развилки встречаются две капли, потом еще две, и там, где сходится много веток, образуются небольшие ручейки. Словно притоки древесной реки, все они впадают в струю, которая течет по стволу.

Мне нравится стоять, надвинув капюшон, у самого ствола во время проливного дождя и наблюдать за потоком. Кора впитывает первые капли, словно высохшая почва. Затем углубления в коре заполняются до отказа, вода перехлестывает через «берега» и разливается по всей поверхности. Там, где есть выступы, возникают крошечные Ниагары, смывающие кусочки лишайника и беспомощных клещей. Проходя по веткам, они захватывают твердые частицы: пыль, экскременты насекомых, микроскопический мусор — всё это уносится вместе с водой и растворяется в ней. Поэтому поток на стволе дерева намного богаче питательными веществами, чем чистая дождевая вода, которая породила его. Омывая дерево, дождь гонит воду, теперь уже мутную, прямо к ожидающим ее корням. Такой перенос питательных веществ от коры к почве позволяет сохранить их для дерева: они не теряются в лесной подстилке. Почва благодарна мху.

Подобно мешкам с песком в русле реки, куртины мха замедляют, кроме прочего, прохождение дождевой воды по стволу дерева. Когда вода течет по мху, значительная ее часть поглощается крохотными капиллярными пространствами растений. Вода удерживается в конических верхушках листьев и поступает в крошечные дренажные трубки вогнутых резервуаров у основания каждого листа. Даже мертвые части колонии мха, старые листья и спутанные ризоиды, могут становиться преградой для влаги. Никто не измерял, сколько воды могут удерживать мхи в Орегоне, но в богатых мхом влажных тропических лесах Коста-Рики они поглощают 50 000 литров воды на гектар леса в течение отдельно взятого дождя. Легко видеть, что уничтожение лесов тут же влечет за собой затопление земель. Мшистые стволы остаются полными влаги еще долго после окончания дождя, медленно теряя воду на протяжении недели. Когда луч света пронзает лесной полог и попадает на куртину мха, вы видите поднимающийся пар. Тучи благодарны мху.

С моря ежевечерне накатывает туман. Высоко в пологе мох готов улавливать его и превращать в серебристые ягоды. Сложносоставная поверхность колонии мха покрывается жемчужинками воды: волосообразные кончики листьев и нежные веточки способствуют конденсации тумана. Далее, стенки клеток мха богаты пектином, связывающим воду соединением, тем самым, которое превращает клубнику в джем. Пектин дает мху возможность поглощать водяной пар прямо из атмосферы. Даже в отсутствие осадков мох собирает воду, которая медленно стекает на землю: почва остается влажной, что необходимо для роста деревьев — получается, что те, в свою очередь, оказывают поддержку мху.

* * *

Я люблю бумагу, очень люблю — ее невесомую силу, ее пригласительную белизну. Я люблю видеть, как она пребывает в ожидании: чистый белый прямоугольник в гладкой дубовой раме моего стола. Зернистая поверхность дуба пульсирует и улавливает свет так, как неспособен сделать ни один побочный продукт нефтепереработки. Я люблю сосновые панели, которыми отделан мой домик, и запах древесного дыма осенней ночью. Но несмотря на мои интимные отношения с тем, что дает лес, я грущу, когда вижу грузовик с бревнами на шоссе, особенно в дождь, когда к стволу еще цепляются комки мха, на которые попадают грязные брызги с автопоездов. Всего несколько дней назад, когда бревна еще были деревьями, этот мох таил в себе лесную влагу, а не полную дизельного топлива и масла воду, летящую с шин на автомагистрали I-5.

Я не могу удержаться от того, чтобы не поковыряться в своей непоследовательности: так язык ощупывает шатающийся зуб. Я окружаю себя настоящими, природными лесными дарами, но выступаю против сплошных вырубок, естественного ответа на мои желания. В Орегоне вырубают «рабочий лес», деревья-трудяги, которые дают мне аккуратную стопку бумаги и крышу моего дома. Я переживаю внутри себя тот же самый конфликт, что и при виде местности, разбитой на куски. И я решаю, что должна сразиться со своим невежеством и отправиться в место сплошной вырубки.

Солнечным субботним утром мы с моим приятелем Джеффом отправляемся к Береговому хребту. Вырубку найти нетрудно. Между дорогами общего пользования и вырубками должны сохраняться буферные полосы, чтобы водители видели лес из окон своих машин: таков федеральный закон. Лесозаготовители жалуются на то, что деревья остаются невырубленными, но эти узкие, скрывающие всё стены леса могут сослужить хорошую службу промышленности: у проезжающих по дороге создается иллюзия, будто лес не трогают, протесты общественности становятся тише. Мы съезжаем на новопроложенную лесовозную дорогу: ворота, предупреждающие знаки. Здесь нет экрана между вами и землей. Мы чуть не поворачиваем обратно. Я стараюсь всё объяснить самой себе: тошноту вызывает головокружение от крутых подъемов и спусков, холодный пот — беспокойство, причиняемое лесовозами. Но я знаю, что на самом деле причина этого — страх и насилие, таящееся за каждым поворотом. И горе, горе, которое поднимается от пней и впитывается в нашу кожу.

Все мы хотели бы отвернуться от этой картины, но лучше посмотреть на то, к чему приводит наш выбор. Мы с Джеффом завязываем походные ботинки и шагаем по склону. Я изо всех сил пытаюсь найти хоть какие-нибудь остатки мха, признаки начинающегося восстановления. Но вижу лишь пустыню, полную пней, да истерзанные растения, ставшие ржаво-коричневыми под яркими лучами солнца. Вместо роскошной подстилки — валы лесосечных отходов. Вместо запаха влажной земли — смола, сочащаяся из срезов пней. Трудно поверить, что и на вырубку, и на соседний участок старовозрастного леса попадает одно и то же количество прекрасной, чистой дождевой воды. Земля суха, как опилки. Вода приносит мало пользы без удерживающего ее леса. Ручьи, протекающие по вырубкам, несут гораздо больше воды по сравнению с теми, что текут через лес. В отсутствие поросшего мхом леса вода становится коричневой из-за частичек почвы, уносимых к морю; потоки, где обитает лосось, заиливаются. Реки благодарны мху.

Этот обнаженный участок земли будет заполнен саженцами дугласовой пихты, высокопроизводительной монокультуры. Но одни деревья — еще не лес: многим организмам требуется потратить немало труда, чтобы вновь заселить место вырубки. Мхи и лишайники, чрезвычайно важные для правильного функционирования леса, очень медленно распространяются среди новых посадок. Исследователи леса приложили большие усилия для выявления практик, способствующих восстановлению биоразнообразия в лесах. Старые бревна нужно оставлять на месте, это среда обитания микориз и хвостатых земноводных; мертвые деревья становятся домами для дятлов. Нынешняя политика в отношении лесов покоится на справедливом мнении о необходимости ускорить рост эпифитов, поэтому старые деревья должны стоять — на них поселится мох, колонизирующий новый лес. Есть надежда, что стволы дугласовой пихты, вновь высаживаемой монокультуры, покроются мхом, который придет с немногих уцелевших деревьев. Но для начала оставшиеся участки мохового ковра — острова в океане пней — должны пережить гибель окружающего их леса.

Далеко внизу на склоне я замечаю одного из выживших. На горячем ветру вьется полосатая лента — предупреждение для лесорубов: это дерево оставили, чтобы соблюсти требования закона и вновь насадить лес. Я скатываюсь к нему по склону к нему, уворачиваясь от вороха срубленных сучьев. Дожди проделали вымоину в холме. Я прыгаю, и там, где приземляюсь, поднимается облако пыли. Выжившее дерево стоит одиноко, будто последний человек на Земле. Нет никакой радости в том, что ты избежал пилы, если все остальные теперь едут на лесопилку в Роузбург.

Я думала найти под выжившим деревом тень, но его ветки растут так высоко, что тени виднеются поодаль, между пнями. Взглянув наверх, на полог, я вижу, что пометивший это дерево сделал умный выбор. Это превосходный образец с роскошной кроной, один из тех, по которым сразу распознаешь старый лес. На стволе и ветвях — скелеты мхов. Солнце выбелило всё, что в них было зеленого, коричневые коврики отслаиваются. Подо мхом обнажились корневища папоротника. Кончики Antitrichia шуршат на ветру. Мы стоим и не знаем, что сказать.

Пойкилогидридные свойства мха дают возможность представителям многих видов высыхать и возрождаться с приходом воды. Но местные виды привыкли к постоянному присутствию мягкой лесной влаги, и их запас прочности уменьшился. Сожженные солнцем, они вряд ли доживут до возвращения леса. Меня приободряет то обстоятельство, что творцы политики в отношении лесов подумали о мхе и его присутствии в новых посадках. Однако мох переплетен с тканью леса и не может существовать сам по себе. Если для них предусмотрено место в возрождающемся лесу, нужно предоставить им надежное убежище. Если бы меня спросили, я высказалась бы за оставление достаточно обширных участков, способных удерживать влагу, дающих достаточно тени для всего сообщества мхов. Что хорошо для мха, хорошо для хвостатых земноводных, тихоходок и дроздов.

* * *

Между мхом и влажностью существует положительная обратная связь: чем больше мха, тем выше влажность. А чем выше влажность, тем больше будет мха, это уж непременно. Мох постоянно испаряет воду, и именно этим обусловлены многие важнейшие свойства дождевых лесов умеренной зоны, от птичьего пения до присутствия банановых слизней. Без насыщенного влагой воздуха мелкие создания высохнут слишком быстро из-за громадной площади поверхности: жидкостный коэффициент, только и всего. Чем суше воздух, тем суше они. Без мха будет меньше насекомых и — поднимемся вверх по пищевой цепочке — возникнет нехватка дроздов.

Насекомые находят укрытие в моховом ковре, но редко поедают побеги мха, так же как птицы и млекопитающие; исключение — некоторые крупные спорофиты, богатые протеином. Причиной является то ли высокое содержание фенольных соединений в листьях мха, то ли низкая питательная ценность последних. Те же представители фауны, которые заглатывают мох, выплевывают его почти нетронутым. Неперевариваемые волокна мха были найдены в неожиданном месте — в фекальной пробке спящих медведей. Видимо, перед тем как впасть в зимнюю спячку, медведи как следует наедаются мхом, и в результате их пищеварительная система не дает совершаться дефекации во время долгого сна.

В стадии личинки многие насекомые скрываются среди мха и остаются невидимыми до момента преображения. Сбрасывая старую оболочку, они свободно воспаряют на своих новообретенных крыльях в воздух, насыщенный испарениями мха. Они питаются, спариваются, а через несколько дней откладывают яйца в мягкий мох и улетают прочь. После этого их пожирают дрозды-отшельники, чьи гнезда выстланы мхом.

Мягкий и пластичный, мох служит материалом для гнезд многих птиц, от бархатистой чаши крапивника до свисающей корзины виреона. Чаще всего он устилает дно гнезда, не давая яйцам разбиться и работая в качестве изоляции. Однажды мне попалось маленькое гнездо колибри, украшенное по краю развевающимся мхом, который напоминал тибетские молитвенные флаги. Птицы благодарны мху. Не только они применяют мох для отделки своих жилищ: белки-летяги, полевки, бурундуки и многие другие выстилают норы бриофитами. Даже медведи делают так.

Длинноклювый пыжик — птица, обитающая на тихоокеанском побережье и питающаяся разнообразной морской живностью. В течение нескольких десятилетий его популяция сокращалась, сейчас он считается видом, которому угрожает исчезновение. Почему это происходит, неизвестно. Другие прибрежные птицы гнездятся на берегу, где много пищи, облепляют утесы и отмели. Но не длинноклювый пыжик. Считается, что его гнездовья скрыты — никто никогда не видел их. На самом же деле пыжики устраивают гнезда на вершинах старых деревьев, далеко от тех мест, где питаются. Каждый день эти птицы проделывают путь вглубь материка — до пятидесяти миль, — направляясь к девственным лесам Берегового хребта. Исчезновение пыжиков связано по преимуществу с исчезновением этих лесов. Как выяснили ученые, пыжики откладывают яйца главным образом в гнездах, сделанных из Antitrichia curtipendula, чудесного золотисто-зеленого мха, эндемика Тихоокеанского Северо-Запада, встречающегося, впрочем, и в других частях света. Существование этой парочки — мох и длинноклювый пыжик — зависит от существования девственного леса.

Кажется, будто весь лес сшит нитями мха. Иногда это тонкий узор где-нибудь на заднем плане, иногда — заметные издалека блестящие ленты насыщенного темно-зеленого цвета. Папоротники, украшающие стволы и ветви деревьев в девственных лесах, никогда не крепятся корнями к коре, только ко мху. Папоротники благодарны мху. Лакричный папоротник пропускает свои корневища под мхом, закрепляясь в наносах органической почвы.

Деревья-башни и мхи-карлики вступают в устойчивые отношения друг с другом, как только появляются на свет. Моховой покров часто служит питомником для юных деревьев. Если семя сосны упадет на голую почву, его могут расплющить капли во время сильного ливня, его может унести муравей, забирающий всё, что считает полезным. Нарождающийся проросток может высохнуть на солнце. Но если семя окажется на постели из мха, оно будет в безопасности среди облиственных побегов, способных удерживать воду дольше, чем почва, и обеспечивающих ему преимущество на старте. Взаимодействие семени и мха не всегда проходит гладко: развитие саженца может остановиться, если семя невелико, а мох состоит из крупных растений. Но зачастую мох дает дереву возможность прижиться. Покрытые мхом бревна нередко называют «бревнами-кормильцами». Результат этого «кормления» — стройные силуэты некоторых канадских елей: первоначально они росли на влажных бревнах. Деревья благодарны мху.

Влага порождает мох, а мох порождает слизней. Банановый слизень, скользящий по мшистым бревнам, пожалуй, может считаться неофициальным талисманом тропических лесов Тихоокеанского Северо-Запада: туристы удивляются при виде пятнистого желтого моллюска шести дюймов в длину, растянувшегося на тропе. Слизни питаются многочисленными обитателями моховой дернины и даже самим мхом. Один мой друг-биолог, интересующийся всякой мелочью, однажды, ожидая автобуса, собрал немного слизневых фекалий и принес их домой, чтобы рассмотреть под микроскопом. Конечно, там оказалось множество мельчайших кусочков мха, и, к счастью, он позвонил мне, чтобы сообщить хорошую новость. Слизни поедают мох и взамен способствуют его распространению. Наверное, биологи порой ведут не самые подходящие застольные беседы, но нам редко бывает скучно.

Банановые слизни наиболее многочисленны утром, когда их слизистые следы еще блестят на бревнах. Похоже, они исчезают к тому времени, когда высыхает роса. Куда же они деваются? Я нашла их убежище однажды днем, изучая растительность на гниющих бревнах. Снимая слой Eurhynchium с массивного бревна, я обнаружила то, что выглядело как целое общежитие банановых слизней. Каждый лежал в отдельной комнатке из губчатой древесины, уютно устроившись между прохладным влажным бревном и одеялом из мха. Я поспешно накрыла слизней, пока солнце не застало их спящими. Слизни благодарны мху.

Бревна на лесной подстилке дают приют не только слизням и жукам, они играют важнейшую роль в обеспечении питательного цикла внутри всей экосистемы. Здесь живут грибы, отвечающие за разложение, и их существование в сильнейшей степени зависит от постоянного увлажнения бревна. Моховое покрытие не дает бревну высохнуть, в такой среде мицелий грибов чувствует себя отлично. Нитевидный мицелий — невидимая часть любого гриба, рабочее орудие сил разложения. Многие виды грибов встречаются только в густом моховом покрове.

Прекрасные грибы, которые мы видим, лишь верхушка айсберга, эффектная репродуктивная стадия, крошечный сад на поверхности бревна. Грибы благодарны мху.

Есть особая разновидность грибов, крайне необходимых для жизнедеятельности леса: они также обитают на земле, под покровом мха. На поверхности лесной подстилки мы видим спутанные куртины Rhytidiadelphus и щетки Leucolepis. Под ними, в гумусе, в симбиозе с корнями деревьев живут микоризные грибы. Само слово «микориза» буквально обозначает «корень (rhiza) гриба (mycos)». Деревья предоставляют им приют и питают сахаром, образующимся в результате фотосинтеза. В обмен грибы углубляют в почву свой нитевидный мицелий, чтобы найти питательные вещества для дерева. Здоровье и мощь многих деревьев зависит от этой дружеской связи. Недавно выяснилось, что плотность микориз значительно увеличивается, если их покрывает слой мха. На голой почве это партнерство оказывается куда менее плодотворным. Содружество мха с микоризами, возможно, объясняется равномерной влажностью и запасом питательных веществ под покровом мха.

Изучать подпочвенные взаимодействия между микроскопическими организмами особенно трудно, но одной группе исследователей удалось выявить сложную трехстороннюю связь. Отслеживая идущий через лес поток фосфора, они нашли следы этого вещества на извилистом пути, начало которому кладет дождь. Вода, проникающая сквозь полог леса, смывает фосфор с еловых иголок на мох; он хранится там, пока нити микориз не проникнут в моховую куртину. Нитевидные гифы с помощью внеклеточных энзимов поглощают фосфор, спрятанный в мертвых тканях мха. Грибы запускают гифы не только в мох, но и в корни ели: образуется своего рода мост между мхом и деревом. Эта сеть, основанная на взаимности, гарантирует, что фосфор будет перерабатываться до бесконечности и ничто не пропадет зря.

Отношения взаимности, соединяющие мох с лесным сообществом, могут подсказать кое-что и нам, людям. Мох мало что берет себе — лишь самое необходимое — и много чего дает другим. Благодаря ему существуют реки и облака, деревья, птицы, водоросли, земноводные, мы же подвергаем его риску. Созданные человеком системы очень далеки от экосистемы, постоянно поправляющей свое здоровье — мы берем и ничего не даем. Вырубка лесов может удовлетворить краткосрочные желания одного вида, но лишь за счет не менее законных потребностей мхов и пыжиков, лососей и елей. Я твердо уверена, что однажды, и очень скоро, мы наберемся смелости и придем к самоограничению, к смирению, начав жить подобно мху. В этот день мы возблагодарим лес и, может быть, услышим в ответ голос леса, благодарящего людей.